— В Айдахо тоже люди живут, сэр, — почтительно напомнил Трухарт.
Двухместный сверхзвуковой самолет приземлился на маленьком грузовом аэродроме в Норт-Платте. Как и было сказано в мемо-кубике Рорка, их уже ждала машина для последнего отрезка пути. Но там не было сказано, какая это машина.
Поеживаясь на холодном вечернем ветру, Пибоди и Макнаб переглянулись и вновь уставились на сверкающее черное чудо.
— О мой бог! Я думала, самолет — это предел мечтаний. — С замирающим сердцем Пибоди обогнула автомобиль. — Ну, ты меня понимаешь: откидные кресла, компьютерные игры, выпивка, закуски по полной программе…
— Скорость! — добавил Макнаб с блаженной улыбкой.
Пибоди послала ему такую же улыбку в ответ.
— Да. Супер. Но это…
— Это зверь. — Макнаб провел пальцами по капоту. — Черт, у этой детки есть крылья!
— Держу пари на твою задницу.
Но, когда она потянулась к водительской дверце, он схватил ее за руку:
— Погоди! Кто сказал, что ты сядешь за руль?
— Отстань, моя напарница — ведущий следователь.
— Этого мало.
— Ее муж обеспечил транспорт.
— Все равно мало. — Макнаб покачал головой. — Я чином старше, детектив Детка.
— Но я хочу вести!
Он засмеялся и сунул руку в один из многочисленных кармашков на своих мешковатых красных штанах.
— Давай бросим жребий.
— Сперва покажи монетку.
— Такой уровень доверия меня просто оскорбляет!
Макнаб протянул ей монетку. Пибоди придирчиво изучила ее с обеих сторон.
— Ладно, ты выбирай, а бросать буду я.
— Низ. С учетом того, как мне нравится твой.
— Ладно, я возьму верх, с учетом того, что у тебя там пусто. — Она бросила монетку, поймала ее на лету и с размаху шлепнула ее на тыльную сторону ладони. — Черт!
— Ура! Пристегнись, Пибоди, выходим на орбиту.
Она надулась и, вновь обогнув машину, устроилась на пассажирском сиденье. Нет, конечно, и тут было клево. Сиденье обхватывало тот самый низ, которым так восхищался Макнаб, подобно рукам любовника, а изогнутая панель приборного щитка была утыкана таким количеством датчиков, что слова Макнаба о выходе на орбиту вовсе не показались ей преувеличением.
Все еще дуясь, Пибоди включила карту местности и ввела нужный адрес. Приятным баритоном компьютер сообщил ей самую короткую дорогу и расчетное время прибытия: через двадцать минут при соблюдении установленных ограничений скорости.
Макнаб, сидя рядом с ней, нацепил защитные очки с красными линзами в черной оправе.
— Черта с два мы будем соблюдать!
«Он прав, — подумала Пибоди. — У этого зверя есть крылья».
Заразившись его энтузиазмом, она нажала кнопку и опустила откидной верх.
— Можешь выбирать музыку! — прокричал Макнаб, чтобы его было слышно сквозь рев двигателя и вой ветра. — И сделай погромче!
Пибоди выбрала мусорный рок — это подходило под настроение — и начала подпевать песне, пока они мчались на юг.
Безумие, овладевшее Макнабом, доставило их на место чуть ли не вдвое быстрее, чем обещал компьютер. Часть сэкономленного времени Пибоди потратила на то, чтобы хоть как-то привести в порядок воронье гнездо, образовавшееся у нее на голове за время бешеной гонки, и вернуть его к подобию обычно украшавшей ее стрижки «под пажа». Макнаб извлек из другого кармашка складную щетку и расчесал свой спутанный «конский хвостик».
— Приятное местечко, — прокомментировал он, оглядывая двор и простирающееся за ним кукурузное поле. — Если, конечно, тебе нравится сельская местность.
— Нравится. Если погостить. — Пибоди изучила аккуратно покрашенный в красный цвет амбар, хозяйственные постройки поменьше и нескольких пестрых коров, щиплющих травку на пастбище. — Кто-то хорошо обо всем об этом заботится.
Она вышла из машины, оглядела небольшую лужайку, симметричные грядки увядающих осенних цветов и двухэтажный белый дом с крытой верандой. Две выдолбленные тыквы с вырезанными отверстиями лицами на крыльце напомнили ей, что до Хэллоуинаnote 15 рукой подать.
— Значит, у них тут молочная ферма, — заметила Пибоди, — не только зерновые. Может, за домом и птичник есть.
— А ты откуда знаешь?
— Я в таких вещах знаток. У моей сестры ферма побольше этой, и она процветает. Но работа очень тяжелая. Чтобы этим делом заниматься, его надо по-настоящему любить. Тут ферма маленькая, но хозяйство отлично налажено. Судя по всему, они главным образом кормятся с него сами, но часть урожая и побочного продукта продают на местном рынке. Может, у них там, за домом, и гидропоника есть для круглогодичных урожаев. Но это стоит дорого.
— Тебе видней, — Макнаб чувствовал себя не в своей стихии.
— Между прочим, она занимала высокую должность в одной из самых престижных коммуникационных компаний в Нью-Йорке. А муж был продюсером на телевидении. Дневные сериалы. Каждый зарабатывал втрое больше, чем мы с тобой, вместе взятые.
— А теперь они гнут спину на ферме в Небраске? — Он кивнул. — Вижу, куда ты клонишь.
— Смотри-ка, кто-то уже знает, что мы здесь.
— Да. — Его глаза за стеклами очков уже засекли мигающую желтую точку над дверью. — У них есть и камеры слежения, и сенсорные датчики. Держу пари, у них тут полный перископический обзор. Триста шестьдесят градусов. А вон там еще: на изгороди. К востоку и к западу. Довольно круто для маленькой фермы в Западном Глубоком Заду, штат Небраска.
Поднявшись на крыльцо, Макнаб отметил сейфовые двери и автоматические стальные жалюзи на окнах.
— Да? — Голос в домофоне был женский. Весьма решительный.
— Миссис Тернбилл? Мы из полиции. Детективы Пибоди и Макнаб из Нью-Йорка.
— Это не полицейская машина!
— Нет, мэм, это частная машина. — Пибоди подняла к «глазку» свой жетон. — Мы хотели бы поговорить с вами. Мы подождем, пока вы проверите наши удостоверения.
— Я не…
— Вы сегодня говорили по телефону с моей напарницей, лейтенантом Даллас. Я понимаю вашу осторожность при сложившихся обстоятельствах, миссис Тернбилл, но нам необходимо с вами побеседовать. Это очень важно. Если вы откажетесь, мы свяжемся с местными властями и получим ордер. Но мне не хотелось бы к этому прибегать. Нам стоило больших усилий устроить этот визит без шума ради вашей безопасности.
— Подождите.
