— Да, память у меня просто никуда…

«Танец»…

После первой встречи с Брендой-Мишель Харт позвонил и Гордону Поттсу, и Фредди Ланкастеру, чтобы проверить время, даты и места действия до десятых долей. Потом понадобилась еще добрая дюжина звонков, чтобы убедиться — полицейскими стукачами здесь и не пахнет. Бренда Дженнингс оказалась мелкой воровкой, которая, однако, никогда не сдавала своих сообщников. Знал Харт и о том, что его заказчица всего лишь воспользовалась чужой личиной.

Потом он назначил еще одну встречу, чтобы выяснить суть предстоящего дела.

Мишель рассказала, что слышала, как Стивен Фельдман интересовался, нельзя ли обменять старые бумажные деньги и серебряные сертификаты на новые банкноты федерального банка. Она стала изучать ситуацию и узнала про некоего торговца мясом, спрятавшего кучу наличных в своем загородном доме в пятидесятых годах прошлого века. Миллион долларов. Она поведала Харту, при каких обстоятельствах это произошло.

— Деньги действительно большие.

— Так и есть, Харт. Ну как, возьмешься?

— Рассказывай дальше.

— Вот карта той местности. Это частная дорога Лейк-Вью. А это национальный парк — прилегающая территория. Людей там практически не встретишь. А вот план дома.

— О\'кей… Дорога мощеная или проселок?

— Проселок… Слушай, Харт, мне отлично тебя характеризовали. Это верно? Тебя еще называют Умельцем.

Изучая карту, он рассеянно поинтересовался:

— Кто называет?

— Люди.

— Что ж, все верно. Я — умелец.

Харт ощущал на себе ее изучающий взгляд. Он тоже посмотрел ей в глаза. Она спросила:

— Могу задать тебе вопрос?

— Валяй, — сказал он, удивленно вскинув брови.

— Мне просто любопытно. Почему ты занялся такой работой?

— Она меня полностью устраивает, — просто ответил он.

Харт принадлежал к числу людей, которые не верят в психоанализ и не слишком стараются заглянуть себе в душу. Ты либо чувствуешь гармонию в своей жизни, либо нет, а потерю этого ощущения он считал самой большой из возможных ошибок.

«Боже! Да от одной только скуки подохнуть можно! Я бы точно сдох от нее. Мне нужно нечто большее, Бринн. А разве вам — нет?»

Мишель кивнула, словно в точности поняла, что он имел в виду, и другого ответа не ожидала.

— Действительно похоже на то, — сказала она.

К тому времени ему уже наскучило говорить о себе самом.

— Так. Какие возможны проблемы?

— В смысле?

— Я спрашиваю, насколько рискованна работа? Сколько там будет народу, есть ли у них оружие, далеко ли до полицейского участка? Дом стоит у озера. А остальные дома? В них живут?

— Это просто, как дважды два, Харт. Риска вообще никакого. Остальные дома пусты. Их там будет всего двое. И ни одного рейнджера из заповедника или полицейского на многие мили кругом.

— У них есть оружие?

— Смеешься? Они городские стиляги. Она юрист, а он соцработник.

— Значит, только Фельдманы, и никого больше? Это очень важно.

— Так меня информировали. И источник надежный. Только они двое…

— И никто не пострадает?

— Ни в коем случае, — подтвердила она. — Будь хоть малейший шанс пострадать, и я никогда не пошла бы на это.

И Бренда-Мишель ободряюще ему улыбнулась.

Огромные деньжищи, никто не пострадает. Звучало заманчиво. И все же он тогда сказал:

— Я дам тебе знать.

Харт отправился домой и тщательно проверил информацию, полученную от нее. Сидя за компьютером, он громко хохотал. Как и следовало ожидать, все подтверждалось. И он не мог себе представить, чтобы во всем мире нашелся полицейский, сумевший бы придумать такую ловушку. Они подбрасывали наркотики, предлагали сбыть краденое или обменять фальшивые деньги, но им бы и в голову не пришел сюжет, достойный триллера с Николасом Кейджем в главной роли.

