Ханна закатила глаза и уперлась ногами в край крыши, а Нина шагнула в пустоту. Ханна крякнула, но веревку не выпустила. А затем стала медленно спускать Нину вниз.

— О! Это интересно.

— Вы завпост?

Первые два окна, которые она нащупала, оказались крепко заперты, а вот третье поддалось, и она ввалилась внутрь, с глухим стуком рухнув на покрытый ковром пол. Она оказалась на лестнице. Сначала она потеряла ориентацию, но потом спустилась на этаж и вскоре уже стояла у двери в кабинет Брума. На этот раз ключа у нее не было. Слишком рискованно было воровать его снова, поэтому она решила просто взломать замок. К ее стыду, это заняло у нее довольно много времени. Ей показалось, что она слышит над ухом смех Каза Бреккера. «Заткнись, Бреккер. Поговорим, когда ты наконец-то подстрижешься по-человечески». Хотя, может быть, он уже подстригся. Она надеялась на это, хотя бы ради Инеж.

— А как вы догадались?

Нина точно не знала, все ли дрюскели ушли в лес или кого-то оставили здесь, и не собиралась это выяснять. Она пошла прямо к двери, ведущей в камеру Опьера, заранее приложив палец к губам, чтобы призвать его хранить молчание.

— Ну, я же немного военный разведчик. Положение обязывает.

Камера оказалась пустой. И безупречно чистой. На мгновение Нину охватил жуткий страх, что она все это выдумала и что никакого Опьера здесь вовсе не было.

— Нет. Я актер.

— А выглядите как завпост.

— Вы мне льстите… А как ваша фамилия?

«Я знаю, что я видела». Так где же он был? Неужели его куда-то перевели после пропажи писем? Нет, если бы Брум узнал о пропавших письмах, он бы усилил охрану сектора. И он ни за что не убил бы Опьера, фьерданцы не стали бы разбрасываться такими козырями.

— А зачем вам?

— Видите ли, тот период, вот как раз семьдесят восьмой, там годом раньше, годом позже, занесен в наши святцы. Время легенд. Вы тут с товарищами такое творили, что даже после Третьей мировой войны новое поколение актеров все помнит.

Нужно было выяснить, куда его перевели. И времени у нее было немного.

— Скажите, а что, никто не уцелел из тех?

— Совсем никто. Когда балтийские народы отвергли нас, когда флот и армия имитировали уход, то нас-то вывели. Я имею в виду театр. Меня там, естественно, еще не было. А только вывели не в Питер. В дыру одну. Ну, народ разбежался, многие остались в республике врагов. Квартиры, другое там всякое. Опять же в агит-поездке на фронт многие накрылись.

Нина пролистала документы на столе Брума, следя за тем, чтобы все оставалось на своих местах. Здесь должен быть какой-нибудь приказ о переводе, переписка на тему нового места заключения столь ценного пленника. Она видела обычные планы и карты и какой-то набросок из пересекающихся парабол рядом с длинными строками уравнений. Оружие? Подпись сверху гласила: Hajefetla. Певчая птичка. Там же были модели нового шлема, что-то вроде модификации винтовки, морское судно.

— Как, то есть, накрылись?

— А так. В плен попали. Где их теперь искать? Так что по комсомольскому набору пришли молодые, вихрастые, звонкие. Второй раз в истории. Тогда, как помните хладные воды Балтики, германец наступал…

Нина колебалась. Карты, планы – еще больше трагедий на подходе? Если бы только она поняла, какие цели увидела тогда на столе Брума, она смогла бы предупредить Зою и короля Николая о грядущем ударе. Она могла бы спасти сотни жизней. Но если она украдет эти планы, Брум поймет, что кто-то побывал в его кабинете. Была большая вероятность, что агенты Рингсы в Ледовом Дворе будут скомпрометированы, не успев осуществить все задуманные планы, да и Ханна окажется в серьезной опасности. Нина решила сообщить обо всем, что запомнит, связным Рингсы, но пока нужно было сосредоточиться. Времени у нее было немного, и потратить его следовало на поиски Магнуса Опьера.

— Германец больше не будет наступать никогда. Не может одна советская республика наступать на другую.

И тут она заметила странное слово: Rëvfeder. Старый лис.

— А вы где воевали?

— Начал в Латвии. Потом Польша. А там на два года чешские равнины. Окопы, аэропланы. Ну, все как всегда.

Нина пробежала глазами по листу, и это оказался вовсе не приказ о переводе. Это был отчет о побеге. Магнусу Опьеру удалось каким-то чудом выбраться из своей камеры, из сектора дрюскелей и, наконец, из Ледового Двора – и прихватить письма королевы Татьяны с собой. «Что ж, спасибо, что взял вину на себя, Магнус». Следующая строчка отчета заставила желудок Нины сделать кульбит – кусок чего-то похожего на заостренную кость был найден в замочной скважине двери в камеру Магнуса Опьера.

— А сейчас что?

Нина вспомнила, как он хватал ее за руки, умоляя освободить его. Она-то решила, что это отчаяние, а похоже, все это было лишь притворством. Неужели Магнус Опьер, самый ценный и важный пленник во Фьерде, действительно сбежал из Ледового Двора?

— А сейчас на излечении. В военно-медицинской.

— Кормят-то ничего?