Как и Пибоди, Макнаб поднес свой жетон к «глазку» и подождал, пока тонкий красный луч сканировал оба. «Да тут не просто осторожность, — подумал он, — тут дикий страх». Дверь открылась.
— Я поговорю с вами, но я не могу сообщить ничего сверх того, что уже сказала лейтенанту Даллас.
Пока она говорила, со второго этажа спустился мужчина. Его лицо было мрачно, глаза смотрели холодно.
— Почему вы не можете оставить нас в покое?
— Где дети? — спросила его жена.
— Я велел им оставаться наверху.
Он казался крепышом, было видно, что он каждый день занимается физическим трудом. Лицо у него было загорелое, со светлыми морщинками прищура в наружных уголках глаз и выгоревшими на солнце волосами.
«Шесть лет превратили городского жителя в типичного фермера», — подумала Пибоди. Одну руку он держал в кармане, и она поняла, что он вооружен.
— Мистер Тернбилл, мы проделали этот долгий путь не для того, чтобы действовать вам на нервы. Роджер Киркендолл разыскивается по обвинению в семи убийствах.
— Всего в семи? — Он презрительно скривился. — Тут вы крупно промахнулись.
— Возможно, но именно эти семь интересуют нас в данный момент, — подхватил Макнаб. Он говорил тем же сухим и враждебным тоном, что и Тернбилл, но при этом вытащил из сумки фотографии убитых. — Вот парочка для начала.
Макнаб сознательно выбрал фотографии детей и понял по побледневшему лицу Роксаны, что попал в «десятку».
— Они спали, когда он перерезал им горло. Можно сказать, проявил милосердие.
— О боже! — Роксана обхватила руками живот. — О мой боже…
— Вы не имели права приезжать сюда и показывать нам это.
— Ошибаетесь. — В глазах Макнаба не было никакой жалости, когда он встретился взглядом с Тернбиллом. — У нас есть все права.
— Макнаб, — с мягким упреком проговорила Пибоди. Она протянула руку и забрала у него фотографии. — Простите, мне очень жаль, что приходится беспокоить вас. Расстраивать вас. Но нам очень нужна ваша помощь.
— Шесть лет назад вы оба оставили престижную, высокооплачиваемую работу, — начал Макнаб. — Почему?
— Это не ваше…
— Джошуа! — Роксана покачала головой. — Мне надо сесть. Давайте все сядем.
Она прошла в обжитую, уютную гостиную, где повсюду в беспорядке были разбросаны детские вещи и игрушки. Усевшись, Роксана крепко вцепилась в руку мужа.
— Откуда вы знаете, что это сделал он? Ведь раньше ему все сходило с рук. Откуда вы знаете?
— У нас есть улики, связывающие его с этими преступлениями. Эти дети, их родители и прислуга были убиты в своих постелях. Грант Свишер был адвокатом вашей сестры в деле о разводе и опеке над детьми.
— Шесть лет… — прошептала Роксана. — Да, он мог ждать шесть лет. Он мог бы ждать и шестьдесят.
— Вы не знаете, где он?
— Понятия не имеем. К счастью, он оставил нас в покое. Он нас больше не трогает. Мы ему больше не нужны. Пусть так и будет.
— Где ваша сестра? — резко спросил Макнаб, и Роксана подскочила на месте.
— Моя сестра мертва, — быстро сказала она. — Он убил ее.
— Мы не сомневаемся, что он на это способен. — Пибоди не сводила глаз с Роксаны. — Но он этого не сделал. Пока еще нет. Подумайте: что будет, если он найдет ее, раньше чем мы найдем его? Допустим, у вас есть информация и вы откажетесь сотрудничать с нами, будете препятствовать расследованию, а он тем временем отыщет ее. Что тогда?
— Я не знаю, где она! — Бессильные слезы покатились по лицу Роксаны. — Она, мой племянник, моя племянница… Я не видела их шесть лет.
— Но вы ведь знаете, что она жива. Вы знаете, что она сбежала от него.
— Я была уверена, что ее нет в живых. Два года я в это верила. Я обратилась в полицию, но они ничем не могли помочь. А потом…
— Ты не обязана это делать, Рокси. — Муж обнял ее и притянул к себе. — Ты не обязана еще раз проходить через это.
— Я не знаю, что мне делать! А вдруг он придет сюда? Что, если он за нами придет через столько лет? Наши дети, Джошуа!..
— Здесь мы в безопасности, — нахмурился Тернбилл.
— У вас хорошая охранная система, — снова вмешался Макнаб. — Но и у Свишеров она была не хуже. У приличной семьи из Верхнего Уэст-Сайда, которую он вырезал. Хорошая охранная система их не спасла.
— Мы вам поможем, — заверила их Пибоди. — Мы обеспечим вам и вашим детям полицейскую защиту. Мы прилетели из Нью-Йорка на частном самолете, летели низко, но нас не засек ни один радар. Он не знает, что мы здесь. Он даже пока не знает, что мы его ищем. Но, чем дольше мы будем искать, тем больше у него шансов узнать об этом.
— Когда же все это кончится?!
— Когда мы его найдем, — решительно заявил Макнаб, не обращая внимания на слезы, текущие по лицу Роксаны. — Но мы найдем его гораздо быстрее, если вы нам поможете.
— Джошуа, будь добр, принеси мне воды. Он пристально заглянул ей в лицо и кивнул.
— Ты уверена? — все-таки спросил он, поднимаясь. — Рокси, ты уверена?
— Нет. Но я уверена, что больше не хочу так жить. — Она несколько раз глубоко вздохнула, когда он вышел из комнаты. — Ему еще тяжелее, чем мне, я знаю. Ему гораздо хуже. Он надрывается на работе за гроши. А ведь мы были счастливы в Нью-Йорке! Такой замечательный город, столько энергии… У нас обоих была любимая работа. Мы делали то, что нам нравилось, и делали это хорошо. Мы только-только купили особняк, потому что я ждала ребенка. Моя сестра… — Она замолчала и заставила себя улыбнуться мужу, который вернулся со стаканом воды. — Спасибо, родной. Моя сестра была просто изувечена. Думаю, можно именно так сказать. Он изувечил ее. Годами он избивал ее, издевался над ней, сводил с ума. Я уговаривала ее оставить его, обратиться за помощью. Я ее уговаривала, но она была слишком запугана, а может, и предубеждена. Я для нее была всего лишь младшей сестрой, разве я могла понять? Самое ужасное — она была уверена, что это ее вина. Я в те дни много прочитала о синдроме жертвы. Наверняка вам тоже приходилось с этим сталкиваться.
— Даже слишком часто, — заверила ее Пибоди.
— Киркендолл — страшный человек. Я это говорю не потому, что она моя сестра. И главное, он ведь не был садистом. Не то чтобы ему нравилось причинять боль, калечить. Просто для него это ничего не значит. Он мог сломать ей палец за то, что она сервировала ужин на две минуты позже, чем надо согласно его расписанию. А потом он спокойно садился за стол и съедал свой ужин, пока тот был еще горячий. Глазом не моргнув. Вы представляете, что это была за жизнь?
