Маргит умерла в январе. Был морозный день. Дул резкий холодный ветер. Только двое пришли на похороны: адвокат и я. Раввин скороговоркой прочитал «Господи, милосерден Ты…» и произнес краткое надгробное слово. Потом вдруг сказал: «В наше время только сельский житель имеет эту привилегию — оставить по себе доброе имя. А в таком городе, как Нью-Йорк, имя человека часто забывают раньше, чем он умирает». Гроб водрузили на катафалк, и Маргит Леви отправилась в вечность — одна, без сопровождающих.

Глава 6

Хотелось выполнить обещание, данное Маргит: пристроить как-нибудь рукописи Мориса. Куда я только ни звонил — никто не соглашался принять рукописи на хранение. Я взял у нее чемодан с рукописями Мориса и два альбома фотографии, принадлежавших Маргит Леви. Все остальное выбросили на улицу. В тот день я даже не стал выходить из дома.

Мужчина вошел в комнату и направился к столу. Его движения были так осторожны, что Эву чуть было не разобрал истерический хохот. Но она все же не стала смеяться и невольно отметила, что он ступал по комнате изящно и легко, словно заходил сюда уже не раз.

Внимание незнакомца по-прежнему было приковано к рукам девушки, и он не смотрел ей в глаза. «Проклятый носовой платок, он же весь в крови!» — в ужасе подумала Эва. Она уронила его на пол, повернулась и отодвинулась от стола.

В чемодане я нашел, к немалому моему удивлению, пачки поблекших писем от женщин, все на идиш. Одна грозила покончить с собой, если Морис к ней не вернется. Нет, Морис Теркельтойб вовсе не был патологическим хвастуном, как я про него думал. Я припомнил вычитанное у Спинозы: «Лжи не существует, есть лишь искаженная правда». Странная мысль мелькнула у меня: может, среди этих писем есть и письмо от Айседоры Дункан?.. В тот момент я совсем забыл, что Айседора не знала идиш.

— Я сказал: стойте на месте.

Эва остановилась. Мужчина тоже встал, и в его глазах вспыхнули огоньки. Затем он бесшумно отошел назад, взялся за дверную ручку и быстро захлопнул дверь.

Через год после смерти Маргит я получил от общины Климонтова приглашение — почтить присутствием торжественное открытие памятника Малке Леви. Община даже дала ей еврейское имя! Но в воскресенье пошел снег, и я не сомневался, что открытие памятника отложат. К тому же я проснулся с жестоким приступом ишиаса. Принял горячую ванну. Но не для кого и не для чего было бриться и одеваться. Да и не скажу, чтобы кто-то был мне нужен. Я взял в руки один из альбомов Маргит, несколько писем Мориса. Рассматривал фотографии, читал письма. Дремал, что-то мне снилось. Сны забыл сразу, как проснулся. Нет-нет и смотрел в окно. Пустынный парк напоминал кладбище. Дома торчали как надгробия. Падал снег. Падал медленно, редкими хлопьями, будто размышляя о собственном падении. Короткий день близился к концу. Солнце садилось за Риверсайд-драйв, и вода казалась пылающим факелом. Радиатор, около которого я грелся, свистел и бормотал: «Прах, прах, прах…» Его речитатив проникал внутрь вместе с теплом, исходящим от него. Он повторял вечную истину — старую как мир и глубокую как сон…

— Я… Она… — начала Эва, махнув рукой и указав на эркер. Но у нее пересохли губы, и больше она не смогла выговорить ни слова.



— Молчать! — потребовал молодой человек с загорелым до смуглости лицом, жестким и сухим, словно осенние листья. Слова падали из его плотно сомкнутого рта, точно капли ледяной воды. — Да стойте же. Там, у стола. И держите ваши руки, чтобы я мог их видеть.

Из сборника ДРУГ КАФКИ (A FRIEND OF KAFKA)

Комната закружилась. Эва закрыла глаза. У нее похолодели ноги, но мозг работал как машина. Слова «держите ваши руки» показались ей бессмысленными.

ЯША-ТРУБОЧИСТ

Когда она вновь открыла глаза, мужчина приблизился к ней уже вплотную и стал озадаченно ее разглядывать. Но теперь его интересовали не руки Эвы, а ее лицо. Он как будто пытался прочесть его выражение, запоминая каждую черту: брови, глаза, нос, рот, подбородок. Можно было подумать, что он подсчитывал их, подобно бухгалтеру, имеющему дело с наличностью. Эва попыталась понять, чего он хочет, извлечь какой-то смысл из окружающего хаоса, но у нее ничего не получилось. Должно быть, это все ей снится, понадеялась она, и даже убедила себя, что видит сон, для наглядности опять закрыв глаза.

Удар удару — рознь. Удар по голове — это вам не шутка. Мозг — вещь тонкая. Кто его знает, может, там и живет душа? Вы спросите: почему не в печенке или, пардон, в кишках? А потому. Посмотрите в глаза — и душу увидите. Глаза — это окошки, из которых она выглядывает. Был у нас: в местечке трубочист. Прозывался Черный Яша. Трубочисты все черные. Как же иначе? Но Яша этот будто таким и уродился. Волосы — что сажа. Торчат в разные стороны. Глаза черные. Кожу не отмоешь — сажа въелась. Только зубы белые. Отец Яши был городской трубочист, и Яша трубочистом стал. Взрослый уже был мужчина, а все не женился. Жил вдвоем с матерью, старой пани Мацеховой.

А молодой человек тем временем наклонился над эркером и встал на одно колено у распростертого тела Карен, не прикасаясь к нему, не прикасаясь к крови и не дотрагиваясь до пола, на который опустился.

Он приходил раз в месяц. Босой. И каждый его шаг оставлял черный след на полу. Мать, упокой Господи ее душу бежала ему навстречу и не пускала дальше. Платил ему город, но хозяйки обычно давали ему кто кусок хлеба, а кто и копейку-другую, когда Яша закончит. Такой уж был обычай. Детишки ужасно его боялись, хотя он никому не делал зла. Совершенно безобидный был этот Яша. По воскресеньям ходил в баню, мылся, потом, как и все поляки, шел с матерью в костел. Но после бани он казался почему-то еще чернее. Может, оттого и жену не мог себе сыскать.

Эва успела хорошо рассмотреть его лицо. Прежде ей не встречались подобные лица: он не был похож ни на доктора Макклура, ни на Ричарда, вообще ни на кого из ее знакомых. Она обратила внимание на его загорелую, гладкую кожу, придававшую его чертам нечто маскообразное. Это лицо могло бы даже показаться мальчишеским, если бы не хмурый, сосредоточенный взгляд. Очевидно, молодой человек привык находиться во враждебной среде и защищался от нее вот такой непроницаемой маской. В общем, не лицо, а настоящий щит. У него были широкие плечи и чистые, смуглые руки. Когда он пригнулся, Эва заметила, что тело у него мускулистое, упругое, без намека на жировые складки или живот, а вот у Ричарда уже начал появляться жирок. У Ричарда… О, Ричард, если бы он знал!.. Она также отметила аккуратный серый костюм незнакомца, явно с Палм-Бич, его темно-синюю рубашку, белый шелковый галстук и соломенную итальянскую шляпу, щегольски надвинутую набок.

Как-то в понедельник — помню, будто это было вчера, — пришел к нам Файтель-водонос. Рассказал, что Яша упал с крыши Тевье-Боруха. У того был даухэтажный дом на Базарной. Все жалели Яшу. Он так ловко взбирался на крышу! Будто кошка… Но если уж кому суждено несчастье, стороной не обойдет. Это ж самый высокий дом! Яша разбил голову, но не повредил ни рук, ни ног — так Файтель сказал. Кто-то повел его домой. Жил он на краю города в полуразвалившейся халупе, у самого леса.

Мужчина встал, распрямился и принялся бродить по комнате. «Рыщет, словно охотник», — решила Эва. Он, как и прежде, не дотрагивался ни до одного предмета, но, кажется, что-то искал и неотступно следил за ней, оборачиваясь, проходя мимо и останавливаясь, как лошадь перед забегом на скачках.

Кто же он такой? — размышляла Эва. Кто он? Ее паника усиливалась. Кто он? Она его никогда здесь не видела. Вряд ли это приятель Карен, тогда бы она его сразу узнала. Нет, этот человек совсем из другого мира. Немного напоминает игрока на скачках, но нет, они не такие. И не из этих странных типов, что целыми днями околачиваются на Таймс-сквер. Кто же он такой? И как проник в дом? А вдруг он все время прятался в спальне? Только Эва прекрасно помнила, что, когда она ворвалась, здесь никого не было, кроме Карен. Тогда почему он сюда явился? По какому делу? Может быть, он… гангстер? Или он…

Некоторое время про Яшу ничего не слыхать было. Но что поделаешь? Городу все равно трубочист нужен. Собрались другого нанимать. Тут опять Файтель-водонос пришел — с двумя бадейками на коромысле. Вот он и говорит матери: «Фейге-Брайна! Слыхала новости? Яша-трубочист теперь мысли читает». Мать рассмеялась и далее фыркнула. «Это что за шутки?» — спросила она. «Это не шутка, Фейге-Брайна! — сказал Файтель-водонос. — Вовсе даже не шутка. Он лежит на кровати с перевязанной головой и, кто бы к нему ни пришел, все секреты его угадывает». «Спятил, что ли?» — огрызнулась мать. Не поверила. Но тут в местечке об этом заговорили. Объясняли так: удар что-то освободил в его мозгах, что-то там повернулось, и Яша стал ясновидящим.