«Изворотливый мерзавец. Вот уж точно, старый лис». Он стащил один из ее костяных дротиков и использовал его, чтобы взломать замок своей клетки. Если бы ей понадобились еще какие-нибудь доказательства того, что Опьер – отец Николая, то они были налицо.

— А чего ж плохого? А вот вчера даже ананас давали. Мир на коленях, экономика возрождается.

И где же он был теперь? Нина не знала и не имела возможности выяснить. Нужно связаться с Рингсой и передать эти сведения в Равку. На данный момент она больше ничего не могла сделать. В отчете звучали предположения, что он мог вернуться в свой дом к северу от Джерхольма, чтобы встретиться с дочерью, или в Эйлинг, где были пришвартованы некоторые его корабли. Отчет утверждал, что у него нет никаких средств. «Он не мог купить билет на корабль. Он не мог рассчитывать, что ему удастся пересечь границу с Равкой. Повторный захват цели, – как утверждалось в отчете, – был лишь вопросом времени».

— А что, если нам по рюмочке? Здесь есть одна комнатенка. Офис один. Вы правильно заметили. Я тут сейчас и за завпоста, и за осветителя.

Нина задумалась. Магнус Опьер не принадлежал к аристократам. Он всего добился сам, став корабельным магнатом с наработанными за годы жизни связями и знакомствами, а также налаженной сетью производства парусных судов. А еще он был отцом Николая Ланцова. Возможно, у него не было денег, но раз он сумел выбраться из Ледового Двора, на отсутствие изобретательности ему явно жаловаться не приходилось.

— О! А регулятор здесь порядочный?

Звук, донесшийся со двора внизу, положил конец Нининым раздумьям. Ворота открывались. Неужели дрюскели вернулись так быстро?

— Так себе. На двадцать ручек. А куда больше? Вот с лампами напряженка. Киловаттных почти не осталось. Но это дело наживное.

Она сунула отчет назад к документам на столе и поспешно покинула кабинет, убедившись, что дверной замок закрыт. Кабинет Брума остается в том же состоянии, в каком тот его покинул.

— А что, если мы в регуляторной по рюмочке? Это как?

Нина стала спускаться по лестнице, но услышала голоса внизу. Проклятье.

— А почему нет? Вот ключ. Идите пока. Найдете, надеюсь?

Она кинулась назад тем же путем, каким пришла, и неслышной тенью заметалась по коридору, дергая дверные ручки одну за другой и вознося молчаливые молитвы, чтобы хоть одна оказалась открытой.

— Если не очень высокие ступеньки. По ногам стреляли, собаки.

И вот одна из ручек повернулась. Она скользнула в комнату и прикрыла за собой дверь с щелчком, который эхом раздался в ее ушах.

— Нет, нет. Там нет ступенек. Идите.

– Что ты здесь делаешь?

Из амбразуры регуляторной будки я видел сцену, где только дежурное освещение, где собирают «Оптимистическую», а рядом уже хлопотал с закусками завпост…

Она резко обернулась. Перед ней стоял Йоран в своем черном мундире, с яростью на лице и прищуренными в подозрении глазами. Должно быть, сегодня принца охранял кто-то другой.

— Ну а что, к примеру, вам известно про Петруху?

Мысли Нины бешено, словно вспугнутые птицы, заметались в голове, вызывая панику.

— Ха! Про Петруху известно нам всякое. Но хотелось бы от вас, из первых рук, от главных лиц. Жаль, некому стенографировать.

«Ты правда собираешься это сделать?» Она не успела даже задуматься, как губы словно сами по себе выпалили:

— Ну, что ж… Как бы это в двух словах, с сарказмом и иронией?

– Коммандер Брум велел мне встретиться с ним здесь.

— Вы вот рюмочку, и сразу сообразите…

Теперь она снова была Милой, заламывающей пальцы и кусающей трясущиеся губы.

— Ну, начнем, пожалуй. Излучайте свет. Подойдет? В смысле света? «Излучающий свет».

Рука Йорана зависла над пристегнутым к поясу хлыстом.

— Чудесно, чудесно.

– Коммандер ни за что бы не осквернил эти комнаты присутствием женщины.

— Значит, так. Глава первая…

Нина поудобнее перехватила дротики в рукавах. Она не хотела убивать Йорана, но сделала бы это, появись в том нужда. Труднее всего было бы заставить его смерть выглядеть как несчастный случай. Тело его было здоровым, не тронутым смертельными недугами и хворями, которые мог бы использовать Нинин дар.

«Излучающий свет»

– Мне нечем гордиться, – сказала она, и глаза ее как по заказу наполнились слезами. – Я знаю, на что согласилась.

Осветитель городского театра «Голос» Петруха долгов не отдавал. Служащий завода «Акведук» Клочков никогда денег в долг не давал. И вот-однажды они встретились.

Йоран скривился. Рядом с принцем Расмусом он никогда не показывал эмоций, и теперь злость заметно изменила его лицо, превращая его в жестокого охотника на ведьм, которым он и являлся.

– Он сказал, что вернется рано, – продолжила она. – Но вместо него вернулись остальные.

Клочков был хорошим специалистом, а за воротами завода, дома, лелеял свою ячейку общества и свою часть экологической ниши. Родители его были живы, жили себе в тысяче километров на восток, в своем домике. Жена Клочкова была сиротой. Даже квадратные метры жилой площади были припасены им впрок. Ровная же линия жизни неумолимо вела его в соответствии с книгой судеб, в которую он не верил, однако ко встрече с бытовым мерзавцем Петрухой.