— Нет, мэм, не представляю. Нет, — повторила Пибоди, — не представляю.
— Они были его собственностью — Диана и дети. Только когда он начал издеваться над детьми, Диана очнулась и попыталась выбраться из этого болота. К тому времени он и их успел изувечить, но она верила, что защищает их, сохраняя семью . Он обращался с ними бесчеловечно — на его языке это называлось «наказывать». Его фирменные дисциплинарные меры. Запирал в темной комнате или заставлял целый час стоять под ледяным душем, лишал пищи на двое суток. Однажды он обрезал волосы моей племяннице — она слишком долго их расчесывала. А потом он начал избивать Джека, моего племянника. Чтобы его закалить, так он говорил. Однажды, когда Роджера не было дома, Диана обнаружила в руках у сына табельный армейский электрошокер, включенный на полную мощность. Джек держал его вот здесь… — Она прижала пальцы к жилке, бьющейся на шее. — Он собирался убить себя! Восьмилетний мальчик собирался наложить на себя руки, лишь бы не прожить еще хоть день с этим чудовищем! Это заставило ее проснуться. Она уехала. Взяла детей, больше ничего. Даже смены белья не упаковала. Я рассказывала ей о приютах. Вот в один из них она и обратилась.
Роксана закрыла глаза и сделала большой глоток воды.
— Не знаю, сумела бы она пройти весь путь до конца, если бы не дети. Но, как только она решилась уйти от него, случилось чудо. Она вернула себе себя прежнюю. Через несколько недель она наняла адвоката. Это было ужасно — пройти через судебный процесс, — но она прошла. Она объявила ему войну — и выиграла!
— Она с самого начала не собиралась соблюдать условия, назначенные судом? Оставаться в Нью-Йорке и позволять ему видеться с детьми? — спросила Пибоди.
— Я не знаю. Она мне ничего не говорила, даже не намекнула. Но, я думаю, нет, не собиралась. Я думаю, она с самого начала запланировала побег. А иначе я просто не представляю, как бы ей удалось от него избавиться.
— Существуют убежища для таких, как она, — заметила Пибоди.
— Да, но я тогда этого не знала. Когда она исчезла, я была уверена, что он убил ее и детей. Он не только способен на это, он этому обучен, и у него есть средства. Даже когда он взял меня, я подумала…
— Он вас похитил?
— Да, я была в метро, ехала домой. И вдруг почувствовала легкий укол. — Роксана обхватила свою руку чуть пониже плеча. — У меня началось головокружение, тошнота. Больше ничего не помню. Когда я очнулась, меня все еще тошнило. Я была в комнате, в большой комнате. Окон не было, но откуда-то лился этот жуткий зеленоватый свет. Он снял с меня одежду. Всю до последней нитки. — Она сжала побелевшие губы и вслепую нашарила руку мужа. — Я лежала на полу, руки у меня были связаны. А когда я очнулась, меня подняли на каких-то блоках, и я оказалась стоящей на ногах. Мне пришлось стоять на цыпочках. А я была беременна Беном. На шестом месяце.
Тернбилл спрятал лицо на плече у жены. Пибоди видела, что он плачет.
— Он подошел ко мне. В руке у него был какой-то прут. Он спросил: «Где моя жена?» Не успела я рта раскрыть, как он ткнул прутом вот сюда. — Она показала пальцем между грудей. — Страшная боль, электрический шок. Он очень спокойно объяснил мне, что шокер настроен на низкую мощность, но он будет ее повышать всякий раз, как я солгу. — Роксана помолчала. — Я тогда думала, что он ее убил. Я ему так и сказала. Он снова ударил меня током. Снова, и снова, и снова. Я умоляла, кричала, плакала… ради себя, ради моего ребенка. Он оставил меня и ушел. Не знаю, сколько я там простояла, а потом он вернулся, и все началось сначала.
— Он продержал ее больше двенадцати часов. — Тернбилл судорожно сглотнул; казалось, он не замечает слез, которые текли по его щекам. — Полиция… Подавать заявление о пропавшем можно только через сутки. Я пытался, но они сказали, слишком мало времени прошло. А для меня — для нас обоих — будто целая жизнь прошла! Это просто чудо, что она не потеряла ребенка. Когда Киркендолл с ней покончил, он выбросил ее на Таймс-сквер прямо на тротуар.
— Он мне в конце концов поверил. Он точно знал, что я скажу ему что угодно, лишь бы прекратить боль. Он мне поверил и, перед тем как сделать мне второй укол, пригрозил, что, если я пойду в полицию, если хоть кому-нибудь расскажу о нем, он снова меня найдет. Вырежет щенка из моего брюха и перережет ему горло.
— Роксана, — тихо заговорила Пибоди, — я знаю, вам очень тяжело об этом говорить. Но я должна знать: Киркендолл был один, когда захватил вас?
— Нет, с ним был этот второй ублюдок. Они всегда действовали заодно, уверяли, что они братья. Айзек… Айзек Клинтон. Они вместе служили в армии. Он сидел за каким-то пультом управления с кнопками… Я не знаю. Они нацепили на меня какие-то датчики, как в больнице. Все то время, что Роджер пытал меня, он сидел и не говорил ни слова. Ни слова. По крайней мере, пока я была в сознании.
— Там был кто-нибудь еще?
— Я не уверена. Иногда мне казалось, что я слышу женский голос. Но я умирала от боли, я никого не видела. И я была без сознания, когда они вывезли меня оттуда и выбросили на улицу.
— Вы не сказали полиции, что знаете своих похитителей?
— Когда я… пришла в себя, я была в больнице. Я боялась за свою жизнь, за ребенка. Поэтому я ничего не сказала. Я сказала им, что ничего не помню.
— А чего вы ждали?.. — начал Тернбилл, но Пибоди взглянула на него с таким сочувствием, что он умолк.
— Я уверена, что сделала бы то же самое, — сказала она. — Я думала бы только о том, как спасти своего ребенка, своего мужа, себя.
— Мы ничего не сказали, — продолжала Роксана. Ее голос немного окреп. — Мы уехали из Нью-Йорка, бросили нашу тамошнюю жизнь и перебрались сюда. Мои родители живут неподалеку. Как бы то ни было, я поняла, что Диана сбежала, но я думала, что он ее найдет и убьет. Прошло два года, я была уверена, что она мертва. А потом раздался тот звонок по телефону… Видео было блокировано, но она назвала мое имя. Она назвала меня по имени и сказала: «Мы живы». Вот и все. Она тут же отключилась. С тех пор она звонит мне раз в несколько месяцев, иногда раз в год. И говорит только это: «Мы живы».
— Когда она звонила в последний раз?
— Три недели назад. Я не знаю, где она, а если бы и знала, вам не сказала бы. По тем же причинам, по которым ничего не рассказала полиции после похищения. Теперь у нас двое детей, они счастливы. Это их дом. И все же мы живем как в тюрьме из-за этого человека. Каждый день, каждую минуту своей жизни я проживаю в страхе!