Затем наступил «Большой день». Все вместе на угнанном «форде» они поехали к озеру Мондак. Он сам, Комптон Льюис и Мишель. Мужчины вломились в дом, и пока они держали Фельдманов на мушке, Мишель должна была зайти в кухню, связать им руки и допросить о спрятанных деньгах. Но вместо мотка клейкой ленты в ее руке оказался девятимиллиметровый компактный глок. Она прошла мимо Харта и хладнокровно застрелила супругов.

Среди наступившей затем звенящей тишины она как ни в чем не бывало вернулась в гостиную.

Харт изумленно смотрел на нее, стараясь осознать, что произошло.

— Какого хрена ты творишь? — испуганно спросил Льюис, который все это время рылся в холодильнике вместо того, чтобы исполнять порученное ему задание, — наблюдать за подъездом к дому.

— Не волнуйтесь, я знаю, что делаю. — И она вытряхнула на пол содержимое дипломата и рюкзака.

Мужчины в шоке не сводили глаз с трупов, решив, что она ищет ключи от потайной комнаты, сейфа или чего-то в этом роде. Харт же лихорадочно прикидывал, сколько статей уголовного кодекса им пришьют за только что содеянное. Предумышленное убийство шло под номером один.

А потом он заметил ее отражение — она приближалась к нему сзади, поднимая пистолет.

И инстинктивно отпрыгнул в сторону.

Бах!

Ему обожгло руку.

И он начал стрелять, но Мишель успела скрыться.

И только сейчас, лежа на волглых простынях, Харт до конца понял, что произошло на самом деле. Не было никаких спрятанных сокровищ. Мишель наняли, чтобы убить Фельдманов — странно, но Бринн, по-видимому, это даже не приходило в голову, судя по разговору в микроавтобусе.

По плану Мишель трупы Харта и Льюиса должны были остаться в доме у озера — тела двух козлов отпущения.

Харт не в силах был сдержать усмешки. Он привлек к делу Комптона Льюиса, чтобы тот сыграл роль, которую Мишель предназначала ему самому: роль страхового полиса, человека, принявшего на себя вину. Если бы ограбление переросло в перестрелку и кто-то в ней погиб, Харт пристрелил бы Льюиса и подставил его полиции как единственного грабителя. Именно поэтому он и остановил свой выбор на неудачнике, с которым прежде его ничто не связывало. И почти осуществил этот сценарий на автомагистрали. Собрав вместе Мишель, Бринн и девчонку, имея патрульную машину, чтобы сбежать, он готовился достойно завершить ночные приключения. Убил Льюиса и собирался пристрелить остальных из его «ЗИГа», когда ему помешали. И кто! Муженек Бринн!

«У меня есть связи, есть парни в моей банде да еще ты, ну, с твоим умением все спланировать и обдумать — из нас получилась бы отличная бригада».

«Эх, ты, недоумок несчастный, — думал Харт. — Ты и в самом деле поверил в это? А ведь ты был уже наполовину мертв, когда мы только в первый раз встретились — все тискал свою зеленую сережку да спрашивал, почему мы сидим в таком никудышном месте, где подают только кофе, а не в настоящем баре».

Уже засыпая, он снова подумал о Мишель. Из всех, на кого или против кого ему доводилось работать — а среди них были и жестокие наркобароны с Ямайки, и саутсайдские бандиты, и боссы организованной преступности по всему Среднему Западу, — эта хрупкая с виду, молодая рыжая девица оказалась самой опасной.

Оболочка женственности, оболочка беспомощности, оболочка безвредности — в этом коконе таился настоящий скорпион.

Его интересовали взаимоотношения двух женщин минувшей ночью. О чем такие разные люди могли говорить между собой? Бринн Маккензи явно не из тех, кого легко обмануть, но Мишель была прирожденной актрисой. Он вспомнил те, по меньшей мере странные минуты, которые провел в микроавтобусе вместе с Бринн.