Эва затаила дыхание, а незнакомец мгновенно приблизился, не давая ей сделать ни шагу. Схватил ее за руки, крепко сжал их. Ей стало больно. Другой рукой он взял Эву за подбородок и легонько качнул ее голову. Она застучала зубами и чуть не заплакала.

— Отвечайте быстро, детка. Как вас зовут? — Мужчина говорил с четкостью и бесстрашием автомата.

Был в нашем местечке учитель. Нохем Мехелес его звали. Так он Яшу пророком теперь называть стал. Раньше о таком и слыхом не слыхивали. Если б удар по голове каждого делал ясновидящим, сколько б их у нас уже было!.. Но ведь люди ходили к нему и все видели собственными глазами! Достаешь пригоршню монет из кармана и спрашиваешь: «Яша, что у меня в руке?» А он и говорит: «Трехконечные есть и четыре пятака, шесть грошей». Монеты пересчитают, и все сходится в точности, до последнего гроша. А другой спросил: «Яша, что я делал на прошлой неделе в Люблине?» Яша сказал, что тот был в шинке с двумя своими приятелями. Описал все в точности, будто они сейчас перед ним сидели.

— Эва Макклур, — робко пролепетала она.

До городских властей слух дошел, да и доктор узнал, что происходит. Сразу прибежали. У Мацеховой крошечная была хатенка, такая низенькая, что те, кто приходил, до потолка головой доставали. Его сразу стали спрашивать. И он отвечал. Окрестные мужики говорили, что Яша — святой. Ксендз не знал, что и делать. Еще немного, и они станут поклоняться Яше, как святой иконе! Но доктор сказал, что Яша не сможет ходить. Да и раньше-то он бывал в церкви не иначе как по воскресеньям.

По его легкому жесту девушка догадалась, что молодому человеку известно ее имя. Но его глаза остались холодными и невыразительными.

Да, вот он лежит на соломенном тюфяке, этот Яша. Простой парень. Ест, пьет, играет с собакой, которую его мать держит. Однако же знает все: скажет, у кого сколько денег в карманах брюк, в нагрудном кармане. Знает, кто где деньги прячет. Знает, сколько ты выложил на выпивку позавчера.

— Когда вы сюда пришли? В котором часу?

— В четыре. Около четырех.

Мацехова увидала, какой на Яшу спрос, и сразу назначила цену: по копейке с человека. И она получала их, эти свои копейки. Доктор написал в Люблин. Оттуда послали донесение выше. Приехали из Люблина, приехали из Замостья. Губернатору доложили. Тот распорядился прислать комиссию. Городское начальство испугалось. Велено было как следует подмести улицы, мусор убрать. На Базарной так вымели, что ни прутика какого, ни соломинки не найти. Ратушу срочно побелили. И все из-за кого? Из-за Яши-трубочиста. У Гителе в заезжем доме шум и гам, моют и чистят. Кому могло присниться, что сюда пожалуют такие гости?

— Кто вас видел?

И вот вся компания отправилась в Яшин домишко. Они задавали вопросы, и ответы Яши наполняли страхом их сердца. Кто знает, какая вина за человеком, какие тайные дела. Все они брали взятки, и Яша это им в лицо сказал… Что вообще этот трубочист понимает? Самый главный — забыл, как его звали, — настаивал на том, что Яша не в своем уме и его надо отправить в сумасшедший дом. Наш доктор еле отстоял его: пациента нельзя трогать, это убьет его.

— Служанка.

Она недоумевала, отчего так покорно отвечает на вопросы незнакомца, но полностью лишилась воли и могла лишь реагировать на стимулы, точно выброшенная на берег медуза.

Прошел слух, что доктор и губернаторская депутация так сцепились, таких грубостей друг другу наговорили, что чуть до драки не дошло. Но наш доктор был не просто доктор: городской врач, назначенный попечительским советом. Честный, строгих правил человек. Ни разу никому не удалось его подкупить, и ему нечего было бояться, что там Яша узнает. Все же кто-то из комиссии, видно, настрочил жалобу на доктора. Потому что вскоре после этого доктора перевели в другой округ.

— Японка?

А что же Яша? Он поправился и опять пошел чистить трубы. Но все при нем осталось. Яша заходил в дом за своими грошами, и хозяйки непременно спрашивали что-нибудь такое: «Скажи, Яша, а что там у меня слева в шкафу? Что у меня в кулаке? Что у меня было на обед?» Он им все правильно говорил, а они ему: «Яша, ну как это у тебя получается? Откуда ты все знаешь?» Он пожимал плечами: «Знаю, и все тут. Это ко мне пришло, как головой ударился» — и показывал на висок. Ему бы теперь ездить по большим городам, и люди бы деньги платили, лишь бы поглядеть на Яшу. Но кому придет в голову позаботиться об этом?

— Кинумэ была здесь, наверху, она принесла Карен лист бумаги. Я сидела в гостиной и слышала голос Карен, но не видела ее. И она не знала о моем приходе. Кинумэ вышла из спальни и сказала мне, что Карен пишет. Я решила подождать…

— Чего?

В местечке нашем было несколько воришек. Белье воровали с чердаков и вообще тащили все, что плохо лежит. Но теперь уж не украдешь! Ведь можно прийти к Яше, и он сразу скажет, кто украл и где спрятал. Мужики знали про Яшу. Если у кого уведут лошадь, тот сразу идет к нему. Несколько воров уже сидели в тюрьме. Конечно, ворам конец пришел. Они открыто везде говорили, что Яше несдобровать. Но Яша-то знал их планы наперед! Вот они явились, чтоб убить его, а он в соседском амбаре заранее спрятался. Они камень бросают, а он успевает отпрыгнуть в сторону раньше, чем камень пролетит.

— Я хотела поговорить с Карен об одном… об одном важном деле.

Кто-то потеряет вещь, или деньги, или украшения — Яша всегда скажет, где они. Ему это ничего не стоило. Так, пустяк. Даже не задумается ни на секундочку. Ребенок потеряется — мать к Яше бежит. Воришки наши распускали слухи, будто он сам крадет детей. Но им не верили. Ему ведь никто не платил ничего. Мать его требовала денег, но сам он — никогда. Прямо дурачок какой-то. Не знал цены деньгам, и все тут.

— И долго вы ждали?

Был у нас в местечке раввин, реб Ареле его звали. Приехал к нам из большого города. В канун Великой Субботы перед Пасхой он в синагоге читал проповедь. И о чем же? Про Яшу-трубочиста он говорил. Вот так. Неверующие, сказал он, отрицают, что Моисей[25] был пророком. Они думают, что все в мире должно подчиняться разуму. И откуда Яше знать, что бубличница Ите-Хая уронила венчальное кольцо в колодец? Уж если Яша-трубочист может необъяснимым образом знать, куда девалась пропажа, как можно сомневаться, что святые цадики наделены необычайной, сверхъестественной силой? Водилось у нас несколько безбожников в местечке, но тут уж и им нечего было сказать.

— В половине пятого зазвонил телефон, — механически сообщила Эва. — Он продолжал звонить несколько минут, без перерыва, но, наконец, замолчал. — Почему-то Эва поняла, что и о звонках незнакомец тоже знает, но не решилась бы объяснить, как он мог узнать и откуда к ней пришло это понимание. — Я испугалась, вбежала сюда и обнаружила… Карен… — У нее не хватило сил закончить фразу.

Со временем про Яшу узнали и в Варшаве. Газеты о нем писали. Из Варшавы прислали еще комиссию. Городской голова выслал глашатая, чтобы тот ходил по дворам и громко объявлял: все дворы подмести, все дома срочно привести в порядок. Базарную подмели так, что там не осталось ни пылинки, ни былинки. После праздников Кущей начались дожди. В местечке была только одна улица, мощенная булыжником, — та, на которой костел. Чурбачки, доски, бревна положили везде, где надо пробираться через грязь, — чтобы начальство из Варшавы не завязло. Гитель, хозяйка постоялого двора, приготовила новые тюфяки, запаслась чистым постельным бельем. Все местечко бурлило, прямо ходуном ходило. Должно быть, один Яша не волновался. Ходил себе по местечку да трубы чистил. Даже, наверно, не понимал смысла происходящего — совсем не боялся этих чиновников из Варшавы.

Незнакомец снова окинул ее пристальным взглядом Казалось, его серые глаза пронизывают насквозь.

— Что вы делали с этим окровавленным носовым платком? — Платок лежал у их ног, и он отшвырнул его в сторону.

А теперь послушайте-ка: за день до приезда комиссии прошел сильный снегопад, а потом сразу мороз ударил. У Хаима-пекаря что-то с дымоходом было не в порядке: из трубы так и летели искры и даже языки пламени появлялись наверху. Хаим боялся, как бы пожар не вспыхнул, и послал за Яшей-трубочистом. Яша пришел с метлой и прочистил дымоход. В пекарне ведь печь часами топится, и в дымоходе, а также около трубы, скопилось много сажи. Ятя стал спускаться, поскользнулся и упал. Снова ударился головой, но не так сильно, как в прошлый раз. Поднялся и домой пошел.

— Я… я подошла посмотреть на Карен и испачкала руки в крови на полу. А после вытерла их.