— Мы найдем его, Роксана, и, когда мы его найдем, вам больше не придется бояться. Опишите мне комнату, где они вас держали, — попросила Пибоди. — Малейшие детали, какие только сможете вспомнить.
19
Ева уже сидела за своим рабочим столом, когда Рорк вошел в ее кабинет и мгновенно принюхался:
— Ты ела гамбургер?
— Что? Нет, не я. Бакстер и Трухарт. Копов только подпусти к еде — сразу наглеют. Должно же у них быть место где-то в городе, верно?
— Бакстеру и Трухарту? Очевидно, я что-то упустил в их отношениях…
— Что?
— Детка, ты не врубаешься. Тебе надо поесть. Мысли у нее слегка прояснились, когда он прошел в кухню.
— Я не имела в виду Бакстера и Трухарта!
— Я это сразу понял. И я совершенно согласен. Киркендоллу и компании требуется место в городе. Зачем им рисковать и нарываться на перегруженное пригородное движение или тем более на злобную дорожную полицию?
— Я ставлю на Верхний Уэст-Сайд.
— И опять наши мнения совпадают. — Рорк вернулся с двумя тарелками, и на этот раз настал черед Евы принюхаться:
— Это что?
— Лазанья.
«Овощная лазанья, — добавил он мысленно. — Впихнуть в нее что-нибудь зеленое, кроме леденцов, можно только под прикрытием макаронного теста».
— А почему наши мнения совпадают? Насчет Верхнего Уэст-Сайда.
Рорк поставил одну тарелку перед ней, а другую — на противоположном конце стола. Потом он принес себе стул, а заодно и два бокала вина. Он давно уже понял, что, если мужчина хочет поужинать с женой, а его жену зовут Ева Даллас, приходится приспосабливаться .
— Им необходимо было очень хорошо изучить Свишеров. Не только электронику в их доме, но и образ жизни. И они сделали это. Они знали, куда идти и когда идти. Следовательно…
Поставив перед ней бокал, Рорк коснулся его своим бокалом и сел.
— Проще всего приобрести недвижимость неподалеку от дома жертвы. Можно ездить мимо, ходить мимо, тестировать оборудование по взлому и нейтрализации их охранной системы, не вызывая подозрений. И можно за ними следить.
Ева взглянула на него, пока резала лазанью.
— Потому что хочется увидеть свои жертвы живыми, прежде чем увидишь их мертвыми?
— О да! Ведь это сугубо личное дело, поэтому хочется испытать наслаждение. Само убийство было чистым и быстрым, но они насладились предвкушением. «Смотрите на них, они и не знают, что я в любой момент могу с ними покончить! Когда захочу и как захочу».
— Немного жутко быть замужем за парнем, который мыслит в точности как преступник.
Рорк приветственно поднял свой бокал.
— Я бы сказал то же самое о тебе, только ты не парень. Готов держать пари на что угодно, наши мысли идут параллельными курсами.
— Ты бы выиграл. — Ева попробовала лазанью и почувствовала что-то похожее на шпинат. Но вообще-то вкус был неплохой. — Ты для меня что-нибудь нашел?
— Мне даже немного обидно, что ты задаешь такие вопросы. Сначала поешь. Что слышно от Пибоди?
— Они возвращаются. Хочешь краткую версию?
— Безусловно.
Пока они ужинали, Ева рассказала ему все, что узнала от Пибоди по телефону.
— Пытать беременную женщину… — задумчиво произнес Рорк. — В моих глазах он падает все ниже. Но, по логике вещей, он должен был убить ее. Похоже, его страдалица-жена достаточно хорошо его изучила и поняла, что свой адрес, вернее, адреса, лучше держать в тайне от всех, думаю, она их меняет раз в несколько месяцев — и правильно делает. Он оставил сестру в живых, полагая, что его жена рано или поздно обратится за помощью к своей семье.
— И тогда можно будет убрать их всех. Мне срочно нужен этот парень!
На этот раз Рорк протянул руку через стол и накрыл ее руку ладонью:
— Я понимаю.
— Понимаешь? Едва ли. Я все думаю об этом человеке… Он не похож на моего отца. Они совершенно разные и в то же время совершенно одинаковые. Это поразительно!
— Киркендолл каждый день чудовищно издевался над своими детьми. Воспитывал их в своих ненормальных понятиях. Ломал их дух, уничтожал их невинность, довел мальчика до попытки самоубийства. Разница между ним и твоим отцом, Ева, состоит только в том, что у Киркендолла больше опыта, подготовки и ума. Но в душе они совершенно одинаковые.
Ей стало легче, оттого что он все видит и понимает, почему она все время возвращается мыслями к этому.
— Мне надо с этим справиться, а не то я запорю расследование. Адрес! — Она кивнула на свой экран, на который была выведена карта. — В Верхнем Уэст-Сайде полно отличной недвижимости. Они должны быть единственными обитателями дома. Киркендолл может себе это позволить: все эти солидные гонорары плюс солидные гонорары его брата, а возможно, и Айзенберри. Вложения в такие предприятия, как эта школа боевых искусств, говорят о том, что ему нравится заниматься бизнесом, нравится делать деньги из денег. Да, денег у него полно. Тебе удалось их отследить?
— И опять мои нежные чувства травмированы!
— Ничего, умник, здоровее будешь. Давай выкладывай.
Вместо ответа он лишь многозначительно взглянул на ее лазанью, которая так и осталась почти нетронутой.
— Вот зануда! — Ева отправила в рот огромный кусок лазаньи и с трудом прожевала. — Докладывай.
— У него есть то, что можно назвать накопительным счетом. Средства соответствуют доходам от школы боевых искусств. Доходы солидные, но недостаточные для финансирования подобной операции.
— Значит, у него есть и другие счета?
— Непременно. С этого счета он денег не берет, наоборот, накапливает фонды, и его личные данные ведут к юридической фирме на Эдеме.
— На Эдеме? Это где райские кущи?
— Типа того. Это искусственный насыпной остров в южной части Тихого океана, созданный, по официальной версии, для индустрии развлечений. На самом деле если это и рай, то налоговый. Отмывание денег. Пробиться через тамошнее крючкотворство и добыть информацию было нелегко. И нужны очень большие деньги, чтобы открыть там счет или воспользоваться их юридическим покровительством.
— Но ты им воспользовался?
— Честно говоря, я помогал создавать эту систему. Это было еще до того, как я узрел свет истины и справедливости. — Рорк усмехнулся в ответ на пронизывающий взгляд Евы. — Успокойся, я продал свою долю еще до нашей свадьбы. Однако, поскольку я действительно принимал участие в разработке системы, у меня есть свои способы добывания информации. Киркендолл сумел отлично замести следы. Его тамошняя юридическая фирма ведет к другой юридической фирме, а та, в свою очередь… Ты действительно хочешь все это услышать?