– Я не знаю, какую игру ты ведешь, но коммандер определенно об этом услышит.

— Брошу все, отращу себе бороду и бродягой пойду по Руси, — говаривал Петруха-старший, то есть Петрухин родитель, — жди, пацан, с машиной.

– Он показал мне путь через ледяной ров, – сказала Нина, позволив дротикам скользнуть между пальцами.

Возвращался он всегда истаскавшимся до последней нитки и с совестью, не отягощенной автомобилем. Однажды, впрочем, Петруха-старший не вернулся. Только его и видели. Изредка приходили почтовые открытки: Бухта Золотой Рог. То из Казани, судя по почтовому штемпелю, то из Подольска. Открытки были одинаковыми, но каждый раз все неопрятней, очевидно, родитель однажды раздобыл их десяток-другой, да так и пользовался.

От этих слов Йоран опешил. Секрет тайного моста не был известен никому, кроме дрюскелей.

Однажды Петруха-младший женился.

– Этого не может быть.

— Она была очень грамотна в любви, — оправдывался он после.

Придется как следует прицелиться. Два дротика в уголки глаз, чтобы прошли прямо в мозг. Она сможет извлечь их перед уходом и, если повезет, сведет всю грязь и кровь к минимуму. Выглядеть будет так, словно с ним случился припадок.

Мечтая купить аппаратуру для воспроизведения магических мелодий, текстов к этим мелодиям и прочих чудес чужой эстрады, чтобы слушать все это после работы, он решил скопить тыщи две. Деньги складывал в столешницу, под тонкую пачку открыток от папани. И вот однажды, вернувшись из храма искусств, злой, чему виной был повышенный электромагнитный фон и блуждающие токи, Петруха обнаружил супругу в приятной новой шубе и еще более приятном новом белье. С тех пор никакие деньги у Петрухи не задерживались, и деление денег на свои и чужие, а тем более общественные, он так же искренне считал иллюзорным.

Нина шагнула влево, переместившись так, чтобы свет падал прямо на лицо Йорана и помогал как следует прицелиться, – и застыла.

– Это же мощи.

Раскусив, что грамотность понятие относительное, Петруха решил расторгнуть законный брак. После развода пара все же осталась в одной комнате, высокие потолки которой можно было бы призвать в свидетели, но… Диванов теперь тоже стало два. Почему так вышло? Насчет этого Петруха хранил сумрачную тайну. Но жить стало гораздо веселее. То он сам приводил на свою половину подружку, то его бывшая половина рыцаря. Мать Петрухи жила в другой и последней комнате этого странного дома, а ее личная жизнь никого не касается.

Кости, разложенные на алтарном покрове, разместились на крышке сундука с одеждой. Доска с грубо вырезанным знаком солнца была прислонена к стене.

Впрочем, вся компания в разном количестве, составе и в самое непредсказуемое время суток встречалась на кухне, где наиболее статистически вероятной пищей являлись фабричные пельмени. Про деньги здесь говорить считалось совершенно неприличным.

Йоран попытался спрятать открывшуюся ей картину своим телом, но было слишком поздно.

Как мы видим, стечение обстоятельств было таково, что если Петруха мог когда-нибудь стать бытовым мерзавцем, то он им стал. И при первой же возможности.

– Это алтарь, – выдохнула Нина. – Святым. Так вот почему ты сегодня не с принцем. Ты пришел помолиться.

У всякого, даже самого передового гражданина бывают неприятности, и как-то вышло, что неприятности, произошедшие с Клочковым, совпали с его знакомством с Петрухой и размышлениями о смысле жизни. И как-то само собой вспомнилось, что в далекой юности он пытался пополнить мировую сокровищницу искусства собственными поделками, которые выпиливал из отличной фанеры лобзиком.

Йоран ничего не отрицал. Он стоял, пригвожденный к месту, как животное, застывшее в предчувствии опасности. Хотя сам и наполовину не осознавал ее серьезности. Она могла убить его прямо сейчас. Быстро. Легко.

Довольно долго Клочков денег Петрухе не давал. Но как-то раз, когда летний вечер медленно и печально исчезал и рестораны приморского города открыли двери, выпуская расплатившихся по счетам граждан, возле подъезда, в котором находилась заветная дверь в квартиру Клочкова, остановилось такси, и Петруха радостно позвонил.

– Чьи это кости? – Она старалась говорить как можно мягче, спокойнее, словно спрашивала, что он вчера ел на ужин, а не какую именно ересь принес в стены Ледового Двора.

— Брат! Как давно я не видел тебя. Друг мой. Одевайся. У меня столик в «Рыбаке». Небольшой «колпак» на ночь. По рюмке ликера.

Йоран открыл рот. Она заметила, как дернулся его кадык, словно слова с боем прорывались наружу.

Клочков в общем-то не возражал, но облачаться в костюм медлил.;

— У меня такси, брат. Поспешай. Столик… Поспешай, стоик, у нас столик. Скоро закроют. Рюмка ликера… Отличный тминный ликер. — И Клочков решился.

– Алины, – просипел он. – Я… я купил их в Джерхольме. Я знаю, что они скорее всего фальшивка, но…

Потом они долго ехали, и, выходя из такси, Петруха сказал: «Вот черт. Бумажник в пиджаке. Там, наверху. Я отдам после».