Он неторопливо высвободил ее руки. Эва почувствовала, что кровь просочилась во вмятины от его сильных пальцев.

Так вот, дружочек, что я тебе скажу, да и все остальные слушайте: на следующий день приехала комиссия, стали Ялту спрашивать про то да про это. А он уж ничего не знает.

— Хорошо, милочка, — медленно произнес незнакомец. — По-моему, вы слишком наивны, чтобы лгать.

Первый раз что-то открылось в нем, а на второй закрылось. Господа эти спрашивают: сколько денег в кармане? Что кто вчера делал? Что кто ел неделю назад? Но Яша только ухмыляется с самым дурацким видом и повторяет: «Не знаю».

У Эвы подогнулись ноги, она опустилась на пол, прислонившись спиной к столу, и горько заплакала, как последняя дурочка. Загорелый мужчина стоял над ней, широко расставив ноги, и глядел на Эву сверху вниз. Затем, очевидно, отошел, хотя она не слышала его шагов.

Ричард. Если бы только Ричард был здесь!.. Рядом с ним она ощутила бы себя в полной безопасности… В полной безопасности от этого незнакомца с пугающими глазами. Если бы они поженились… Но ведь это будет скоро, очень скоро. А когда они станут мужем и женой, он сумеет ее защитить! Она попыталась успокоиться и сдержать слезы, но не смогла. Ричард… И отец. Однако Эва тут же отогнала мысли о докторе Макклуре. Ей не захотелось думать об этом крупном, усталом человеке, плывущем сейчас на теплоходе по океану.

* * *

Эти паны из Варшавы разозлились ужасно. Ругали и начальника полиции, и нового доктора… Бранились на чем свет стоит. Для чего они проделали такой долгий путь? Зачем тащились в дальнюю даль? Чтобы посмотреть на этого простофилю? Дубина неотесанная, больше ничего, этот ваш трубочист.

Внезапно до Эвы донесся звон разбитого стекла, и что-то, пролетев над ее головой, со стуком упало на пол.

Начальство наше клялось-божилось, что еще день-другой назад Яша знал все-все, но гости из Варшавы и слушать ничего не хотели. Им объясняли, что Яша упал с крыши и снова ударился головой. Но вы же знаете, каковы люди: верят только собственным глазам. Начальник полиции самолично пришел к Яше и стал тузить его кулаками. Прямо по голове бил. Может, хотел обратно вернуть утерянное. Но раз дверца в мозгах закрылась, то уж закрылась. Ничего не поделаешь.

Незнакомец, приблизившись к эркеру, сумел вовремя отклониться, а не то влетевший предмет угодил бы ему прямо в голову. Он прикрыл лицо руками, чтобы защитить глаза от осколков стекла. А затем и он и Эва бросились к окнам, чтобы посмотреть в сад, откуда швырнули камень. Эва не сознавала, как ей удалось подняться на ноги. Она помнила только, что кто-то разбил этим камнем окно, когда она и загорелый мужчина находились у эркера. Кровь, неподвижная хрупкая фигура Карен…

Комиссия вернулась в Варшаву и отрицала всю историю от начала до конца. Еще год-другой Яша чистил трубы в нашем местечке. Потом разразилась эпидемия, и он умер.

Но в саду было пусто. Человек, бросивший этот камень, уже скрылся.

В мозгу человеческом разные есть дверцы, много всего-всего. Бывает, головой ударился — и что-то в мозгах нарушилось. И все это с душой, с душей связано. Без души голова не умнее, чем ноги.

Эва истерически расхохоталась и подумала, что будет смеяться еще долго-долго. Она тряслась и дергалась в судорогах, потом отошла от окна и оперлась о стол. Смех сменился новым потоком слез.



— Бросают камни, — всхлипнула она. — Бросают камни… в Карен… в Карен.

Мужчина с такой силой ударил Эву по щеке, что она скорчилась от боли, вскрикнула и отвернулась, едва не лишившись чувств.

МЕЧТА БАРОНА ГИРНХА

— Я же сказал вам — молчать, — нахмурившись, буркнул мужчина, хотя, как ни странно, его интонация больше походила на извинение. Затем повернулся к ней спиной, как будто ему сделалось стыдно. Но не того, что он ее ударил, а своей неловкой попытки извиниться.



Эва наблюдала за ним, чувствуя себя столь глупой и опустошенной, что ей легче было бы потерять сознание.

Незнакомец рассматривал разбитое центральное окно.

Что это было? Будто долгий-долгий сон: морем в Аргентину — целых восемнадцать дней неторопливого существования, неожиданные встречи с соотечественниками. В Буэнос-Айресе и Монтевидео, мое выступление в театре «Солей», и затем — поездка на машине в Энтре Риос. Там у меня была назначена лекция. Вместе со мной ехала еврейская поэтесса. Звали ее Соня Лопата. Она собиралась там читать стихи. Была суббота — теплый весенний день. Мы проезжали маленькие сонные городки, купающиеся в лучах солнца. Дорога все тянулась и тянулась — узкая дорога среди распаханных полей и пастбищ, где паслись огромные стада овец. Овцы щипали травку, и незаметно было никакого присмотра за ними. Всю дорогу Соня болтала с шофером по-испански — на языке, которого я не понимал. И одновременно Соня то сжимала мою руку, то притягивала к себе, то похлопывала по ладони. Раз даже вонзила ноготь в ладонь. Меня одолевали забытые отпущения: ясное небо без единого облачка, широкий горизонт, полуденный зной, аромат апельсиновых деревьев, доносившийся неизвестно откуда. Так иногда бывало и раньше, в прежней моей жизни.

Камень попал в обе его распахнутые створки. Однако, судя по всему, его интересовало не само окно, а вертикальные железные прутья решетки, отстоявшие друг от друга примерно на шесть дюймов. Решетка защищала окна снаружи. Потом он вернулся, поглядел на камень, а по пути проверил время.

Примерно часа в два дня мы затормозили и остановились: у дороги стоял дом — то ли гостиница, то ли небольшой салунчик. Шофер постучал. На стук никто не вышел. Он долго грохал по двери, ругался. В конце концов появился маленький сонный человечек. Видимо, хозяин. Мы разбудили его. Прервали сиесту. Придумывая всякие мыслимые и немыслимые извинения, он пытался отделаться от нас. Но шофер был непреклонен. Не хотел пропустить обед. Хозяин отчаянно сопротивлялся… После долгих препирательств, после цветистых попреков с той и другой стороны нас наконец-то впустили. Мы прошли через патио — внутренний дворик, вымощенный разноцветными камешками. В низких широких кадках росли кактусы. Вошли в зал. Там было несколько столов, но ни единого посетителя. Вспомнилась история реб Нахмана Браславера[26]: про дворец в пустыне, где были накрыты столы для демонов.

Камень лежал посередине комнаты. Это была самая обыкновенная галька длиной около двенадцати-тринадцати сантиметров, потемневшая и сыроватая, словно кто-то недавно выкопал ее из земли. Он поддел камень ногой и перевернул его. Другая сторона гальки оказалась сухой. И это все.

Опять появился хозяин. Пошел будить кухарку. Снова попреки, стенания и препирательства. Та разбудила помощницу. Уже было три, а мы только заканчивали обед. Соня сказала: «Что поделаешь! Аргентина есть Аргентина».

— Странно, — заметил незнакомец после недолгой паузы, и Эва догадалась, что он принял решение: «Какой-нибудь мальчишка». Потом пожал плечами, давая понять, что случай ерундовый, не стоящий внимания. — Мисс Макклур?

Потом была долгая поездка на пароме — мы переправлялись через реку, широченную, как озеро. И вот мы приближаемся к цели нашего путешествия. Колышутся в знойном мареве хлеба, будто зеленое море перед нами. Пыль да пыль на дороге. Чем ближе к селению, тем больше пыли. Пастух на лошади — ковбой — гонит стадо коров. Дикими воплями подгоняет бычков, щелкает кнутом: тощие, облепленные грязью, и страх смерти в расширенных зрачках. Откуда они знают, что их гонят на бойню? Около дороги туша быка. Лишь кости остались да шкура. Вороны пытаются склевать остатки. На выгоне бык трудится над коровой. Он взобрался на нее, глаза навыкате, налились кровью. Торчат вперед рога.

— Да, — вздохнула она.

— Вы уверены, что слышали голос Карен, когда японка принесла ей лист бумаги?

Весь этот долгий день я не думал о приближении субботы. Но сейчас солнце клонилось к закату, и, как в детстве, явственно ощущалось ее присутствие. Припомнилось, как отец выпевал речитатив: «Сыны дома Израилева…», а мать произносила нараспев: «Бог Авраама, Бог Исаака…» Грусть и печаль овладели мною. Потом навалилась тоска. Я устал от любезностей и приставаний Сони. Отодвинулся. Мы проезжали мимо синагоги. На ней надпись: «Бейт Исраель»[27]. Ни огонька. Ни звука. Соня сказала: «Они тут все ассимилированные».

— Да, уверена.