«Значит, Мишель была другом семьи? И потому оказалась замешана во все это.

Вот что называется оказаться не в то время не в том месте. Нынче ночью это происходит постоянно».

Ловкач.

В доме Фельдманов Харт успел быстро открыть сумочку и прочитать имя на кредитной карточке. Мишель С. Кеплер, если он запомнил его верно. Возможно, инициал был другой: Мишель А. Там же могли лежать и водительские права, но тогда он не посчитал нужным взглянуть на них. Теперь следует разыскать ее, и, естественно, раньше, чем это сделает полиция. Она сдаст им его со всеми потрохами в одну минуту. Значит, в ближайшие несколько дней придется хорошенько поработать.

Но потом, подобно Комптону Льюису, Мишель померкла в его мыслях, и засыпал он с одним лишь образом перед глазами: он снова видел спокойный и уверенный взгляд помощника шерифа Бринн Маккензи, сидевшей перед ним на переднем сиденье микроавтобуса.

«Вы имеете право хранить молчание…»



Они вернулись из больницы в восемь вечера, предварительно заехав к соседям, чтобы забрать Джоуи. Бринн выбралась из машины первой и прямиком направилась к помощнику шерифа Джимми Барнсу, отмечавшему накануне свой день рождения. Лысеющий, краснолицый мужчина припарковал патрульный автомобиль на обочине напротив их дома. Он был задумчив и мрачен, как и все сотрудники управления шерифа округа Кеноша, — смерть Мюнса тому причиной.

Впрочем, это настроение разделяли многие обитатели Гумбольдта.

— К дому никто не приближался, Бринн, — сказал Барнс, приветственно помахав рукой Грэму. — Я на всякий случай сделал несколько кругов по окрестностям.

— Спасибо.

Бринн подозревала, что Мишель, кем бы она ни была на самом деле, уже далеко от их городка, но кто знает, как велика ее одержимость?

И могла ли она забыть, что Харту известна ее фамилия?

— Криминалисты обследовали ваш дом и собрали все необходимое. Я запер за ними.

— Они что-нибудь сказали?

— Нет. Ты же знаешь этих парней из полиции штата.

Если бы гильзы и пули, собранные в ее доме, не совпали с найденными у озера Мондак, это противоречило бы основным законам природы.

— Она ведь не была другом семьи? Солгала, верно? — спросил Барнс.

— Верно.

— А как твоя мама? Я слышал, с ней все будет в порядке?

— Ее жизнь вне опасности.

— Куда угодила пуля?

— В ногу. Останется в больнице еще на день-два. Ее там подлечат. Обычная терапия.

— Жаль, что так вышло.

Бринн пожала плечами.

— А сколько людей не доживают до терапии.

— Да, ей все-таки повезло.

«Если твоя дочь приводит в дом вооруженного убийцу, можно ли считать это везением?» — подумала Бринн.

— Ну, тогда спокойной ночи. Кто-то из наших будет время от времени проезжать мимо.

— Спасибо, Джимми. Завтра увидимся.

— Ты придешь на работу?

— Обязательно. Тебе не передавали для меня посылку?

— Ах, да, конечно! — Барнс потянулся назад и вручил ей тяжелый бумажный пакет.

Она заглянула внутрь — видавший виды служебный глок, две запасных обоймы и коробка винчестеровских девятимиллиметровых патронов.

Потом он подал ей официальную форму, и Бринн расписалась в получении оружия.

— Обойма полностью заряжена. Все тринадцать. Но ни одного в патроннике.

— Спасибо.

— Отдохни как следует, Бринн.

— Спокойной ночи. И с днем рождения!

Когда он уехал, она все же проверила обойму и дослала пулю в патронник.

Они вошли в дом.

Поднявшись наверх, Бринн заперла пистолет в сейф и вернулась в кухню.

Джоуи уже поел — соседи накормили его пиццей. Он шатался по комнатам, разглядывая отверстия, оставленные пулями, пока Бринн не остановила его.