– Но они дарят тебе утешение.

Петруха быстро ушел во чрево зала и облачился в пиджак. Клочков редко бывал в ресторанах и не задумывался о том, как можно оставлять пиджак с бумажником в одиннадцать вечера в зале. Пиджак же, естественно, лежал в залоге. Вернее, висел в подсобке. Потом они беседовали примерно час, за бутылочкой «тминного». Когда бутылочка вышла, правдивый Петру-ха вышел покурить, а так как Клочков был некурящим, он остался за столиком. Потом кто-то сказал: «Дорогие гости! На сегодня наша программа окончена. Рады были видеть вас. Приходите завтра». Музыканты стали чехлить гитары, подошла официантка, и Клочков расплатился по счету, так как всегда носил с собой десяточку-другую В счет, естественно, вошло все, что откушал Петруха за вечер. Потом Клочков вышел в холл, но там Петрухи не было. Не было его и на улице.

Утром Петруха объявил, что встретил вчера в курилке совершенно необыкновенную женщину, что нельзя было медлить, спросил, сколько он должен, похлопал себя по лбу, посмотрел совершенно чистыми глазами, сказал, что отдаст сегодня же вечером, что непременно внесет, и исчез примерно на неделю. Как ни любил теперь Клочков искусство, как ни сочувствовал своему новому товарищу — больше двух, а может быть, трех раз он на этот трюк не попался.

Люди по всей Равке, а теперь, похоже, и по Фьерде, хранили мощи, предположительно принадлежавшие святым. Фаланги пальцев, позвонки, обрывки древних одеяний. С помощью своего дара Нина могла видеть, что кости, купленные Йораном, не человеческие.

Потом был день, на исходе лета, вся художественная элита города разбрелась по своим жилищам и норам, а Клочков, не будучи членом элиты, тем не менее тоже находился дома, горевал, слушая программу «Маяк», для тех, кто не спит. «До свиданья лето, до свидания», — пелось как бы специально для Клочкова. Именно в этот Лиг под его окнами остановилось такси.

— Здравствуй, брат. Ты не спишь, брат? — И Петруха, переступив порог, обнял Клочкова и поцеловал в щеку, что Клочкову не понравилось. Надо сказать, что Петруха обладал склонностью к радушным объятиям, отчего все задумывались, ни бисексуал ли он. Но он просто был отчасти Ноздревым.

– Она была солдатом, – произнес он почти умоляюще. – И спасала людей. Не важно, фьерданцев или равкианцев.

— Входи, — разрешил Клочков, так как ему было грустно. И Петруха вошел. Медленно переставляя ноги. Ссутулившись. Затем сел. Нет, не в кресло! На самый краешек стула. В глазах его мгновенно появилась влага, и казалось, что он с трудом сдерживает рыдания.

— Ты, конечно, не веришь мне больше, — начал он.

– Так ты этого хочешь?

— Конечно, не верю, — подтвердил Клочков.

Нина подошла ближе. Из коридора до нее донеслись голоса. Нужно было выбираться отсюда, вылезти из окна и спуститься к рву вместе с Ханной. Но также нужно было заставить Йорана довериться ей. Если бы он рассказал Бруму о том, что она была здесь, ее песенка была бы спета.

— Не веришь…

– Я хочу быть… хорошим. – Он покачал головой, споря с самим собой. – Солдаты не хорошие. Они верные. Храбрые.

Петруха сидел, подперев голову руками. Такси с невыключенным счетчиком стояло у подъезда. Клочков слушал радио.

Он еще никогда не выглядел столь юным. Она частенько забывала, что он на самом деле всего лишь мальчишка, которому нет и семнадцати.

— Семейное серебро. Я не вправе говорить… Личная жизнь моей матушки… Я объехал уже всех знакомых… Семейное серебро… — И тут он наконец-то зарыдал. А потом заговорил, перемежая горячие слова всхлипами:

– Но они могут быть и хорошими.

— Всего тридцать рублей. Мы вернем… Семейная честь. И Петруха встал на колени…

– Не мы. – Тут он поднял на нее глаза, и взгляд был затравленным. – Не я.

— У меня только пятьдесят, Петруха. Две по двадцать пять. Ты потом, пожалуйста.

– Алина Старкова была не просто солдатом, – сказала она очень спокойно. – Она была гришом.

— Дело решают секунды. Завтра… Завтра же вечером…

Он зажмурился и пригнулся, словно готовился получить заслуженную, по его мнению, оплеуху.

И Петруха, размазывая слезы по лицу, бросился к таксомотору.

– Знаю. – Голос его был резким. – Я знаю, что это святотатство.

Инженер Клочков не удосужился выглянуть в окно. Тогда бы он увидел, что, едва Петруха вскочил на сиденье рядом с водителем, сзади поднялась прикрытая пледом девица и такси с огромной скоростью рванулось по направлению загородного ресторана «Причал». Но Клочков не выглянул, и грусть его не проходила.

– Вовсе нет.

На этот раз Петруха не показывался Клочкову на глаза достаточно долго. Затем появился и принес в счет погашения долга три рубля. Так и шло затем. Три, рубль, пятерочка, чашка кофе, а однажды даже горячий белый батон по нарицательной стоимости, очевидно, украденный где-то по случаю.

Глаза Йорана распахнулись.