Добрались до гостиницы, где нам предстояло заночевать. В патио оказался бильярдный стол. А еще там были корзинки с рваными книгами. Какая-то женщина, по виду испанка, утюжила рубашку. По обеим сторонам внутреннего дворика двери вели в комнаты без окон. Наши комнаты оказались рядом. Я думал, нас встретят, но никого не было. Соня ушла переодеться. Я вышел в патио, помедлив у корзины с книгами. Боже милостивый! Сколько же тут книг на идиш. И почти на каждой — библиотечный штамп. Смеркалось. Я с трудом разбирал заголовки. Передо мной были книги, околдовавшие меня еще в юности: Шолом-Алейхем, Перец, Л. Шапиро[28]… А еще переводы из Гамсуна, Стриндберга, Мопассана, Достоевского. Я помнил все: переплет, бумагу, шрифт. В сумерках читать вредно, я знаю, но я напрягал глаза и читал. Узнавал каждый рисунок, заставку, узнавал знакомые фразы, узнавал опечатки к переносы. Вышла Соня и все объяснила. Прежние поселенцы говорили на идиш. У них была библиотека. Они устраивали лекции, приглашали актеров. Новое поколение перешло на испанский. Однако же они нет-нет да и пригласят кого-нибудь из еврейских писателей. А то еще чтеца или актера. Для этого есть специальный фонд. Это делается больше для того, чтобы не подвергаться критике со стороны столичной прессы. Наверное, осталось лишь два-три старика, которые радуются этому. Остальным все уже безразлично.

— А о какой бумаге шла речь? О той, что сейчас на столе?

Эва присмотрелась. На столе лежал лист бумаги с рисунком розовато-желтых хризантем. Но он был скомкан. Рядом с ним она увидела чистый конверт.

В скором времени появился и один из организаторов. Низенький коренастый еврей с иссиня-черными волосами, с блестящими черными глазами. Пожалуй, его скорее можно было принять за испанца или же итальянца. И щеки красные как помидоры. С нами он говорил на скверном ломаном идиш. Перекидывался шутками с хозяином гостиницы, подмигивал ему то и дело. Зашло солнце, и сразу пала на землю такая густая тьма, что никакой лампе, никакому фонарю через эту тьму не пробиться. Первый признак ночной жизни — звенят цикады. Однако же здесь они звучали совершенно иначе, чем в Европе или в Штатах, где я живу теперь. И лягушки квакали по-другому. Иначе расположены звезды. На низком южном небе совсем иные, непривычные моему глазу созвездия. Чудилось еще — я слышу, как воют шакалы.

— По-моему, о ней, — отозвалась Эва безжизненным голосом.

Он приблизился к столу и, обернув пальцы носовым платком, взял скомканный лист, расправил его. На нем было что-то написано. Эва прочла слова, но ее рассудок отказывался нормально работать, и их смысл остался ей непонятен. Она запомнила только имя Морел — так звали адвоката Карен. Вероятно, это было начало так и не законченного письма к нему.

Через два часа началась лекция. Я рассказывал о еврейской истории, еврейской литературе, но чувствовал, что неотесанные, грубые мужчины в зале и безобразно толстые женщины вообще не понимают, о чем это я говорю. И не слушали даже. Щелкали орехи, болтали, покрикивали на детей. Жуки, бабочки, всевозможные насекомые влетали сквозь разбитые окна, натыкались на стены. Погасло электричество, потом снова зажглось. Вошла собака, залаяла. После меня Соня читала свои стихи. Затем нас накормили ужином. Еда была страшно жирная и острая. Потом нас отвели обратно в гостиницу. Может, правильнее было бы назвать ее общежитием. Поселок плохо освещался, кругом рытвины да ухабы. Тот, кто нас провожал, рассказал, что жители этого поселка разбогатели совсем недавно, лишь в последние годы. Теперь они больше не крестьянствовали, нанимали на эту работу испанцев или индейцев, часто ездили в Буэнос-Айрес. У многих были нееврейские жены. Основным времяпрепровождением здесь была игра в карты. Поселок построил барон Гирш, чтобы вывести евреев из их эфемерного, призрачного существования. Вернуть их к созидательному крестьянскому труду. И вот все это теперь заброшено — провалилась идея барона Гирша. Пока провожатый говорил, мне приходили на ум пассажи из Библии. О Египте, о Золотом Тельце и о тех двух бычках, что Иеровоам, сын Небата[29], установил в городах Бет-эле и Дане, говоря: «Вот Боги твои, Израиль!» Было что-то библейское и в этом уходе от своих корней, в забвении дела отцов, их трудов в поте лица. К этому поколению, злобному и недоброжелательному, следовало бы прийти пророку, а не писателю вроде меня. Провожатый ушел, Соня пошла к себе переодеться и умыться на ночь, а я опять вернулся к корзине с книгами. Читать было уже темно, но я ощупывал обложки, трогал страницы, вдыхал идущий от них запах плесени и тлена. Я вытащил книгу из стопки, попытался прочесть ее название при свете звезд. Вышла Соня — в ночной сорочке, в шлепанцах, с распущенными волосами.

— Это ее почерк?

— Что вы тут делаете? — спросила она.

— Да.

И я ответил:

Незнакомец опять скомкал бумагу и швырнул ее на стол, точь-в-точь на то место, где она находилась раньше. Затем обошел вокруг стола, выдвинул ящики.

— Да вот, зашел к себе на могилу.

— Никакой другой почтовой бумаги в них нет, — пробормотал он и задумчиво постоял минуту-другую, прикусив верхнюю губу. — Послушайте, сестричка. Здесь была служанка-японка. Она принесла лист бумаги и ушла. Когда вы видели этот лист у нее в руке, он был чистым?

— Да.

Долго тянулась ночь. Тьма была хоть глаз выколи. Легкий ветерок задувал сквозь открытую дверь. Время от времени я слышал — или мне это только казалось? — шаги зверей, крадущихся во тьме. Вот сейчас эти чудища доберутся до меня и пожрут — за мои грехи! Всякие нежности, любовные игры и прочее в этом роде — все позади, все давно прошло. Но уснуть я почему то не мог. Соня курила и курила. Она была неудержимо болтлива, говорила без передыху. Иногда я думаю, что для большинства женщин это главная страсть. Да еще тон ее речей был такой, будто она постоянно ныла и жаловалась.

— Тогда она не могла это сделать. Лейт стала писать на нем после ухода японки. Значит, после ее ухода она была еще жива. Все в порядке. — Незнакомец опять поглядел на часы.

— Кинумэ… — произнесла Эва. — Кинумэ никогда не сделала бы ничего подобного.

Что может знать девушка в восемнадцать лет? Он тебя целует, и ты в него влюбляешься. А дальше? Ну, тут сразу начинаются разговоры про дела житейские: свадьба, дети, свой дом. Отца уже не было в живых. Мать уехала к своей сестре. Та была вдова, жила в Розарио. Мать была у нее все равно что в прислугах. Мужчины бегали за мной, по все они были женатые. Я работала на фабрике. Там делали свитера, кофты — в общем, всякие вязаные вещи. Платили нам гроши. Работницы были большей частью испанки, и что там творилось, описать тебе не могу. Они всегда были беременны и редко знали, от кого. Некоторые содержали своих мужчин. Там такой климат, что с ума сойдешь. Там похоть — не каприз, не прихоть. Она набрасывается на тебя, как голод или жажда, справиться с этим невозможно. В те далекие дни у нас верховодило всякое жулье. Сутенеры и сводники все решали в нашей общине. Хозяйничали в еврейском театре. Чуть им пьеса не поправится, она немедленно исчезает с афиш. Тем не менее борьба с ними уже начиналась. Их старались просто не замечать. Но главную роль сыграли члены погребального братства. Они отказывались продавать им места на кладбище. Не позволяли появляться в синагоге по большим праздникам: на Рош-Гашоно, в Йом-Кипур. Они были вынуждены устроить собственное кладбище и построить себе синагогу. Там много было старых, уже бывших сутенеров, давно женатых на бывших проститутках.

— А я и не утверждаю, будто она это сделала, не так ли? — Мужчина рассердился. — Вы все время сидели в гостиной. И никуда из нее не отлучались?

— Нет.

О чем это я говорила? Да, тогда они еще хозяйничали у нас. Были даже мужчины, которым платили, чтоб они совращали девушек. Сказать по правде, я нравилась хозяину. Я уже начала писать тогда. Но кому там нужна поэзия? Кому нужна литература? Газеты — да, конечно. Даже все это ворье читает еврейские газеты каждый день. Когда один из них умирал, так некрологи занимали целые страницы. Мы с вами приехали сюда в лучшую пору. Сейчас весна. Но в остальное время климат ужасный. Летом непереносимая жара. Богачи едут на Map дель Плата или в горы. А бедняки остаются в Буэнос-Айресе. Зимой — то и дело пронизывающий ветер и резкий холод, а современного отопления тогда еще не было. Не было даже печек — вроде тех, какие в Польше. Просто замерзаешь, и все. Теперь в новых домах паровое отопление, а в старых только плита — дымит, чадит, а тепла никакого. Снег выпадает редко, зато бывает, что несколько дней подряд идет дождь, и тогда холод пробирает до костей. Болезней здесь хватает, и женщины страдают от них далее больше, чем мужчины, — печень, почки и чего только еще нет. Потому здесь и кладбища такие большие.

— Кто-нибудь входил или выходил, пока вы ждали?

Писатель не может писать, чтобы только в папку складывать. Я пыталась пробиться в газеты, но все напрасно: они видели перед собой юную девицу, да еще и не слишком безобразную, и липли ко мне — летели как мухи на мед. И тут мною стал вдруг интересоваться один известный человек, который сам вел войну с этими сутенерами и жуликами. У него была жена, а у той был любовник. Почему он терпел это? Haверное, любил ее безумно. Здесь не так уж следуют религии. Ходят в синагогу только в Дни Покаяния. У перуанцев много церквей, но там только женщины молятся. Почти у каждого испанца есть и жена, и любовница.