Потом она долго стояла под душем, под самой горячей водой, какую только могла вытерпеть, и, просушив волосы полотенцем, завязала их сзади. Шуметь феном ей не хотелось. Она сменила бинт на лице, надела свитер и спустилась вниз, где Грэм разогревал оставшиеся с вечера спагетти. Голода Бринн не чувствовала, но понимала, до какой степени за последние двадцать четыре часа истощила свой организм. Он мог попросту взбунтоваться, если не дать ему пищи, и как можно скорее.

Они перешли в столовую и некоторое время ели молча. Потом она откинулась на спинку стула и посмотрела на этикетку своей пивной бутылки, вдруг заинтересовавшись, как в природе выглядит хмель.

Потом обратилась к Грэму:

— О чем ты думал?

— В смысле?

— Мне показалось, в больнице ты хотел что-то сказать.

— Уже не помню.

— Уверен? А, по-моему, должен помнить.

— Может, что-то и хотел. Но давай не будем сейчас. Уже поздно.

— Мне кажется, время самое подходящее. — Она словно бы шутила, но говорила вполне серьезно.

Джоуи спустился вниз и переключал телевизор с канала на канал, сидя на зеленом диване в гостиной.

Грэм выглянул в дверной проем.

— Джоуи, отправляйся наверх читать. Никакого телевизора.

— Всего десять ми…

Бринн хотела вмешаться, но Грэм уже вышел в гостиную. Она не расслышала, что он сказал.

Телевизор выключили, и Бринн краем глаза увидела, как ее недовольный сын поднимается по лестнице.

«Что за дела?»

Ее муж снова уселся за стол.

— Давай же, Грэм, выкладывай. — Они редко обращались друг к другу по именам. — Что случилось. Скажи наконец.

Грэм подался вперед. Он явно мучительно обдумывал что-то и в конце концов спросил:

— Ты знаешь, как именно поранился вчера Джоуи?

— Ты про скейтборд? У школы?

— Это произошло не у школы. И упал он не с трех ступенек возле стоянки. Он занимался фальтингом. Тебе известно, что это такое?

— Разумеется, я знаю. Но Джоуи никогда не стал бы…

— А почему? Почему ты в этом так уверена? Ты же ни о чем понятия не имеешь.

В ее глазах читалось удивление.

— Так вот, он занимался фальтингом. Мчался на скорости в шестьдесят или семьдесят миль, прицепившись к грузовику на Элден-стрит.

— Как, на шоссе?!

— Вот именно. И этому занятию посвятил весь день.

— Но это же невозможно.

— Какие у тебя основания так говорить? Его там видели. Звонил мистер Радитцки. Джоуи прогулял школу. И подделал твою подпись на записке.

Теперь, когда ужасы прошлой ночи уже не переживались так остро, эти новости по-настоящему шокировали Бринн.

— Подделал подпись?

— Забежал с утра в школу. А потом сразу ушел и уже не возвращался.

Неужели это правда? Она подняла взгляд к потолку. В самом углу чернело оставленное пулей отверстие. Маленькое, словно муха. Пуля прошла там насквозь.

— Я даже не могла себе представить. Придется поговорить с ним.

— Я пытался. Он ничего не хочет слушать.

— Иногда он бывает таким.

— Но он не должен быть таким, — хрипло сказал Грэм. — Это не оправдание. Он продолжал упорно мне врать, и я запретил ему кататься на доске целый месяц.

— Ты так уверен… — Ее первой реакцией было защитить сына, поставить под сомнение объективность мистера Радитцки, выяснить, кто был свидетелем, устроить расследование… Но она просто замолчала.

Грэм заметно напрягся и ссутулил плечи.

Он еще не закончил.

И он не собирался щадить ее. Она сама напросилась на это.

— И еще та драка, Бринн. Помнишь, в прошлом году? Ты сказала мне, что парни просто немного потолкались, и все. Но мистер Радитцки говорит, все было иначе.