Потом был день, когда первый снег падал медленно и роскошно на пляжи, дома, деревья и булыжные мостовые города, и такси опять остановилось около жилища незадачливого кредитора. Точнее, не у жилища, а за углом соседнего дома, вне пределов прямой видимости.

– Может быть, сила гришей и не походит на то, во что нас учили верить, – продолжила она. Эти слова были сказаны Матиасом давным-давно. Они стали для нее исцеляющим бальзамом, даром, который помог ей снова встать на ноги и принять то, кем она стала. – Может быть, их сила – дар Джеля, еще одно проявление его могущества в этом мире.

Едва Клочков раскрыл дверь на нервный звонок, Петруха оттолкнул его, ворвался внутрь, закрыл дверь, повернул в замке ключ, потушил в квартире свет и заперся в ванной. Клочков опять зажег свет, подергал запертую дверь санузла, потом ушел в комнату, немало не стесняясь других ее обитателей, лег на диван, отыскал в эфире вражеский голос и стал его внимательно слушать. Немного погодя Петруха вышел из ванной. Он трясся.

– Нет… нет, это богохульство, это…

— Брат, — сказал он, — в меня стреляли. Только что. В дюнах.

– Кто мы такие, чтобы полагать, что нам известен Высший замысел?

— Что-то я никаких выстрелов не слышал.

Йоран уставился на нее так, словно пытался найти правду в чертах ее лица.

— Что-то мы не слышали, — поддакнули члены семьи Клочкова.

– А коммандер… он знает, что ты так думаешь?

— Возможно. У них были пистолеты с глушителями. Я могу описать внешность этих людей. Это страшные люди… Впрочем, тебе это неинтересно. Я ушел парком и проходными дворами. Я догадываюсь, кто их послал. Мне нужно уехать немедленно. Только двадцать пять рублей…

– Нет, – призналась Нина. – Это неподобающе. Но я не могу запретить себе так думать.

— А поди ты к черту, — сказал Клочков и вытолкал Петруху взашей.

Йоран обхватил голову руками.

— А так-то вот лучше, — подтвердила семья Клочкова хором.

– Знаю.

Но когда Клочков в один прекрасный день (никакого другого названия здесь не подобрать) покинул завод «Акведук», Петруха не попомнил зла и устроил его монтировщиком декораций в театр «Голос». С тех самых пор деньги в бумажнике Клочкова не задерживались, а со временем не стало и самого бумажника. И печали оставили его.

– Среди твоих братьев есть еще такие, кого посещают подобные мысли?

— Да, таким именно я и представлял Петруху.

– Да, – подтвердил Йоран. Его подбородок упрямо выпятился. – Но я не скажу тебе их имена.

— Про него-то ничего не слышали?

– А я не спрашивала. И не стану.

— Да так, говорят кое-что. Повесили его.

Она не собиралась доносить на Йорана – зачем ей это? Но после сегодняшнего провала новость о том, что поклонение святым распространяется даже в рядах тех, кого учили ненавидеть гришей, стала для нее путеводной нитью, в которую она вцепилась обеими руками.

— Как повесили?

– Ты можешь помочь мне вернуться на Белый остров? – попросила она.

— В городе Шарыпово. На телеграфном столбе. Но вы не переживайте. Он так бился в судорогах, что шнур лопнул. Его так и оставили, со шнуром на шее, со связанными руками, в ста метрах от его кооператива. Потом он очнулся и сбежал из города. Да и из Красноярского края. Больше не знаю ничего.

– Почему бы тебе не дождаться Брума, если он твой… если ты его…

— Должно быть, теперь ему никогда ничего не сделается. Петруха вечен.

Веселье темным пузырем поднялось внутри у Нины. Эти люди легко проливали кровь и сеяли страдания, но при одной мысли об удовольствии их мозг размягчался до состояния масла.

— А как насчет капитана Хапова?

Нина схватила Йорана за руку.

— О! Это поэма. С ним-то что?

– Я скажу ему, что не была здесь этим вечером, что мне не удалось набраться решимости прийти. Если он узнает, что я вышла из его комнат, что осмелилась заговорить с тобой, мне придется… мне придется рассказать о том, что я обнаружила.

— Изменил Родине. Вначале перешел на сторону эстонцев, потом сбежал в Швецию, но был тайно вывезен и по приговору военного трибунала расстрелян.

Йоран застыл.

— Мать честная! Да кому он нужен, чтобы красть из Швеции?

– Меня приговорят к смерти.

— А никто и не крал его. Это шведы, опасаясь за свой капиталистический рай, заигрывали с агрессором, с нами то есть. И депортировали кучу всякого сброда. Конечно, грешно называть так беглый наш народ, да вырвалось. Не принимайте близко к сердцу. Но депортировали не явно и прилюдно, а посадили всех на паром, как будто бы в Данию. А там всплыли наши подводные лодки, высадились морские пехотинцы и адью! Паром отбуксировали в Ревель. Так что расстреляли капиташу Хапова. Может, слишком строго, но справедливо.

– Я – одинокая женщина в доме могущественного мужчины. У меня нет настоящих союзников. И я сделаю все, чтобы выжить.

— А как он первоначально в Ревель попал?

Йоран выглядел потрясенным.

– Так ты не хотела становиться его шлюхой? – Это слово заставило Нину ощетиниться.