— Никто.

— Никто! — Кажется, его это удивило, и он опять стал жадно разглядывать ее лицо, «Отчего бы?» — принялась размышлять Эва. Но размышление длилось не более минуты. Ничто не имело теперь значения, когда Карен… когда Карен мертва.

Короче, я пошла к редактору, и он сказал мне совершенно открыто: «Переспишь со мной, тогда опубликую». Критики маскировали свои намерения. Но как ни крути, хотели они того же. Я не святая, нет. Но идти в постель с кем попало… Нет, этого я не могу. И был еще Лейбеле, мой теперешний муж. Он тоже писал стихи, поэмы, кое-что из этого публиковалось. Ему далее удалось издать небольшую книгу. В те давние времена, если чье-то имя я видела напечатанным черным по белому, он представлялся мне просто гением. Лейбеле показал мне рецензию какого-то критика из Нью-Йорка. У него была работа в погребальном братстве. До сего дня понять не могу, что он там мог делать. Наверно, так, мелкая сошка. Мы отправились к раввину, и вот мы уже муж и жена. Поселились в еврейском квартале Корьентес. Вскоре выяснилось, что работа его и гроша, не стоит. Приносил он очень мало, и все, что зарабатывал, сразу тратил. Вокруг него крутилась целая орава каких-то приятелей, мелких писателей, начинающих, любителей, безумно привязанных к еврейской культуре. Даже и не предполагала никогда, что такие существуют. Никогда он не бывал один, всегда с ними. Они ели вместе, вместе пили, а если б я позволила, он бы и спал с ними. Нет, он не был гомосексуалистом. Вовсе нет. Но и сексуальным он не был. Он из тех, кто не может остаться один ни на минуту. Каждый вечер я фактически выгоняла его прихлебателей, и каждый вечер он умолял меня позволить им остаться еще немного. Он никогда не ложился раньше двух. А утром мне надо было идти на работу. Куда бы он ни вел меня: в театр, в ресторан, на лекцию, даже просто прогуляться, — хвост этих шлемиелей всегда тянулся за нами. Они несли всякую чушь, обсуждали заведомую бессмыслицу и могли заниматься этим бесконечно. Бывают ревнивые мужчины, но мой даже не представлял, что такое ревность. Если кто из его приятелей целовал меня, он радовался невероятно. А задуматься о том, что может дальше последовать, ему и в голову не приходило. Такой он был тогда, таким и по сию пору остался. Если б он только услыхал, что я собираюсь с вами на эту лекцию, был бы на седьмом небе от счастья. Вы для него все равно что бог, а к богу ревновать нельзя.

Эве хотелось только одного: быть вместе с Диком…

* * *

У нас так и нет детей, и все должно было бы прийти к своему естественному концу. Но развод имеет смысл, сели любишь кого-то другого. Годы проходят, а я никого так и не полюбила. Было у меня несколько романов с женатыми мужчинами. Вначале я была высокого мнения о творчестве своего мужа, но вскоре меня и здесь постигло разочарование. Я росла как поэтесса — по крайней мере, критики хвалили меня, — а муж мой стоял на месте, коснел в безделье. Он все больше, все безудержнее восхищался моими стихами. Каждому хочется, чтобы им восхищались, по его восхищение почему-то раздражало меня. Он и других заразил. Мой дом стал чем-то вроде храма, а я — идолом в этом храме. Об одном он забывал: нам надо было что-то есть и платить за квартиру. Я все продолжала работать. Вечером возвращалась домой смертельно уставшая. Я была как вторая Жорж Санд. И все равно я должна была готовить обед для него и его паразитов. Я стояла над кастрюлями, а они анализировали мои стихи и восхищались каждым моим словом. Забавно, правда?

Загорелый молодой человек подбежал к двери, прислушался, бесшумно приоткрыл ее и, стоя на пороге, осмотрел гостиную. Там были две двери — одна, у которой он находился, и другая, ведущая в коридор. Не оборачиваясь, он спросил скрежещущим голосом:

— Вы в этом абсолютно уверены? А может быть, вы уснули?

Дальше стало чуть легче. Я хоть на работу перестала ходить. Однажды я вдруг получила субсидию от общины. А теперь даже есть несколько меценатов. Время от времени мне удается что-то опубликовать в газете, но в целом все так и осталось, как было. Редко когда он заработает хоть немного, но этого недостаточно!

— Никто не входил в спальню и не выходил из нее.

— Почему у вас нет детей?

Молодой человек в нетерпении сцепил руки.

— Для чего? Я далее не знаю, способен ли он стать отцом. А может, мы оба бесплодны… — Соня улыбнулась. — Если вы останетесь, я с вами сделаю ребеночка.

— Еще один вопрос о японке. Она долго пробыла в спальне?

— Для чего?

— Не более десяти секунд.

— Да, для чего, в самом деле? Женщинам это необходимо. Дерево хочет давать плоды. Только мне нужен мужчина, на которого я смотрела бы снизу вверх, а не такой, которого вечно приходится стыдиться. Не так давно мы даже перестали спать вместе. Так что все это уже теоретические рассуждения.

— Чушь! — Его лицо покраснело от гнева. — Карен зарезали ножом, пока вы сидели в гостиной. Вы говорите, что никто мимо вас не проходил. Тогда как же, спрашивается, туда проник убийца? Допустим даже, что он спрятался в спальне еще до того, как японка принесла бумагу, но как, черт возьми, он оттуда выбрался? Скажите мне, пожалуйста. Ну-ка, скажите мне.

— И он согласился?

— Ему это не нужно. Все, что он хочет, — рассуждать о поэзии. Не странно ли?

— Я не знаю, — ответила Эва. У нее разболелась голова, и она с трудом соображала. Все это казалось ей несущественным. А незнакомец все больше и больше злился. Почему он так сердится?

— Все странно на этом свете.

— Ладно. Убийца не проходил через гостиную. — Создавалось впечатление, будто загорелый молодой человек спорил с самим собой. — Но он же должен был выйти отсюда — ведь его сейчас здесь нет. Как? Через окна? Но они все зарешечены. Предположим одну безумную вещь. Допустим, что он вообще не входил в спальню и оставался за окном, висел на веревке, привязанной к крыше или еще к чему-нибудь, и бросил в нее нож через прутья решетки. Но почему в таком случае нож до сих пор не торчит у нее в горле? Нет, это ерунда… И в спальне нет двери, ведущей в холл, а только одна дверь из гостиной. Вот проклятие!

— В душе я его уже оскопила, по правде сказать.

— Это не совсем так, — уныло уточнила Эва. — Тут есть вторая дверь.

На рассвете Соня ушла к себе. Я укрылся одеялом и заснул. Пробудился от звуков, каких никогда не слышал прежде. Наверно, перекликаются между собою попугайчики, обезьянки, диковинные птицы с огромными клювами — так я себе это представил. Сквозь раскрытую дверь доносилось благоухание апельсиновых деревьев. Оно смешивалось с запахами каких-то незнакомых растений и плодов. Легкий ветерок гулял по комнате, напоенный ароматами необычных, неизвестных мне трав, прогретых солнцем. Я глубоко вдохнул утренний воздух. Поднялся, умылся под, краном и вышел. Корзина с книгами еще стояла там, видимо ожидая спасения от какого-нибудь идишиста. Я вышел из патио. Увидел женщин и детей, одетых с воскресной пышностью: в мантильях, платья отделаны кружевами, в руках молитвенники. Они направлялись в церковь верхом на лошадях. Издалека доносился звон церковного колокола. Вокруг простирались поля, волновались колосья пшеницы, зеленели пастбища. В траве пестрели цветы: желтые, белые, любых цветов и оттенков. Бычки на лугу наслаждались жизнью: беззаботно жевали все это великолепие.

— Где же? — Молодой человек обернулся и снова осмотрел комнату.

— Но только, прошу вас, не трогайте ее, не надо, прошу вас.

Пение птиц мешалось с шелестом листьев, колеблемых легким ветерком, и все это создавало удивительный звуковой фон. Это напомнило мне историю из Талмуда о Северном ветре, тронувшем струны лиры царя Давида. Струны зазвучали, пробудив Давида для полуночных бдений. Вышла и Соня. На ней было белое платье, отделанное красной и синей вышивкой. Она выглядела посвежевшей, веселой — такое утро кого не приведет в хорошее настроение?! Пожалуй, только теперь я разглядел ее как следует: небольшого роста, коренастенькая, высокие скулы, раскосые татарские глаза. Добавьте сюда высокую грудь, крутые бедра и мускулистые икры — в детстве моем, бывало, к нам во двор приходил бродячий циркач с помощницей, которая катала бочку, перебирая ногами, глотала огонь — так в точности она.

— Где она?

И откуда она взялась, эта Соня, подумал я. Почем знать, может, она из хазар? Где только не побывал, через что не прошел наш народ за две тысячи лет своего изгнания… Но природа помнит все.

— Карен… Карен никогда и никому не позволяла до нее дотрагиваться. И к ней никто не приближался. Ни слуги, ни кто-либо еще.