— Нет. Что в сухом остатке?
— Все замыкается на других номерных счетах. Всего их пять. Суммы довольно круглые, все под разными вымышленными именами. Наиболее интересен счет с одним разовым депозитом на сумму чуть меньше двадцати миллионов.
— Двадцать лимонов?! Круто!
— Чуть-чуть меньше. Но я подсчитал, и это гораздо больше любых зафиксированных доходов, которые мне удалось найти на других счетах.
— Значит, он работал не только с легальными американскими агентствами?
— Думаю, найдутся и другие счета, я еще не все просмотрел. На это потребуется время. Но этот счет интересен по нескольким причинам. Во-первых, разовый вклад на большую сумму. Вот, взгляни-ка сюда. Рорк вытащил из кармана лазерный диск, сам вставил его в компьютер Евы и вывел данные на экран. Ева просмотрела еще одно досье ЦРУ на Киркендолла.
— Объект считается ненадежным. Чтоб им сдохнуть! — пробормотала она. — Обучают для себя киллера, а потом вдруг — ах! — обнаруживают, что он ненадежен. Последний осмотр у психиатра пройден полтора года назад. Социопатические склонности — еще один большой сюрприз. Подозревается в связях с «Бригадой Судного дня». Воистину чудеса не иссякают! Подозревается в связях с… «Кассандрой»?
Ева задумалась. «Бригадой Судного дня» называла себя организация компьютерных террористов, с которой она познакомилась заочно во время расследования недавнего дела. Но «Кассандра» отличалась куда более широкой сферой деятельности в области терроризма, и с ними в прошлом году ей пришлось столкнуться лично.
Они чуть было не убили ее вместе с Рорком в своем стремлении уничтожить достопримечательности Нью-Йорка. Им даже удалось устроить пару взрывов, прежде чем она успела остановить главарей.
Алан Мур
— Знакомая песня! Они не увольняли его из армии не столько ради использования его талантов, сколько для того, чтобы не выпускать его из виду. Взгляни на даты. — Рорк указал вилкой. — Взгляни, когда они его потеряли. Смотри, когда он ушел в бега, если верить этому файлу, а также тому, что я откопал в файле ОБР. Кстати, дата совпадает с аналогичными данными его брата и Айзенберри.
Иерусалим
— Апрель прошлого года. Всего за несколько месяцев до того, как мы получили первое письмо «Кассандры». Всего за несколько месяцев до того, как в городе начали взрываться дома.
— А теперь взгляни на дату самого крупного депозита.
— Сразу после того, как мы сломали им спину. Мы задержали большинство из них… во всяком случае, нам казалось, что мы взяли большинство. Но никогда не удается отловить всех крыс, бегущих с тонущего корабля. Мы ведь тогда и большую часть денег забрали. Но они были прекрасно финансируемой террористической организацией.
— И, судя по всему, Киркендоллу удалось оторвать жирный кусок от их фондов. Или ему доверили этот кусок на хранение.
Посвящается моей семье, всем людям из Боро, а также Одри Вернон, лучшей аккордеонистке, которую знали наши потрескавшиеся улицы
— Между прочим, еще одна веская причина для ареста. Не люблю, когда крысы бегают на свободе!
— Он ушел в бега, — повторил Рорк. — Все трое числятся в розыске у нескольких спецслужб. Но нигде нет никаких данных о том, что он подвергся лицевой хирургии.
© Alan Moore, 2015.
— Среди членов «Кассандры» были доктора. Я вызову этот файл, начну их проверять. Он наверняка оставил след. Все оставляют следы. — Рорк деликатно кашлянул, и Ева взглянула на него. — Даже ты, умник. И если бы я захотела найти твой след, я бы просто наняла тебя консультантом.
Это его рассмешило.
© Сергей Карпов, перевод, 2021
— Полагаю, я сумел бы себя найти, если бы очень постарался. Надо будет попробовать. Должен сказать, что такие поиски сами по себе просто завораживают.
Дизайн обложки: 2021 © R. Pepin
— Ты лучше займись поисками недвижимости в городе — особенно в Верхнем Уэст-Сайде — на какое-нибудь из этих вымышленных имен. Найдешь — получишь большую премию.
© ООО «Издательство АСТ», 2021
В этих демонически синих глазах заплясали плутовские искорки.
— Чур, по моему выбору.
Прелюдия
Неоконченный труд
— Извращенец!
Ева решительно вернулась к своему компьютеру.
Альме Уоррен, пяти лет от роду, казалось, что они, похоже, ходили за покупками – она, ее брат Майкл в коляске и их мамка Дорин. Наверное, они были в «Вулворте». Не в том, который на Золотой улице, нижнем «Вулворте», а в верхнем, на полпути по склону освещенной витринами Абингтонской улицы, где еще есть кафе с мятно-зеленой плиткой и огромный циферблат весов успокаивающего красного цвета, как у магнита, которые стояли у деревянной лестницы в дальнем конце.
— Я принес еду — ты моешь посуду.
Рорк пошел к двери, но остановился, когда засигналила ее рация.
Девочка – маленькая крепышка, плотная, словно отлитая под давлением, – не помнила, чтобы придерживала перед Дорин двойные створки захватанных латунно-стеклянных дверей, пока та выкатывала коляску в бархатную суету светящейся снаружи главной улицы. Альма пыталась восстановить в памяти хоть какую-нибудь примету, которую могла увидеть на этом проторенном маршруте, – возможно, горящий знак, торчащий над магазином дождевиков Кендалла на углу Рыбной улицы, где «К» отважно шагала против шквалистого ветра, раскрыв мультяшный зонтик в вытянутой руке-палке без ладони, – но ничего не шло на ум. Более того, если задуматься, Альма не помнила о походе практически ничего. Все до освещенной фонарями мостовой, на которой она теперь оказалась и шагала под скрип коляски Майкла и ритмичный цокот каблуков матери, – все скрывал таинственный туман.
— Даллас.
— Сообщение для лейтенанта Евы Даллас. Найдено тело женщины, идентифицированной как Ньюман Мередит. Явиться на угол Бродвея и Фордэм-авеню в качестве ведущего следователя. Место оцеплено.
Спрятав подбородок от вездесущей закатной прохлады в застегнутый воротник макинтоша, Альма разглядывала поблескивающие камни, мерно ложившиеся под гипнотизирующие шаги тупоносых башмаков с пряжкой. Ей казалось, что самое вероятное объяснение провала в воспоминаниях – это обычнейшая рассеянность. Вероятнее всего, в течение всей скучной вылазки она витала в облаках, и, хотя видела все знакомые места, не обращала на них внимания, ее увлекло ленивое течение собственных мыслей, омут фантазий и сора, что баламутился между болтающихся косичек, под заколками-бабочками поблекшего розового цвета и хрупкими, как карболка. Практически каждый день она выходила из транса, вырывалась из кокона замыслов и воспоминаний и понимала, что оказалась уже в нескольких террасах [1] от последнего места, которое заметила, так что отсутствие памятных деталей нынешней прогулки по магазинам отнюдь не было поводом для беспокойства.