— А это когда его, от театра нашего освободили, он себе местечко в Таллине городе выпросил. В клубе Балтийского флота. Там у них много клубов было. А потом в коммерцию пустился, потом, когда наши по Северо-Востоку двинулись, перешел во вражеский стан. Искал, где лучше. А ведь когда-то был комсоргом чуть не всего флота. А может, в Ревеле наворовал много. Всякое говорят. А каким он был в действительности? Хотелось бы послушать.

– В это так трудно поверить?

— Он открыл мне ворота в храм. Глава вторая.

– Коммандер Брум… он бы не стал. Он бы не применил силу…

– А ему и не было необходимости применять ее. Он предпочитает другие виды подчинения. – При этих словах выражение лица Йорана изменилось. Он знал, что это правда. Он видел, как сильно Брум любит власть. – У женщины в моем положении нет права на отказ. Без щедрости коммандера Брума я бы пропала. И если человек вроде Ярла Брума решил поставить под удар мою репутацию…

Ворота в храм

Взгляд Йорана забегал. Она видела капельки пота, выступившие у него на лбу. Он оказался на перепутье. У него больше не было уверенности в том, что хорошо и правильно; алтарь за его спиной был тому доказательством. Он кивнул раз, словно спорил с самим собой, затем еще.

– Да, – сказал он. – Я тебе помогу.

— Да, наш театр переживает не лучшие дни. — Так говорил человек-директор, товарищ Хапов. А говорил он это потому, что пять минут назад я вошел в его кабинет и попросил принять меня на работу. Я, профессиональный астрофизик, в прошлом школьный учитель с трехлетним стажем работы, также грузчик, некоторое время человек без определенного места жительства и занятий, механик, блюстителями не задерживался и не привлекался. А сейчас мне нужна среда, близкая к художественной, и потому я сижу в кабинете директора и прошу принять меня в театр художником-декоратором.

Нина почувствовала, как перехватило горло. Йоран был полон достоинства, того, что она пыталась найти в принце Расмусе. Он не хотел быть убийцей. Не хотел становиться жестоким. Ненависть, излучаемая Брумом, еще не успела искорежить его до конца. «Прояви немного милосердия к моему народу». Ради этого мальчика, все еще пытающегося сохранить в себе крохи доброты, она попытается.

— Не лучшие дни, — продолжает хозяин кабинета. Он бывший офицер. Он опрятен и отутюжен. Он расхаживает по кабинету. Он родился где-то в республиках советского Востока, а потому лицо его строго и усато. А так как его усы не скорбят по поводу лучших времен, я заключаю, что товарищ Хапов склонен к некоторой неискренности.

– Нам нужно идти прямо сейчас, – сказал Йоран. Он замялся, только сейчас разглядев, во что она одета. – Почему на тебе костюм для верховой езды?

— Я не спрашиваю, зачем вы хотите работать в театре. Вы человек взрослый. — Капитан Хапов стал воплощенной заинтересованностью. — Действительно, зачем? Может, вы из писателей-самоучек? Таких здесь изрядное количество. Я не могу вам назвать точную цифру. А хорошо бы завести такую статистику. Все, как один, очень много пили и очень мало и плохо работали. Один и по сей день служит в бутафорах. Клеит аленькие цветочки. Другую ветошь. И бездарно клеит. А выгнать не могу. Нет людей. И хоть бы строчку где напечатали. Только много пьет и плохо работает. Так вы-то зачем? Материал собирать? — И он стал еще большей заинтересованностью.

– Он велел мне. Хотел наказать меня.

— Диссертацию пишу. Про Сириус. Досуг нужен. Но не хочу я быть начальником, — возвысил я голос в пределах дозволенного, — во-первых, я не люблю быть начальником, а во-вторых, мне нужен досуг.

Лицо Йорана побагровело от такого предположения. Нина сама чуть не покраснела, заявив это. Ей показалось, что голос Ханны над ухом произнес: «Бесстыжая».

— Роман писать, — подытожил Хапов.

– Как ты попала в сектор? – спросил он.

— Не пишу я никаких романов и не собираюсь писать. Это во-первых. А во-вторых, у вас работает художник Маленький. Я видел его работы на экспериментальной выставке.

– Через тайный ход, – солгала она в ответ.

При упоминании о художнике Маленьком Хапов как-то весь сжался, скрутился в узел, сел, раскрутился и сказал:

Йоран покачал головой, возмущенный тем, что Брум раскрыл секрет дрюскелей ради дешевой интрижки.

— У меня нет ставки художника. И вообще. Мне нужно, чтобы сотрудники работали. Чтобы спектакли шли. Чтобы финансовый план выполнялся. А хотите диссертации писать, так, пожалте, в свободное от работы время. Космический ветер… Сириус… Все! — отрезал он по-военному. — И у меня времени нет. Или да, или нет. Сразу.

– Я могу отвести тебя туда же.

Такой монолог и вовсе меня опечалил, так как я ничего не любил решать сразу. Тем временем листок с моим заявлением проникновенная рука Хапова придвинула к авторучке, и директорские пальцы стали отбивать на крышке стола боевой ритм.

Он убрал свой алтарь, спрятав все в одежный сундук, и вышел в коридор. Мгновение спустя она услышала голоса в коридоре, и один принадлежал Йорану, кому-то что-то рассказывавшему. На секунду Нине показалось, что он подаст сигнал тревоги и сообщит о ней своим братьям, что все его сочувствие было просто уловкой. А затем он открыл дверь и помнил ее за собой.