— Тот мальчишка — настоящий хулиган. Он…

— …Всего-навсего дразнил Джоуи. Может, и обидел его, но словесно. А Джоуи избил парня очень сильно. На нас собирались подавать в суд. Об этом ты умолчала.

Она снова прикусила язык. Потом произнесла:

— Я просто не хотела, чтобы узнал весь город. Пришлось кое на кого надавить. Конечно, это не очень-то красиво с моей стороны. Но я не могла поступить иначе. Я хотела защитить его.

— Он уже не маленький, Бринн. Ты слишком избаловала Джоуи. Его спальня — просто выставка дорогих вещей.

— За все, что ему куплено, я платила сама. — Она тут же пожалела об этих злых словах, заметив, как расстроился Грэм. Деньги, конечно же, здесь ни при чем.

— Я считаю, что вседозволенность дурно влияет на него. Тебе ни к чему проявлять излишнюю строгость. Но иногда следует сказать ему «нет». И наказать, если он тебя не слушается.

— Я наказываю его.

— Нет, не наказываешь. Это выглядит так, словно ты ему чем-то обязана, будто чувствуешь какую-то вину перед ним и расплачиваешься за нее. Почему так происходит, Бринн?

— Ты делаешь из мухи слона. Честное слово. — Она улыбнулась, хотя сердце обдало тем же мертвящим холодом, который сковал ее, когда темная, ледяная вода озера Мондак наполнила машину. — Его школьная драка — это… В этом мы можем разобраться сами. Джоуи и я.

— Вот, Бринн! В том-то и проблема. Разве ты не понимаешь? Все дело как раз в этом. Ничто не касается всех нас. Всегда только тебя и Джоуи, а я остаюсь в стороне.

— Это неправда.

— Неужели? Тогда что такое вот это все? — Он жестом обвел их дом. — Это для нас троих, для всей нашей семьи? Или только для тебя? Тебя и твоего сына?

— Конечно, для всех нас, Грэм. — Она старалась смотреть ему в глаза и не могла.

«Больше никакой лжи между нами, Бринн…»

Но так было с Хартом. Так было с Кейтом… А ведь Грэм — другой. «Это же неправильно, — подумала она. — Быть до конца честной с негодяями, а хорошим людям лгать и пренебрегать ими».

Он потянулся. Она заметила, что бутылки с пивом остались на три четверти нетронутыми.

— Ладно, забудь об этом, — сказал Грэм. — Пойдем спать. Нам обоим нужен отдых.

— Когда? — вдруг спросила она.

— Что «когда»?

— Когда ты уйдешь от меня?

— Бринн, на сегодня достаточно, — рассмеялся он. — Мы вообще не разговариваем. По крайней мере, о серьезных вещах. А теперь вдруг не можем остановиться. И почему-то именно после такой ночи. Мы оба выбились из сил. Давай отдохнем и придем в себя.

— Когда? — повторила она вопрос.

Грэм потер глаза. Сначала один, потом оба. Опустил руки, разглядывая глубокую царапину, полученную этой ночью в лесу. Кожу, ободранную о колючку или острый камень. Он казался удивленным.

— Не знаю, — наконец ответил он. — Через месяц, через неделю. Не знаю.

— Я чувствовала, что к этому идет, — вздохнула она.

— Чувствовала? — Его удивление, казалось, возросло многократно. — Как ты могла что-то чувствовать? Я сам впервые подумал об этом только прошлым вечером.

Бринн не поняла, что он имеет в виду, и прямо спросила:

— Кто она?

— О ком ты?

— Ты знаешь, о ком. О той женщине, с которой у тебя роман.

— У меня нет никакого романа. — Голос звучат обиженно, словно ему нанесли совершенно незаслуженное оскорбление.

Несколько секунд она колебалась, но затем решила продолжить и резко сказала:

— Как насчет игры в покер в баре «Джей-Джей»? Иногда ты действительно там бываешь, но не всегда.