— Принято. Конец связи. Счет возрос до одиннадцати, Рорк. До двенадцати, если добавить Джейэнн Бренеган, — заметила Ева, поднимаясь из-за стола. — Черт, это чуть ли не в Бронксе.
— Я поеду с тобой.
Абингтонская улица, думала она, – вот самый подходящий вариант для стартовой точки, именно поэтому теперь они держат путь вдоль южного края опустевшей Рыночной площади к переулку по соседству с «Осборном», откуда дальше начнут взбираться по Швецам, толкая Майкла мимо кирпичного блока Рыбного рынка с его морским запахом и высокими завешанными пылью окнами, затем скатятся под горку по Серебряной улице, перейдут площадь Мэйорхолд и попадут прямиком в Боро – родной дом среди скособоченных переплетений узких проходов.
— Нет. Она найдена, потому что он хотел, чтобы ее нашли, — это отвлекает ресурсы отдела Свишеров. Ничего страшного, если мы свяжем одно с другим, потому что это все равно не связывает его с Моссом, с Дьюберри или с Бренеган. По крайней мере, он так думает. Ты нужен мне здесь. Занимайся своим делом. Я возьму Трухарта. Для него это хорошая школа. А Бакстер пусть побудет с девочкой.
Каким бы успокаивающим ни казалось Альме это объяснение, ее по-прежнему снедало ощущение, что в рассуждениях что-то не сходится. Если они только что вышли из «Вулворта», значит, сейчас не может быть позже пяти часов, когда все магазины в городском центре еще открыты, – так почему же в Рынке не горит ни одно окно? Не сочится бледно-зеленоватое свечение из пасти ворот в пассаже «Эмпорий», что находится в верхней половине наклонной площади, черным-черна витрина «Липтона» на ее западной границе – без обычного тепла цвета сырной корки. Если на то пошло, разве не должны рыночные торговцы прямо сейчас убирать свои товары, закрывать на ночь лотки, весело перекликаться, пиная испорченные фрукты или папиросную бумагу, складывать столики, чтобы забросить их с оглушительным дребезгом и лязгом в угловатые фырчащие фургоны, напоминающие кареты скорой помощи, кузова которых звенят, словно гонги, с каждой новой порцией груза?
— Только, ради бога, будь осторожна. Он знает, что тебя туда вызовут. Ты ведешь дело Свишеров, а она как социальный работник отвечала за Никси. Не исключено, что он поджидает тебя там.
Но нет никого на широком пространстве, уходил в пустую темноту открытый ветрам склон. Лишь торчали из гусиной кожи влажной брусчатки покосившиеся столбы, разделяющие отсутствующие лотки, – промокшие оглобли, пожеванные с одного конца, как карандаши, и вкопанные с другого в ржавые дыры меж горбатых булыжников площади. Остался всего один растрепанный навес – слишком жалкая добыча для вора, – время от времени влажно шлепающий осиротелым крылом поверх тихого полусонного бормотания ветра, и этот звук резко отражался от высоких зданий, стеной окружающих площадь. В ее центре, черный на сажисто-сером, вонзался в помойную лужу ночи железный памятник – ажурный викторианский стебель, что расцветает фестончатым бутоном, увенчанным медным шаром, словно какой-то доисторический чудовищный цветок, одинокий и окаменевший. У его ступенчатого постамента, как знала Альма, из щелей и трещин упорно пробивались незаметные клочки изумрудной травы – наверное, не считая матери, брата и ее самой, тем вечером единственные живые существа на площади, хоть она их и не видела.
Ева прошла к шкафу, взяла бронежилет и надела его под рубашку.
Где же остальные матери, волочащие детей по сияющим и зазывным озерцам у витрин по пути домой, к чаю? Где же уставшие мужчины с несчастными лицами, которые поодиночке плелись от фабрик, держа одну руку в пустом кармане синих брюк, а в другой – потертую лямку наплечного вещмешка? Над черепичными крышами, нависшими над площадью, не виднелось ни жемчужной ауры подбрюшья черного неба, ни белых электрических лучей, льющихся от изящного фасада «Гамона», словно бы весь Нортгемптон разом выключили, словно бы наступила полночь. Но что Альма и ее брат с матерью делали здесь в такой поздний час, когда магазины закрыты, а вытянутые стеклянные глаза их запертых дверей становятся недружелюбными, холодными, отсутствующими, как будто они тебя не признают, не желают видеть?
— Очень на это надеюсь. Я действую не вслепую, Рорк. — Вернувшись к столу, она вынула из ящика ножную кобуру и закрепила ее на ноге. — Я знаю, что он надеется взять меня на мушку.
Семеня вслед за мамкой, вцепившись жаркой ладошкой в прохладную металлическую ручку коляски и не поспевая, так что Дорин приходилось волочить ее за собой, Альма уже начинала волноваться. Ведь если все не так, разве не может случиться что угодно? Бросив взгляд на полускрытый шарфом профиль матери, Альма не увидела и следа беспокойства в добрых, чутких голубых глазах, прикованных к мостовой, или в безропотной линии, в которой сомкнулись ее розовые губы. Если есть повод бояться, если они в беде – кому знать, как не мамке? Но что, если рядом таится что-то ужасное – призрак, или медведь, или убийца, – а матери никто не сказал? Что, если оно их поймает? Кусая нижнюю губу, Альма снова попыталась вспомнить, где они втроем были перед тем, как выйти на жуткую мощеную площадь.
— Ну так позаботься, чтобы у него не было такого шанса. — Рорк подошел к ней и сам застегнул пуговицы рубашки. — И постарайся вернуться домой.
— Я вернусь. — Ева надела плечевую кобуру и кивнула в сторону стола: — А посуду придется мыть тебе. Не повезло.
В тенях, лужей разлившихся в южной части рынка, грузная девочка с облегчением заметила, что в безлюдном мраке все же горит хотя бы один огонек – прямоугольник снежного света, который падал из большого окна газетной лавки на углу Барабанного переулка, изгибаясь на вытертых желтеющих камнях улицы. Словно уловив нарастающие дурные предчувствия дочери, мать Альмы взглянула на нее и улыбнулась, кивая на витрину лавки – теперь та находилась не более чем на расстоянии трех колясок.
– Глянь. Свято место пусто не быват, кто-т ищо работает, а?
— Будь предельно внимательным, — сказала Ева Трухарту, выходя из машины. — Смотри во все глаза. Не исключено, что подозреваемые следят за местом преступления. Возможно, они попытаются смешаться с толпой зевак или будут наблюдать с дальнего расстояния через оптику. Заметишь хоть что-нибудь, что вызовет у тебя щекотку, доложи. — Она искоса взглянула на него. — Вот на этом месте Бакстер добавил бы: «Особенно если щекотку вызовет какая-нибудь честная давалка, готовая угостить двух замученных работой копов». — Ева выждала секунду, пока не убедилась, что Трухарт вспыхнул до корней волос. — Так вот, меня такого рода щекотка не интересует.