— Нельзя в художники. Можно в начальники. Выбора нет, — все же выбрал я.

В конце коридора он поднял край гобелена, изображающего белого волка с орлом в окровавленной пасти, и нажал на один из камней. Стена отъехала в сторону, открывая узкую, крутую лестницу, вырезанную в скале. Нина с трудом скрыла удивление. Ведь предполагалось, что этим путем она и пришла.

«Принять на должность старшего машиниста сцены», — написал Хапов отчетливо, поставил подпись и число. А потом и просто по-дружески добавил:

Оказавшись внизу лестницы, она услышала скребущиеся звуки. Дверь открылась, выпустив порыв ледяного ветра. Отсюда ров, казалось, был полностью покрыт коркой льда с плещущейся под ним стылой водой. Но Нина знала, что подо льдом есть прозрачный стеклянный мост. Она посмотрела наверх как раз вовремя, чтобы заметить, как потрясенное лицо Ханны исчезает за краем стены и веревка быстро скользит следом.

— Прошу вас начать сейчас. В девятнадцать тридцать у нас пьеса прогрессивного американского драматурга Эдварда Олби «Кто боится Вирджинии Вульф?». Спектакль для вас не очень сложный, но трудоемкий. Декорации должны стоять на положенном месте в восемнадцать ноль-ноль. Остальное вам все расскажет помощник режиссера, Танечка Жмых. На первых порах. Наш зав-пост сейчас занят. Слушайтесь и со всем соглашайтесь. Ну, пойдите, найдите там такую беленькую. — И Хапов выставил меня за дверь.

– Отсюда я пойду одна, – сказала Нина.

Был полдень, В это время дня театр, кажется, не отличался многолюдьем. Я осмотрелся. Кабинет директора располагался на втором этаже старого здания, где раньше было нечто вроде дворянского собрания. Коридор блистал новой ковровой дорожкой. Я шел на голоса. Они раздавались где-то рядом, но как бы и далеко. Они звучали и переливались в пространстве этого мира, но как бы и какого-то другого, а отчего это так, отчего вдруг на полминуты пришло время колдовства, я не знал тогда, и слава Богу. Я читал надписи на дверях, выполненные на хороших бронзовых табличках: «Главный режиссер», «Завпост», «Завмузчастью». Потом коридор прекратил свое плавное течение, я открыл маленькую дверь без надписи и оказался за кулисами.

– Ты справишься?

Зрительный зал был почти пуст, как и положено ему в это время суток. Только на сцене актер и актриса что-то произносили. Человек в вельветовом костюме и в очках, за которыми жило неистовство, сидел за режиссерским столиком и вдавливал в пепельницу едва початую сигарету, которую, ей-богу, нельзя было назвать окурком. Пепельница переполнилась такими выкидышами.

– Не хочу, чтобы ты рисковал быть пойманным ради меня.

Я увидел пустые ряды кресел, изнанку сцены, штан-кеты, кулисы, падуги. Все сразу. А Танечка Жмых, или Жмыш, или Жмык, складывала в чемоданчик тетради, листочки, цветные карандаши и магнитофонные ленты.

На лице Йорана отразилась боль.

— Здравствуйте. Я ваш новый машинист сцены.

– Он накажет тебя за то, что не дождалась. За то, что не сделала, как он велел.

— Старший?

— Самый старший.

– Я знаю, – ответила она, опустив глаза.

— Ой, — произнесла она.

– Ты должна найти способ выбраться из его сетей.

— Мне велено вас слушать, пока не надоест.

Должна. Но только когда ее работа будет окончена, и ни минутой раньше.

— А, — сказал она.

– Я попытаюсь, но мне трудно оставить Ханну.

— А где мне найти машинистов?

Едва произнеся эти слова, она поняла, что говорит правду.

— Монтировку?

Йоран замялся.

У нее были длинные белые волосы, длинные белые ноги, так как по необъяснимой причине она не попала на пляж этим летом, а остальное время пребывания под солнцем провела в чулках или шароварах. И, обдумывая этот состояние кожи помощника режиссера, я спросил вдруг, как делал все сегодня:

– Будет лучше, если ты попросишь ее держаться подальше от принца. Он не… Он слаб.

— А художник Маленький… — Но тут волбокая дама шарахнулась, как будто кто-то ткнул ее маленьким гвоздиком. И началось…

– Он становится крепче день ото дня.

— Кто сказал? — взвился неистовый режиссер.

Йоран резко покачал головой.

— Кто? — завопили актеры.

– Я видел множество раненых мужчин, тех, кто потерял конечности, кто всю жизнь прожил, борясь с болью или слабостью. Но они терпеливо несли свою ношу, а не пытались играть в игры, подобные тем, что так любит Расмус. Изъян не в его теле. Он в его душе.

— Кто посмел?

– Ханна пока видела от него только хорошее. – Неубедительный аргумент, особенно после того, что у нее на глазах Расмус сделал с Йораном. – Тогда, на охоте, он был унижен…

— Что такое? Почему такое?

Пронзительный опрокинул пепельницу и ринулся вон.

– Он уже не в первый раз так срывается. Я видел, как он сшиб мальчика с лошади и заявил, что это шутка. Ребенок расколол череп об камни мостовой, но никто и слова не сказал, потому что Расмус – принц.