Соня глянула на меня искоса. Улыбнулась. Подмигнула понимающе, при том будто о чем-то спрашивая взглядом. Я вспомнил отрывок из Притчей Соломоновых: «Такова женщина, совершающая прелюбодеяние: она ест, вытирает рот и говорит: „Я не делаю ничего плохого“». Да, Просвещение, которым так восхищались наши поэты, которому пели дифирамбы в столь высокопарной манере, называя Гаскалу «Дщерью небес», превратило всех нас, всех до единого, в развратников, а женщин сделало продажными шлюхами.

Незнакомец вплотную подошел к Эве, и она ощутила его жаркое дыхание.

Никто не озаботился тем, чтобы накормить нас завтраком. Мы с Соней отправились на поиски какой-нибудь кофейни. Брели по улице как двое влюбленных, как сомнамбулы. Шофер, что привез нас сюда, должен был заехать за нами лишь к часу. Нам сказали, что у него тут, в поселке, женщина. Он, может, еще и опоздает. И вот на пути дом. На крыльце сидит старик в сером старом пиджаке и таком же картузе — вроде тех, что носили в Варшаве. И обличьем он напомнил мне типичного варшавского грузчика: лицо в красных и голубоватых прожилках, клочковатая седая борода. Шея с выпирающим кадыком и крупными венами. На нем не было ни талеса, ни филактерий, но было похоже, что он читает из молитвенника — так раскачивается взад и вперед еврей, который молится. Мы подошли ближе, и он поднял на нас глаза — когда-то, видимо, голубые, а теперь уже выцветшие, желтоватые белки сплошь в сеточках красных прожилок. Я спросил:

— Где она? — пробормотал он.

— Вы молитесь, да?

— За японской ширмой, — со всхлипом прошептала Эва.

Мужчина в два прыжка добрался до ширмы, отодвинул ее.

Старик поколебался немного, ответил (и голос его, с небольшой хрипотцой, тоже был какой-то варшавский):

— Куда она ведет? Отвечайте быстро!

— Наверх, в мансарду. Обычно Карен работала там. Она написала в своем убежище не один роман. Но наверху никто не бывал, даже мой отец. О, пожалуйста, не надо…

— А что, можете предложить что-нибудь получше? Вы вчерашний лектор, правда? Я был вчера на вашей лекции. Разве эти негодяи дадут говорить, а? Разве им лектор нужен? Болячка им нужна, а не лектор! Им лишь бы локтями толкать дружка дружку да в карты резаться. Пускай ихние кишки в аду сгорят, вот что я вам скажу! И вас я вчера слушал, сеньорита, — как вас звать-то? — слушал ваши стихи, да, слушал… Не скажу, чтоб я все понял, не могу сказать. Я, знаете, простой человек, но…

Это была самая обычная дверь. Возбуждение загорелого молодого человека постепенно начало спадать, он сделался холоднее прежнего и стоял не дотрагиваясь до двери. Затем обернулся к Эве:

Он закрыл молитвенник и встал:

— Она заперта на задвижку. И задвижка глубоко вошла в паз. С этой стороны двери. — Незнакомец больше не сердился, а просто наблюдал, как в первые минуты появления в спальне. Его плечи немного ссутулились. — Вы трогали задвижку?

— Вы поедите у меня.

— Я к ней даже не подходила. А почему… Что?

Мы попытались было отказаться от его предложения — старый человек, живет один. Но он возразил:

Он опять усмехнулся сухим, невеселым смешком.

— Когда у меня будет еще такой случай? Мне восемьдесят один уже. Когда вы приедете сюда еще, я буду уже вон там лежать, — и он указал на купу деревьев, за которыми, должно быть, и пряталось кладбище.

— Я… я ничего не понимаю, — прошептала Эва.

Ну и мебель у него в доме была! Казалось, тронешь — и развалится. Посудой, похоже, давно никто pie пользовался. На голом столе в гостиной лежали свежие яйца — еще не вымытые, прямо из-под курицы. Он приготовил для нас омлет. Нарезал толстыми ломтями хлеб — с отрубями, грубого помола. Ковылял взад и вперед, не очень-то хорошо управляясь со своими полупарализованными ногами, и все выставлял на стол еду. Принес крыжовенное варенье, зачерствевшее уже печенье, сухой сыр. А пока хлопотал вокруг нас, все говорил:

— Похоже, красавица, вам теперь каюк, — проговорил незнакомец. — Занавес для вас вот-вот опустится.

* * *

— Да, жена у меня была. Сорок четыре года прожили вместе. Ни одного дурного слова не слыхал я от нее. Душа в душу жили. Как голубки. Вдруг она слегла, и все. Конец. Дети разъехались. Сын у меня доктор в Мендосе. Дочь вышла замуж в Бразилию. Живет в Сан-Паоло. Другой сын умер, осталось трое сирот. Я всегда думал, что мне суждено уйти первому. Да уж если кому судьба определила жить, так он и будет жить. Женщина не так беспомощна, когда одна остается. Как вы можете догадаться, я тут из первых колонистов. Когда сюда приехал, здесь пустошь была, и людей никого. Пока мы плыли на корабле, пели гимн Цунзера: «Благословение Господа дается возделывающему землю»[30]. Нам всегда говорили, что у крестьян железное здоровье, потому что они живут на лоне природы. Но это оказалось полным вздором. Как раз, когда мы приехали, здесь разразилась эпидемия. Дети болели и умирали. Заболевали и слабели старики. Говорили, что тут вода отравлена, да мало ли что еще говорили. Барон присылал делегацию за делегацией, они все советовали нам заниматься сельским хозяйством, а сами не могли объяснить, как отличить пшеницу от ржи. Без конца давали советы. Что их советы! Мертвому припарки. Мы все хотели уехать, но денег на дорогу не было. Мы заключили контракты и были теперь должниками. Они связали нас по рукам и ногам. И тем не менее они назывались — как это сказать? — «филантропы»! Вот! Какой-то важный человек приехал к нам: аж из самого Парижа. Он говорит только по-французски. Мы не поняли ни слова. На идиш им зазорно говорить, этим важным господам.

С эркера донесся какой-то глухой, еле слышный шорох, от которого они оба похолодели. Эва ощутила, как у нее от ужаса поднялись дыбом волосы. Это был булькающий звук, слабый и кошмарный булькающий звук, но его издавал… живой человек.

Окрестные испанцы нас ненавидели. Все кричали: «Убирайтесь в свою Палестину!» Однажды начался дождь и шел восемь дней подряд, ни на минуту не прекращаясь. Реки вышли из берегов. Это было настоящее наводнение. Вдруг днем стало темно, как ночью. Такая сверкала молния, гремел такой гром, думали, наступил конец света. И тут еще град. Градины падали огромные, аж с гусиное яйцо. Здоровый кусище льда проделал дыру в крыше и разрушил дом. Как могла такая глыбина упасть с неба? Среди нас было несколько стариков. Они стали молиться о спасении, возносить покаянные молитвы Господу: были уверены, что Мессия уже здесь, рядом, а то, что происходит, — последняя война между Гогом и Магогом[31]. Кто мог писать, те писали длинные письма барону, но барон ни разу им не ответил.

— О господи! — прошептала Эва. — Она… она…

Не успела девушка сдвинуться с места, как загорелый молодой человек опередил ее и опустился на колени у эркера.

Женщины делали только одно — плакали. И вот приехал к нам юноша. Гершеле Московер его звали. Он был — как это называется? — идеалист. Вот-вот. Носил длинные волосы и одет был в черную косоворотку подпоясанную кушаком. Он уже побывал в Святой Земле и уехал оттуда. «Там, — говорил он, — пустыня. А здесь плодородная земля». С ним приехала молодая женщина. Ее звали Белла. Красавица была. Черные волосы и смуглая, ровно цыганка. Ослепительно белые зубы. Все мужчины были от нее без ума. Она входила в комнату, и сразу становилось светлее. Она находила утешение для каждого, всем помогала. И роды принимала, когда требовалось. Но женщины стали жаловаться, что Белла приехала сюда соблазнять их мужей. Столько было сплетен и пересудов. И вот в разгар всего этого Белла заразилась брюшным тифом. Ничто не могло уже ее спасти. Это враги ее наслали на нее проклятие. Гершеле Московер стоял у ее могилы и отказывался читать кадиш. Через три дня он повесился. Хотите еще чашечку кофе? Пейте, друзья мои, пейте. Когда еще я смогу удостоиться такой чести? Хотите, пройдем со мной на кладбище? Это здесь, рядом. Я все вам покажу. Все наши колонисты здесь похоронены.

Глаза Карен были открыты и так неотступно и внимательно глядели на Эву, что та невольно прикрыла веки. Но снова подняла их, потому что из перерезанного горла по-прежнему слышался булькающий звук, хотя бескровные губы Карен не шевелились.

Мы закончили завтрак. Старик взял палку, и мы побрели на кладбище. Ограда разрушена. Кое-какие камни наклонились, некоторые опрокинуты. Все заросло сорняками, дикими полевыми тетями, Выбитые на плитах надписи полустерты, позеленели — покрыты мхом и лишайником. Там и тут торчали, полусгнившие деревянные таблички. Старик указал на холм:

— Там лежит Белла. И рядом с нею Гершеле Московер. Они вместе жили и… как это сказано в Библии?

— Мисс Лейт, кто вас зарезал? — хрипло спросил незнакомец, но не закончил фразу. Свет в глазах Карен померк, а ее пересохший рот покрылся сгустками кровавой пены. Эва поспешно отвернулась, у нее самой чуть не оборвалось дыхание.