— Да, мэм. То есть нет, мэм.
Альма кивнула, обрадованная и успокоенная, а в скрипящей коляске одобрительно пнул изножье Майкл, качая головой с золотистыми кудрями, совсем как у мальчика с картины «Мыльные пузыри» [2]. Поравнявшись с лавкой, малышка заглянула через высокие чистые стекла в сияние необставленного помещения, где, похоже, вовсю кипела работа – в ночные часы корпели над ремонтом плотники, видимо, не желая в обычные часы прерывать торговлю. За ко ́злами на голом новеньком паркете трудились четверо или пятеро, стучали и тесали под голой лампочкой, и Альма заметила, что они стояли босыми в опилках и стружке, похожей на тонкие завитки масла. Плотники что, не боятся заноз? На всех были простые белые балахоны, доходившие до щиколоток. У всех – коротко подстриженные ногти, гладкая кожа – лучисто-чистая, словно они только что вышли из хорошей бани, а на влажных плечах еще лежала корочка лавандового талька в форме континентов. Все рабочие казались строгими и сильными, но не злыми, а волосы у многих, склонивших головы во время нелегкого и шумного занятия, опускались до самых плеч стираных роб.
Один из артели стоял в стороне от своих четырех коллег, наблюдая за их работой. Альма решила, что он главный. В отличие от остальных, его робу венчал капюшон, скрывавший все лицо над носом. Волос не было видно, но почему-то Альма не сомневалась, что они темнее и короче, чем у его товарищей, а затылок под складками сизого капюшона выстрижен почти под ноль. Он был чисто выбрит, как и остальные, по-мужски красив, судя по чертам, что она разглядела в чернильной тени капюшона, заполняющей глазницы и прячущей глаза под призрачной маской грабителя. Словно почувствовав взгляд ребенка из-за стекла, мужчина обратил улыбку в их сторону, буднично подняв руку в приветствии, и с замиранием сердца, не веря своим глазам, Альма поняла, кто это такой.
Ева увидела, что сцена огорожена полицейскими барьерами. И, разумеется, вокруг собралась обычная толпа ротозеев. «В таком районе, — отметила она, оглядываясь, — эта толпа будет просто раем для карманников, и многие уйдут домой без бумажников и кошельков. Ладно, это их проблема».
Размеренный скрип коляски и звенящие пистонные выстрелы каблуков матери замедлились и остановились, когда Дорин тоже взглянула в освещенное окно на ночных работников и их бригадира в капюшоне.
Она прикрепила жетон к брючному ремню и подошла к безжизненному телу Мередит Ньюман.
– Вот те номер. Гляди-к, детки, Фрит-Бор с евойными англами.
— Кто был первым на месте? — спросила она у стоявшего рядом патрульного.
«Англы», наверное, выражение из Боро, так плотников или белодеревщиков зовут, подумала Альма, но другое имя было ей незнакомо, и она озадаченно нахмурилась, глядя в нежные смеющиеся глаза Дорин – словно мамка решила, что Альма туго мыслит и в ее возрасте должна бы уже знать, что значит «Фрит-Бор».
— Я, мэм. Мы с напарником ответили на вызов. Нам сообщили о теле, обнаруженном в переулке между зданиями. Владелица ресторана вышла в переулок в свой обеденный перерыв и заметила, как ей показалось, мертвое тело. Ответив на вызов, мы…
Дорин легонько цокнула языком.
— Я поняла. Свидетельницу задержали?
– И, што за стих на тя нашел. Этш Фрит-Бор. Третий Бора то бишь. Скок раз я об нем грила, да лутше раз самой увидать.
— Да, мэм, вместе с остальным кухонным персоналом. Они все выскочили сюда в ответ на крики первой свидетельницы.
Ева с досадой оглядела переулок.
Альма действительно слышала о Третьем Боро – или, по крайней мере, так ей казалось. Эти два слова так и дразнили память, и она поняла, что это имя носил тот, кого она узнала в тот же миг, когда он помахал ей, – так плотника называли, когда не хотели упоминать другое его имя. Третий Боро [3], если она поняла правильно, означало что-то наподобие «сборщика податей» или «урядника», только с бо ́льшим дружелюбием и уважением, куда величественней, чем даже Рыжий граф – граф Спенсер, болтающийся на вывеске одного паба. Она перевела взгляд с матери на диораму частично перестроенной газетной лавки, людей за честным трудом, залитых сиянием, – из-за витрины, похожей на стекло аквариума, казалось, словно стройка велась в теплой и светящейся воде. Человек в капюшоне, Третий Боро, все еще улыбался Дорин и ее детям, но уже не махал, а манил, приглашая войти.
— Сколько народу тут топталось?
Мамка со скрипом развернула на четверть оборота коляску на тротуаре, обрамляющем затихший заброшенный рынок, и направила Майкла в стеклянную дверь лавки, вкатив по пандусу с мозаикой из исхоженных бежевых и бирюзовых стекляшек между дверным проемом и скользкой улицей. Все еще держась пухлой ручкой за коляску и волочась вслед за матерью, Альма, неуверенно шаркая, замедлила шаг. Она где-то слышала или у нее откуда-то создалось впечатление, что такой аудиенции удостаиваются только те, кто умер – она еще не до конца понимала, что такое смерть, но знала, что ей бы она не понравилась. Один из работников с ниспадающими локонами – такими светлыми, едва ли не белыми, – теперь отложил пилу и подошел придержать дверь, а в уголках его глаз возникли добродушные морщинки. Заметив нерешительность девочки, мать обернулась и заговорила ободряющим тоном:
— По крайней мере, шестеро, лейтенант. Мне очень жаль. К тому времени, как мы приехали, они успели выйти, осмотреться и даже передвинуть тело. Мы отвели гражданских обратно в ресторан и огородили место.
— Хорошо.
– Ох и нюня ты, Альма, ей-ей. Он тя не укусит, а с людьми редко када видается. Заглянь поздоровкаться, а то примет за невеж.
Она еще раз осмотрела переулок. Короткий и узкий тупик, упирающийся в глухую стену, исписанную граффити. И опять самоуверенность, даже наглость! Они могли сбросить ее где угодно или просто уничтожить тело.
Наклоненной головой с коричневыми кудряшками от бигуди под краешком черного шарфа и напористо оттопырившимся бортом зимнего пальто на полном бюсте Дорин чем-то напоминала Альме голубей: их беззаботное спокойствие, их разноцветные рябые шейки, воркующую музыку их голосов. Альма вспомнила, как однажды ей приснилось, что они с матерью были в их гостиной на дороге Андрея, на западной границе Боро. Во сне Дорин гладила, а ее дочка сидела на коленях в мягком кресле, рассеянно сосала протертую ткань спинки и глазела в сумерки на заднем дворе за окном. Над забором со стороны соседей проступала заброшенная конюшня с черными дырками, словно вымаранными словами в секретных документах, там, где в крыше не хватало черепицы. В дырки взлетали и садились трепещущие голубиные силуэты, почти невидимые – бледные завитки дыма на фоне темноты холма со школой, что высился позади. Мамка обернулась к Альме от гладильной доски и торжественно сказала о птицах, искавших ночлег.