— Так ты шпионила за мной?

— Ты лгал мне. Я это чувствовала. Мне за такие вещи платят, если ты забыл.

Врать он не умел совершенно.

«В отличие от меня».

Теперь он злился, но ее больше встревожили нотки презрения, прозвучавшие в его голосе.

— Так что ты сделала? Установила жучок в мою машину? Попросила коллег проследить за мной?

— Я увидела вас однажды. Совершенно случайно. У входа в мотель «Албемарль». А потом, да, проследила за тобой. Ты сказал, что едешь играть, а сам отправился туда снова…

Она всхлипнула.

— Какого черта ты смеешься, Грэм? Ты разбил мне сердце!

— Чтобы разбить кому-то сердце, надо для начала хотя бы завладеть его кусочком. А у меня ничего нет, Бринн. Ты не дала мне ни грана. За все это время.

— Это неправда. И тем более не оправдание для измены.

Он медленно покачал головой.

— Ах, вот ты о чем… Измена… А ты хоть раз пыталась поговорить со мной? Присесть рядом и сказать: «Дорогой, по-моему, у нас возникла проблема. Я волнуюсь. Давай обсудим ее. Может, нам вместе удастся найти решение?»

— Я…

— Ты еще не знаешь, но твоя матушка рассказала мне, что натворил Кейт. Что он сделал с твоим лицом. Боже! Насколько же многое это объясняет, была моя первая мысль. Как мог я сердиться на тебя? Но потом понял, что имел на это полное право. Более того, обязан был на тебя злиться. Потому что рассказать обо всем должна была ты сама. Я заслужил твое доверие.

Бринн много раз готовилась сказать ему правду. Но вместо этого придумала ерундовую версию об автомобильной аварии. «Но как я могла ему все это преподнести? — подумала она. — Что некто пришел в ярость и избил меня? А я месяцами ревела после этого в подушку? И меня передергивало при звуке его голоса? Что я была беспомощна, как малолетний ребенок. Стыдилась своего страха уйти от него — просто взять Джоуи в охапку и выйти за порог навсегда».

Что мне было страшно. Что я проявила слабость.

И моя нерешительность повлекла за собой гораздо более страшные последствия.

Кейт…

Но даже сейчас ей было бы трудно в точности описать ему, что произошло. И именно в этом, понимала Бринн, таился ключ к преступлению, которое она совершила по отношению к Грэму, к ним обоим: в ее молчании, в этой неспособности все высказать. Однако в то же время она сознавала: даже если ключ найден и теперь она отыщет нужные слова, время упущено. Это как обнаружить решающие улики в деле об убийстве и узнать, что преступник успел умереть своей смертью.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Но все же ты…

Бринн замолкла, увидев, что он достал из кармана брюк бумажник и роется в нем. Она наблюдала за ним, с преувеличенной тщательностью ощупывая бинт на щеке.

Господи, неужели он сейчас достанет фото своей любовницы?

Но он подал ей лишь маленький белый прямоугольник бумаги.

Бринн поневоле скосила взгляд — повязка мешала читать правым глазом, которым она видела лучше.

Рельефными буквами на карточке значилось:

«Сандра Уэйнштейн, доктор медицины. Частная практика. Авеню Албемарль, дом 2942, кабинет 302, Гумбольдт, штат Висконсин».

Ниже от руки было приписано: «Пятница, 17 апреля, 19 час. 30 мин».

— Так она… — начала Бринн.

— Психоаналитик. Терапевт… Проще говоря, мозгоправ.

— И, стало быть…

— Ты видела нас около мотеля, Бринн, а не внутри. Она работает в офисном здании, расположенном рядом. Обычно по вечерам я бываю ее последним пациентом. Поэтому иногда мы выходим на улицу вместе. В один из таких моментов ты нас и заметила.

Карточка хрустнула в пальцах Бринн.