Я помог ему:

Молодой человек поднялся на ноги.

— «Любящие друг друга при жизни, и в смерти они были неразделимы».

— Я мог бы поклясться, что она уже мертва. Черт побери! Ведь она лежала как… — Он достал сигарету и медленно закурил, положив использованную спичку к себе в карман. Больше он ни разу не посмотрел на Карен. Когда же заговорил вновь, его слова окутал дым от сигареты. — Ну и что вы скажете в свое оправдание?

— Вот, вы-то помните. А моя память уже не та. Что было семьдесят лет назад, помню как сегодня. А что было вчера, куда-то исчезает. Это все годы, все возраст. Я могу сидеть с вами семь дней и семь ночей, и все равно не смогу пересказать даже десятой доли того, что мы тут пережили. Разве теперешние знают об этом? Они и слышать ничего не хотят. Все теперь получают готовенькое. Всю работу за них делают машины. А они садятся в авто и едут в Буэнос-Айрес. Вот вы двое — вы муж и жена?

Эва не сводила с него глаз, но до нее едва ли дошел смысл заданного вопроса.

— Нет, мы просто друзья.

— Неужели у вас не хватает ума придумать себе алиби? — с горечью произнес он. — И на кой дьявол я сегодня сюда притащился? Рехнуться можно…

— И не собираетесь пожениться?

— Вы сказали, — начала Эва надтреснутым голосом. — Вы сказали, что я…

— У него уже есть жена. — И Соня показала на меня.

— Вы крепко влипли, красавица. Только не знаю, или вы самая глупая девчонка из всех, что мне попадались, или самая ловкая и хитрая. — Его холодные глаза все еще озадаченно разглядывали ее и пытались оценить.

— Ну хорошо, давайте посидим.

— На что вы намекаете? — возмутилась она. — Я не…

Старик сел на скамейку. Мы с Соней еще побродили среди могил, попытались разобрать надписи на памятниках. В воздухе пахло чем-то сладким, будто медом. Запах тлена. Жужжали пчелы, перелетал с цветка на цветок. Над могилами порхали огромные бабочки. У одной крылья были в белую и черную полоску, как талес. Мы поднялись на холм и увидели камень с двумя именами — Беллы и Гершеле Московера.

Соня взяла мою руку и начала раскачивать туда-сюда. А потом вонзила ногти в ладонь. Мы стояли перед камнем и не могли двинуться с места

— Она была жива, когда вы сюда вошли. В те несколько минут между уходом японки и телефонными звонками никто не мог ни зайти в спальню, ни выбраться из нее через гостиную. По крайней мере, вы это утверждаете. Никто не мог пролезть через зарешеченные окна. Никто не мог воспользоваться второй дверью и подняться наверх, в мансарду… Ведь она заперта отсюда на задвижку. Так что же получается? Никакого иного пути у убийцы не было. Подумайте сами, какой тут напрашивается вывод?

Не могли уйти. Каждое мгновение какая-нибудь птица подавала голос. И это были разные голоса. Воздух был напоен густым ароматом. На Сониных волосах собралась целая коллекция насекомых. Божья коровка села на лацкан моего пиджака, гусеница заползла на брюки. На старом кладбище все смешалось. Жизнь, смерть, любовь… Соня сказала:

Эва внезапно вздрогнула и нервно потерла глаза.

— Если б мы могли тут остаться, как все эти…

— Прошу меня извинить, — негромко откликнулась она. — Кажется, я еще в шоке… в шоке от гибели Карен. И никак не могу очнуться. Но вы же не считаете, что я…

Он притянул ее к себе свободной рукой и принялся поворачивать до тех пор, пока они не очутились друг против друга, и она пристально поглядела ему в глаза — напряженные и озабоченные серые глаза…

Вскорости мы вернулись к скамье, где нас ждал старый колонист. Он уснул. Беззубый рот приоткрылся, и теперь старик был похож на труп. Но глаза под кустистыми бровями, казалось, улыбались. Прилетела бабочка и села на козырек его кепки. И осталась там. Будто застыла. Погрузилась в свои мысли, древние, как ее род. Потом взмахнула крылышками и полетела в сторону холма, где лежали Белла и Гершеле Московер — Ромео и Джульетта грандиозной мечты барона Гирша: превратить русских евреев в аргентинских крестьян.



— Я считаю, — сурово пояснил незнакомец, — что никто не выходил из спальни, потому что просто-напросто не мог отсюда выйти. Я считаю, что вы единственная в этом проклятом мире, кто имел возможность ее зарезать!

Его лицо куда-то поплыло, смуглый, загорелый овал поблек и исчез из ее поля зрения. «Ричард, Ричард, Ричард, ну, пожалуйста! Прошу тебя, приди ко мне, Дик, Дик!..»

Из сборника СТАРАЯ ЛЮБОВЬ (OLD LOVE)

— И не только это, — донесся до нее по-прежнему суровый голос мужчины. — Держу пари, вы и глазом моргнуть не успеете, как в вашу жизнь вмешается нью-йоркская полиция. Карен Лейт назначила свидание с одним сыщиком из Главного управления на пять часов и как раз в этой комнате. А сейчас без двух минут пять.

Затем Эва услышала свой собственный, далекий и неузнаваемый голос. Она вскрикнула:

ПРИЕМ В МАЙАМИ-БИЧ

— Нет! Я не делала этого! О, прошу вас, поверьте мне. Я этого не делала! Это не я!

Я жил тогда в Майами-Бич. Однажды раздался звонок. Звонил мой старый приятель Ривен Казарский, писатель-юморист, он спросил:

Но в те же секунды в ее сознании зазвучал иной, внутренний голос, который настойчиво повторял: «Все кончено, это катастрофа. Больше у тебя ничего не будет: ни Дика, ни свадьбы, ни счастья… ни жизни».

— Менаше, не хотите ли совершить мицву? Думаю, это будет впервые в вашей жизни.

— Мицву? Это я-то? — возразил я. — Что это за слово такое? На иврите? На арамейском? А может, это по-китайски? Какая еще мицва, да еще здесь, во Флориде!

Часть вторая

— Нет, Менаше, это не то чтобы мицва. Объясню сейчас. Тут есть один человек. Он мультимиллионер. Несколько месяцев назад в автомобильной катастрофе погибла вся его семья: жена, дочь, зять, маленький двухлетний внук. Он сокрушен совершенно. Тут в Майами он построил несколько доходных домов, да еще и кооперативы — наверно, дюжина будет, не меньше. Он ваш преданный читатель и большой почитатель. Хочет устроить прием в вашу честь. А если не хотите — просто встретиться с вами. Он откуда-то из ваших мест — из Люблина, что ли, или как это у вас называется, не знаю. Прямо из лагеря он приехал сюда, в Америку, — гол как сокол. Говорит на ломаном английском. И вот за пятнадцать лет стал миллионером. Как это у людей получается, никогда не пойму наверно. Думаю, это инстинкт. Вроде как у курицы класть яйца или у вас — корябать свои романы.

— Премного благодарен за комплимент. И что же я получу за эту мицву?

Глава 7

Эва почувствовала, как кто-то похлопал ее по щекам, и пришла в себя от звонких ударов. Вдалеке, как будто отделенный от нее плотной завесой, раздавался сердитый голос незнакомца:

— На том свете получите, на том свете. Хороший кусочек левиафана. Да платоническую любовь Сары, дочери Товима. А на нашей паршивой планете, может, он продаст вам кооперативный дом за полцены. Он перегружен деньгами, а наследство оставить некому. Он хочет писать мемуары. И чтоб вы помогли ему — может, что поправить, отредактировать. У него больное сердце. Ему вживили электростимулятор. К нему приходят медиумы, и он к ним ходит тоже.

— Послушайте. Прекратите вы это. Ради всего святого. Вот еще вздумали — в обморок падать.

— И когда он хочет встретиться со мной?

Затем его голос стал громче и басовитее. Эва открыла глаза и увидела, что лежит на полу, а молодой человек стоит перед ней на коленях и похлопывает ее по щекам. Удары были, быть может, и не сильные, но частые и болезненные.

— Да хоть завтра. У него кадиллак. Он сам заедет за вами.

— Перестаньте меня шлепать, — слабым голосом попросила она, отстранила его руку и села. — Я не ребенок.

На следующий день в пять часов зазвонил телефон, и швейцар-ирландец сообщил, что меня ждут внизу. Я спустился на лифте и увидел маленького человечка — в желтой рубашке, зеленых брюках и лиловых ботинках с золочеными пряжками. Лысина на макушке, вокруг торчат редкие волосы, а круглое лицо — как румяное яблоко. Длинная сигара торчит из узкогубого рта. Он протянул влажную ладонь и пожал мне руку — раз, другой, третий. Произнес тонким, пронзительным голосом: «Для меня это и удовольствие, и большая честь. Меня зовут Макс Фледербуш».

Он помог ей встать, прижал к своей груди, держа девушку за локти, а потом хорошенько встряхнул.

Произнося все это, он изучал меня — смеющиеся карие глаза были слишком велики для его комплекции: женоподобные какие-то глаза. Шофер открыл дверцу огромного кадиллака, и мы сели. Сиденье было обтянуто красным плюшем, и под ногами такой же нежный и мягкий плюш. Как только я опустился на сиденье, Макс Фледербуш нажал кнопку, и окно поехало вниз. Он стряхнул наружу пепел с сигары, снова нажал кнопку — окно закрылось. Он сказал:

— Это вы зарезали Карен Лейт или не вы? А ну, отвечайте!.. В обмороки она падает!