— Репетиция окончена, — объявила Танечка.

Может, это был несчастный случай? Плохо закончившийся розыгрыш? Нине в это верилось с трудом.

— А почему… — начал я, но опомнившаяся дива потащила меня за рукав в укромное место, — а…

– Он меняется, – сказала она с надеждой, которую на самом деле не ощущала. – Чем сильнее он становится, тем меньше ему нужно доказывать свою силу.

— Режиссер запретил упоминать эту фамилию. Что бы ни случилось. Никогда не называйте ее. И профессию ее владельца также. А теперь смотрите. — Она распахнула совсем маленькую дверь в свежевыкрашенной стене.

– Он испытывает свою новую силу, – возразил Йоран, – ждет, пока кто-нибудь его остановит. Но ты знаешь, что никто этого не сделает.

Неприметная дверка выходила в переулок. Напротив глухая стена, в ней еще одна, полуподвальная дверь, изрядная и обшарпанная, а поодаль лаз с лесенкой. А потом Танечка открыла в стене другую дверь, словно бы потайную, и она, эта дверь, была огромной и потому трудноразличимой вблизи. Громадные, почти бутафорские петли бросались в глаза.

Нина поставила ногу на невидимый мост, чувствуя, как в сапоги проникает холод. Она заставила себя идти медленно, аккуратно, хотя больше всего на свете ей хотелось бежать прочь от сектора дрюскелей и от слов Йорана, в которых было столько правды.

— Вот там они все и есть.

Она поплотнее запахнула пальто, пытаясь защититься от пронизывающего ветра. Ей больше ничего не оставалось, кроме как идти вперед. Ты выбрала свою дорогу. И идешь по ней. И надеешься, что когда-нибудь она приведет тебя домой.

— Кто они?

— Ваш коллектив.

26. Монах

— А разве здесь не один коллектив?

— Нет. Это совсем другое. Ну, вы сами увидите…

Александр украл одежду и обувь из чьего-то фургона по пути в Полвост. Найти последователей Беззвездного оказалось труднее, чем он предполагал, и он стал уставать от скитаний. Время от времени он пил из ручьев, но не тратил времени на охоту. Голод ему не досаждал. Он помнил, как тосковала Елизавета по ощущениям – по вкусу вина, прикосновению кожи, мягкому покалыванию земли под босыми ногами. Александра все это ничуть не беспокоило. Он жалел лишь о том, что сейчас не зима. Хотелось поднять лицо к солнцу и ощутить его тепло. Холод теперь пугал его. Он напоминал о смерти, о безмолвии небытия, без времени и места, с одной лишь мыслью, что он должен держаться, что когда-нибудь этой жуткой неподвижности придет конец. Как долго его окружала тьма.

— А что они там делают во внеурочный час?

Через какое-то время он заметил, что слабеет. Телу Юрия требовалось питание, поэтому он направился в пивную в Шуре. Денег у Александра не было, но он предложил нарубить дров и починить крышу в обмен на еду. Молодых парней в городке уже не было, они ушли в солдаты, готовясь дать отпор фьерданцам.

— А что и всегда. Черпак кроят: Или косяка давят. А может быть, шмась мастырят. А «Вирджиния» здесь. — И действительно, внизу, на асфальте, была свалена мебель из гостиной агонизирующего общества.

– А что вы думаете о королевской затее с войной? – спросил он у стариков, устроившихся на крылечке.

— Ну, мне пора, — и она упорхнула. Растворилась в воздухе, где витала пыль и тщета. Но тут же опять возникла и подала мне листок с квадратиками.

Седой дед, первым ответивший на его вопрос, настолько усох от старости, что лицом походил скорее на грецкий орех, чем на человека.

— Монтировочный лист, — пропела чудесная помреж и исчезла совсем.

– Наш Николай не хотел этой войны, но, если она нужна этим холодным северным ублюдкам, он им покажет сполна.

Я нашел за кулисами лестницу и спустился наружу.

Его морщинистый приятель сплюнул на деревянные ступени.

В полуподвале горела лампочка под военным, блиндажным абажуром. За плетеным, ослепительно белым столом сидели трое. Один — самостоятельный мужчина, Другой — старичок печеное яблочко, а третий с виду так себе, упырек. Они метали банк, пили розовый портвейн и крошили кровяную колбасу ножичком.

– Будешь целовать ледяные задницы этих ублюдков, когда они пройдут здесь маршем. У нас нет ни танков, ни ружей, как у фьерданцев, и от того, что наши дети пойдут на смерть, это не изменится.

— Здравствуйте, — приветствовал я их.

– По-твоему, мы должны позволить им бомбить наши города?

— Ништяк торчим, сударики, — сказал старичок, — откуда кенарь к нам залетел?

И так по кругу, все та же старая песня. Но они и правда любили своего короля.

Наверху я сел на стилизованный табурет и посидел так минут пять, слушая шелест времени колдовства, которое где-то рядом перетекало из одного сосуда в другой. Потом я по лестнице опять поднялся в храм и стал искать подходящий металлический прут, а еще лучше — лом. Очень скоро я нашел у одной стены запасной блок, а вскоре и другой, а немного погодя и кой-какой слесарный инструмент. Я втащил лестницу и смог подняться к самому потолку.

– Вот увидишь, он найдет выход и из этой западни, прям как в прошлый раз. Хитрый лис всегда вывернется.