— Позвони ей. Сходи на прием. Я позволю ей рассказать тебе обо всем. Пожалуйста, поговори с ней. Помоги мне понять, почему ты любишь свою работу больше, чем меня. Почему тебе приятнее проводить время в патрульной машине, а не дома. Помоги мне стать хорошим отцом для твоего сына, к которому ты меня не подпускаешь. И зачем ты вообще вышла за меня замуж? Быть может, вдвоем вы сумеете в этом разобраться. Я, как ни стараюсь, не могу.

Бринн сбивчиво попыталась защититься:

— Но почему же ты ничего не сказал мне? Почему не попросил сходить с тобой? Я бы согласилась!

Она верила, что говорит правду.

Грэм поник головой, и Бринн поняла, что задела его больное место — так кончик ее языка бередил десну выбитого дробью зуба.

— Я и должен был это сделать. Сандра постоянно предлагает. Я собирался несколько раз, но не смог себя заставить.

— Но почему?

— Меня пугала твоя возможная реакция. Ты могла решить, будто наша семья не состоялась и я слишком многого от тебя требую, боялся, что уйдешь. Или, по своему обыкновению, возьмешь все под контроль, и я перестану понимать, на каком я свете… И мне самому начнет казаться, что никакой проблемы не существует, — пожал он плечами. — Да, я должен был тебе рассказать об этом. И не мог. Но послушай, Бринн, время упущено. Ты — это ты, а я — это я. Яблоко и апельсин. Мы слишком разные. Так что расстаться лучше для нас обоих.

— Но ведь на самом деле еще не поздно. Не суди по последней ночи… Это был… Это был просто кошмарный сон.

Неожиданно для нее Грэм вспылил. Отшвырнул свое кресло и поднялся. Пивная бутылка упала, залив пеной тарелку. Добряком по натуре овладел гнев. Бринн внутренне сжалась, вспоминая вечера с Кейтом. Ее ладонь дернулась к подбородку, хотя она знала, что Грэм никогда не поднимет на нее руку. Жест самозащиты вышел непроизвольным. Она не сводила с него глаз, словно вновь видела перед собой волка, таившегося в заповеднике.

Она понимала, что злость его обращена не на нее. А только на самого себя.

— Но мне приходится судить именно по прошлой ночи. Она и стала решающей, Бринн. Прошлой ночью я…

«Не это ли он сказал чуть раньше? Что не думал об уходе до прошлой ночи. Как это понимать?»

— Что ты имеешь в виду?

— Эрик… — Он словно выдохнул это имя.

— Эрик Мюнс?

— Он погиб из-за меня.

— Из-за тебя? Нет-нет, это не так. Мы все знали, как он беспечен. Что бы с ним ни случилось, ты не имел к этому никакого отношения.

— Вот именно, что имел! Я и был единственной причиной его смерти.

— О чем ты?

— Я использовал его… — Четко обрисованный подбородок Грэма задрожал. — Я знаю, вы все считали Мюнса безответственным ковбоем. Прошлой ночью никто не хотел отправиться на поиски в сторону хайвея. Но я-то чувствовал, что именно туда ты и пойдешь. И тогда я сказал Эрику, что, если он хочет настоящего дела, ему следует поехать со мной. Потому что преступники выйдут туда же.

Грэм помотал головой.

— Я словно бросил охотничьей собаке ее любимую кость… И вот теперь он мертв по моей вине. Потому что я полез туда, куда не следовало. И как мне жить с этим бременем на душе?

Бринн потянулась к нему, но он отстранился от ее руки. Тогда она откинулась на спинку кресла и спросила:

— Тогда почему, Грэм? Почему ты приехал туда?

Он холодно усмехнулся в ответ.