С другой стороны, в переулке не было камер слежения. Ни одной — даже на дверях черного хода в ресторан. Подъехать, сбросить тело — и уехать. А потом ждать, пока кто-то не споткнется о то, что осталось от Мередит Ньюман.
– Они – куда уходют мертвые.
— Изолируйся, Трухарт, — приказала Ева, продолжая осматривать тело и одновременно вытаскивая свой собственный баллончик с изолирующим спреем. — Запись включена. Что ты видишь?
— Женщина за тридцать, раздетая.
Девочка проснулась раньше, чем успела спросить, что это значит: то ли голуби – призраки людей, человеческие души, которые принимают такой вид после смерти, то ли они каким-то образом одновременно существуют на небесах, куда уходят мертвые, и среди стропил обветшавшего сарая в соседском дворе. Она понятия не имела, почему этот сон пришел на ум именно сейчас, когда она следовала за Майклом и матерью из ночи в омытую светом лавку через дверь, которую терпеливо придерживал сребровласый столяр, облаченный в халат.
— Можешь сказать «голая», Трухарт. Ты совершеннолетний.
Лавка, куда вели два входа – с рынка и за углом, с Барабанного переулка, внутри была просторнее, чем ожидала Альма, – хотя девочка поняла, что отчасти так казалось потому, что здесь не было полок для газет, кассы или стоек; ни единого покупателя. Помещение наполняло благоухание свежеструганого дерева – что-то среднее между ароматами консервированного персика и табака, – новенький паркет под ногами был приятно упругим, как охотничий лук, в углах скопились невыметенные опилки. Стоило женщине, девочке и младенцу ступить внутрь, как беловолосый мастеровой, придерживавший дверь, отправился к недопиленной доске, но, прежде чем вернуться к прерванному занятию, улыбнулся Альме и ее брату с озорной лукавинкой, словно они все вместе участвовали в какой-то секретной, но чудесной игре.
— Да, мэм. Следы веревок на запястьях и щиколотках. Следы, похожие на ожоги, на плечах, корпусе, предплечьях, ногах указывают на пытки. Горло перерезано. Крови нет. Она была убита не здесь, где-то в другом месте. Убита и перевезена сюда.
Не зная, каким выражением на это ответить, Альма скорчила вялую гримасу, которая не говорила ни о чем, затем оглянулась на Майкла. Тот воодушевленно выпрямился в коляске, растягивая пожеванные ремни безопасности – те самые, которые несколько лет назад берегли Альму: из красной кожи, с шелушащимся и расколупанным позолоченным узором в виде головы коня, что постепенно исчезал из виду. Майкл заливался довольным смехом, подняв руки, смыкая и размыкая пальчики, словно старался ухватить молочный свет, воздух, щекочущую рождественскую атмосферу этого необычного мгновения в уголке страшноватой полуночной площади, словно хотел поймать это все, затолкать в ротик и слопать. Его огромная голова с профилем мальчика с мыла «Фейри Соуп» запрокидывалась назад, он подпрыгивал, озирался, моргал и гугукал с тем удовольствием, из-за которого сестра втайне считала, что, даже для двухлетнего, Майкл – довольно поверхностный ребенок, слишком увлеченный простыми радостями, чтобы относиться к жизни всерьез. Позади него, за витриной лавки, стояла сплошная тьма – рынок исчез, пропало все, кроме их слабых отражений, висящих в темноте, будто магазин газет и журналов остался один-одинешенек и летел в пучинах космоса. Над ее головой, где-то у штукатурки высокого потолка, раздались взрослые голоса – мамка благодарила человека в капюшоне за то, что он пригласил их войти и разрешил представить его детям.
Ева присела и повернула одну из безжизненных рук запястьем наружу.
— Она холодная. Как мясо, которое держат в холодильнике, чтобы не протухло. Они ее где-то хранили. Думаю, она погибла в тот же день, когда ее похитили.
– Эт архаровец в коляске – Майкл, а эт Альма. Она у нас в школу ходит, да, в Ручейном переулке. Не стой столбом, поздоровкайся с Трёшным Борой.
Но Ева все-таки вынула измеритель, чтобы определить время смерти, и убедилась, что была права.
Альма застенчиво подняла взгляд к Третьему Боро, выдавив неслышное «Здравствуйте». Вблизи он казался постарше матери – наверное, лет тридцати. В отличие от остальных работников, белых, как церковный мрамор, он был куда смуглее – коричневый от тяжелой работы под солнцем. А может, он родом из каких-нибудь жарких и далеких краев, вроде Палестины – страны, о которой пели старшеклассники в школьном актовом зале, куда ходили на утренние молитвы, а тот находился всего в трех каменных ступенях от детской раздевалки первогодки Альмы, где крючки обозначались паровозиками, воздушными змеями и котиками, а не именами мальчиков и девочек. «Квинквиремы Ниневии и далекого Офира…» [4] – так начиналась песня, с названиями и словами, такими красивыми, печальными и давно ушедшими.
— Следы ожогов на спине и на ягодицах. Синяки, вероятно, появились в момент похищения. Ссадины соответствуют удару тела о мостовую. Заведомо посмертные. — Ева надела очки-микроскопы и внимательно осмотрела кожу на лице. — Похоже, они заклеивали ей глаза и рот изолентой. Здесь покраснение на коже, соответствует размерам стандартной изоленты, но остатков материала нет. — Она откинулась на пятки. — Что еще ты видишь, Трухарт?
— Местоположение…
Третий Боро присел на корточки к Альме, с той же доброй улыбкой, и она почувствовала запах его кожи – немножко похожий на тост с мускатным орехом. Увидела ковбойскую ямочку на подбородке, будто кто-то бросил в него дротиком, но глаз в ленте тени от заостренного края капюшона разглядеть по-прежнему не могла. Позже Альма не могла вспомнить, каким был его голос, двигались ли губы, когда он к ней обратился. Только в одном она была уверена – это был мужской голос, глубокий и искренний, и звучал он не аристократически, но в то же время без неряшливых кухонных акцентов Боро. Скорее, вспоминался голос диктора по радио, и она его словно не слышала ушами, а чувствовала нутром, теплый и уютный, как воскресный ужин. Здравствуй, малышка Альма. Ты знаешь, кто я такой?
— Нет, сначала тело. Сосредоточься на ней. Она мертва уже несколько дней. Есть следы жестоких пыток. Горло перерезано, и, в соответствии с предыдущим почерком, она была жива, когда в нее вонзили нож. Что ты видишь?