— Ты же знаешь, Бринн. Я зарабатываю на жизнь, сажая кустики и цветочки. Ты ходишь при оружии и участвуешь в бешеных погонях. Я вечером хочу сидеть у телевизора — ты же предпочтешь этому изучение какого-нибудь новейшего детектора наркотиков. Я не могу состязаться с твоей полной приключений жизнью. И уж точно не в глазах Джоуи… А прошлой ночью я сам не понял, какой дьявол обуял меня. Быть может, где-то в глубине моего естества тоже сидит эдакий лихой стрелок. Я хотел доказать себе, что тоже что-то могу. Но все обернулось фарсом. Все, чего я добился, это послать на смерть другого человека… Мне нечего было там вчера делать. Да и здесь мне делать нечего. Ты не любишь меня, Бринн. И уж точно во мне не нуждаешься.

— Нет, милый, это не так…

— Это так, — прошептал он и поднял ладонь вверх. Жест означал: довольно, разговор окончен.

Он взял ее руку и мягко стиснул.

— Нам надо поспать.

Когда Грэм ушел наверх, Бринн в рассеянности принялась промокать разлитое пиво бумажной салфеткой, пока та не распалась на мокрые комки. Тогда она взяла кухонное полотенце и завершила начатое, другим краем смахивая набежавшие слезы.

Затем она услышала, как он снова спускается. Подушка и одеяло в руках. Даже не взглянув в ее сторону, он постелил себе на зеленом диване и закрыл дверь гостиной.



— Все сделано, мэм.

Маляр жестом обвел приведенные в порядок стены и потолок в гостиной.

— Сколько я вам должна? — Бринн осмотрелась по сторонам, словно ее чековая книжка витала в воздухе где-то рядом.

— Сэм вышлет счет. Вы человек надежный. Мы вам доверяем. — Он указал на ее мундир помощника шерифа, улыбнулся, но потом лицо его стало серьезным.

— Похороны назначены на завтра? Я имею в виду помощника Мюнса?

— Да, на завтра.

— Сожалею о постигшей его кончине. Мой сын отделывал ему гараж. Говорит, Мюнс был с ним очень обходителен. Не все клиенты такие. Он угостил его холодным чаем… Очень жаль.

Она только кивнула в ответ.

Когда мастер уехал, она еще какое-то время продолжала оглядывать ровные стены. От следов девятимиллиметровых пуль ничего не осталось. Надо бы развесить по местам фотографии, но сейчас у нее на это не хватит энергии. В доме царила совершеннейшая тишина.

Она просмотрела список предстоящих дел — кому-то следует перезвонить, проверить кое-какие догадки, с кем-то побеседовать. Дважды звонил некто Эндрю Шеридан. По работе он был связан с Эммой Фельдман, и его крайне волновала судьба документов, найденных в ее доме на озере Мондак. «Интересно, что за документы?» — подумала она. Был звонок из офиса прокурора штата, куда обратилась пара из перевернувшейся на магистрали «тойоты», собиравшаяся судиться. Поступила жалоба и от владельца дома номер два по Лейк-Вью. На аммиак, бесповоротно погубивший пол в ванной комнате, и, конечно, на многочисленные пулевые отверстия. С нее требовали рапорт о том, что произошло. С этим она протянет как можно дольше.

С наружных ступенек донеслись чьи-то шаги.

Грэм?

Стук в дверной косяк. Она поднялась, чтобы открыть.

— Вижу, звонок у тебя не работает. — Это был Том Даль.

— Эй, привет! Милости просим.

Шериф зашел в дом. Он заметил только что обновленные стены, но ничего не сказал.

— Как чувствует себя твоя мама?

— С ней все в порядке. Немного раздражительна, знаешь ли. — Бринн мотнула головой в сторону соседней комнаты. — Мы устроили ей спальню на первом этаже. Сейчас она как раз спит.

— А! Тогда мне не стоит орать так громко.

— Ей прописали такие пилюли, что с ними она проспала бы и шумную вечеринку.

Шериф сел и потер ногу.

— Знаешь, мне понравилось, как ты это сформулировала. О двух убийцах: «брошенные тела». Прекрасно описывает ситуацию.

— Есть хоть какие-то новости, Том?

— Должен признать, новостей немного. Застреленного преступника звали Комптон Льюис. Жил в Милуоки.