— Курить мне нельзя. То же самое, что свинину есть в Йом-Кипур. Однако же привычка — мощнейшая сила. Где-то сказано, что привычка — вторая натура. Откуда это? Из Гемары? Из Мидрашей? Или просто поговорка?

Незнакомец окинул ее злобным взглядом, и спальня Карен опять погрузилась во тьму. Нечто подобное в ее жизни уже происходило. Но очень давно, в детстве. В Нантакете был мальчик с таким же загорелым лицом и суровыми серыми глазами, как у этого незнакомца. Однажды она упала с дерева и потеряла сознание, а мальчик хлопал ее по щекам до тех пор, пока она не очнулась. И тогда, не помня себя от обиды, она завизжала и набросилась на него. Ей трудно было пережить, что она упала в обморок на глазах у какого-то мальчишки. Вот и теперь Эва подняла в темноте зудящие ладони и готова была замахнуться на молодого человека, но поборола себя и сдержалась. Мрак тут же рассеялся.

— Право, не знаю.

— Нет, — проговорила она. — Я не убивала Карен.

— Ну да! Быть не может. Думал, вы все знаете. У меня есть Талмудический конкорданс, но не здесь — в Нью-Йорке. Если мне что-то нужно, я звоню моему другу рабби Штемпелю, и он разыскивает в конкордансе нужное слово. У меня три апартамента: дом здесь, в Майами, квартира в Нью-Йорке и еще в Тель-Авиве. Библиотека моя разбросана по всем этим домам. Я ищу какой-нибудь том здесь, а оказывается, он в Израиле. К счастью, существует такая штука — телефон, так что можно позвонить. В Тель-Авиве у меня есть друг, профессор в Бар-Илане. Он у меня живет — бесплатно, разумеется. Так легче дозвониться в Тель-Авив, чем в Нью-Йорк, или даже прямо здесь, в Майами. Потому что связь там — через маленькую луну, «спутник», что ли. Ах да. Сателлит. Наш общий друг Ривен Казарский, конечно, рассказал вам, что со мной случилось. Минуту назад у меня была семья, и вот — у меня отнято все, как у Иова. Но Иов был молод, и Господь воздал ему: даровал ему вновь дочерей, сыновей, снова нажил он богатство, снова появились у него ослы и верблюды. Но я уже стар и болен. Не для меня такие милости. Каждый день, что я прожил, — это дар небес. Я должен всегда быть настороже. Доктор позволяет мне глоток виски — но лишь капельку. Дочь и жена хотели взять меня в эту поездку, но я был что-то не в настроении. Это случилось прямо здесь, в Майами. Они собирались в Диснейленд. Внезапно грузовик — а за рулем сидел какой-то пьяница — вдребезги разбивает мою жизнь. Пьяница потерял обе ноги. Верите вы в Промысел Божий? Другими словами, в предопределение, в неизбежность судьбы?

— Не знаю, что и сказать.

— Судя по вашим писаниям, вроде бы должны.

— Если вы это сделали, то можете мне прямо сказать. Я умею держать язык за зубами… когда хочу. Ну говорите же.

— Где-то глубоко внутри, так я думаю.

«Эва Макклур, — подумала девушка о себе как о ком-то постороннем, — невеста, счастливица, предмет зависти всех подруг, центр маленькой вселенной… попала в ловушку». Она даже ощутила, как за ней лязгнул железный засов и она оказалась отрезанной от мира одним щелчком его челюстей. Крепкие зубы металлического чудовища не пощадили и тени ее близких — Карен уже просто остывший труп, доктор Макклур далеко от дома. Дик Скотт — лакомый кусочек, который ей больше не удастся отведать. Она оказалась совсем одна в замкнутом и отвратительном реальном мире — в страшной комнате с трупом, кровью на полу и загорелым молодым человеком, держащим ее за локти. Хотя нет, — это она вцепилась в него, и ей удобно стоять с ним рядом. Ведь у него сильные, теплые руки и он, кажется, готов ей помочь.

— Если б вы пережили, что мне довелось, уж точно верили бы, не сомневались. Но так уж человек устроен — и верит, и сомневается — все сразу.

— Повторяю вам, я не убивала Карен. — Эва неловко прижалась к нему.

Кадиллак резко затормозил и остановился. Шофер припарковал машину. Мы прошли в холл. Голливудская роскошь: ковры, зеркала, картины, люстры — лучше сказать: не холл, а вестибюль. Сами апартаменты в том же духе. Ковры такие же мягкие, как обивка в автомобиле. Картины исключительно абстрактные. Я остановился перед одной из них. То, что на ней было изображено, напомнило мне Варшаву — так выглядела корзина со всяким хламом, который выбрасывали из дома в канун праздника. Я спросил Фледербуша, что это и кем написано.

— Но, кроме вас, здесь никого не было. И не пытайтесь меня одурачить. Меня многие пробовали обмануть — толковые люди, настоящие знатоки, не чета вам. Только ни у одного не получалось.

— Да чепуха. Дрянь, она и есть дрянь. Писсако или другой какой. Все они мастера пыль в глаза пускать, — ответил он.

— Кто этот Писсако?

— Но если вы так уверены, то зачем же меня спрашиваете?

— Он так Пикассо называет. — Это материализовался неизвестно откуда Ривен Казарский.

Он снова начал ее трясти, заглядывая ей в глаза. Эва заморгала, закрыла их, но сразу открыла.

— Какая разница? Все они хороши. Все жулики и проходимцы. Вот моя жена, мир праху ее, та разбиралась. А я нет, — сказал Макс Фледербуш.

— Вы должны мне поверить, — вздохнула она. — Хотя я могу вам дать лишь мое честное слово. Вы должны мне поверить.

Казарский подмигнул мне и улыбнулся. Мы с ним были дружны с давних времен, еще с Польши. Начинал он с того, что написал несколько пьес на идиш — комедий по преимуществу Все они провалились. Он опубликовал несколько литературных мелочей — портретов, эссе, набросков. Критики разнесли его в пух и прах. Все. Он прекратил писать. В 1939 году он приехал в Америку. Женился на вдове. Она была на двадцать лет старше Казарского и вскоре умерла. Он унаследовал состояние. Теперь он знался только с богачами. Носил бархатные пиджаки, красил волосы, а уж галстуки — и не галстуки вовсе, а яркие шейные платки, да еще расписанные вручную. Он объяснялся в любви каждой женщине — от пятнадцати до семидесяти пяти, ни одной юбки не пропускал. На вид ему никто не давал больше пятидесяти, хотя ему было уже под шестьдесят. У него были длинные волосы и бакенбарды. Черные глаза — как угли. Взгляд циничный и насмешливый: все ему теперь трын-трава. В Нижнем Истсайде, где мы часто собирались в кафетерии, он выделялся среди всех тем, что пародировал, да еще как, всех подряд — писателей, раввинов, партийных лидеров — так разделывал под орех, что только держись. Он похвалялся этим своим талантом, а в сущности был прилипала — жил тем, что паразитировал на других. Ривен Казарский страдал ипохондрией, а поскольку был чрезвычайно любвеобилен по натуре, всерьез считал себя импотентом. Мы были давно знакомы, даже приятельствовали, но никогда он не представлял меня тем, кто ему благодетельствовал, не вводил меня в круг своих богатых друзей. Видно, Макс Фледербуш очень уж настаивал, и потому просто нельзя было ему отказать.

Он нахмурился, оттолкнул ее от себя, Эва опять прислонилась к письменному столу. Его рот вытянулся в прямую линию.

Нy а теперь он изливал мне душу:

— Чертов дурак, — пробормотал незнакомец, и она поняла, что он говорит о себе.

Мужчина огляделся по сторонам. Эву заворожили его быстрые, бесшумные движения. Как у дикого зверя, подумала она.

— Где это вы скрываетесь? Уж сколько я просил Ривена свести нас, и все никак. Послушать его, так вы всегда в отъезде — то в Европе, то в Израиле, то еще где, кто ж вас знает. И вдруг — раз! — а вы, оказывается, здесь, в Майами. Я в таком чудовищном состоянии — совершенно не могу оставаться один. Ни минуты. Такая жуть берет, такой мрак — это похуже любого безумия. Мой чудесный дом — сами видите, как тут все, — вдруг превратился в склеп. Иногда я думаю, что герои — вовсе не те, кто получил ордена и медали за военные подвиги. Нет, герои — это закоренелые холостяки, которые годы и годы живут в одиночестве.

— Что вы собираетесь делать? — спросила Эва и опять вздохнула.

— Тут у вас ванная есть? — прервал я его.

— И не одна. Даже не две и не три, — ответил Макс.

Он перескочил к двери в мансарду, достал из кармана носовой платок, обмотал им правую руку и буквально набросился на тугую задвижку, вновь напомнив ей зверя, кинувшегося на добычу. Но задвижка упорно не поддавалась. Он передвинулся немного вправо, его пальцы обхватили маленькую кнопку и нажали на нее. Один раз, другой… Однако дверь так и не открылась.

Он взял меня за руку и повел в ванную. Можно было ослепнуть от подобной роскоши — и от размеров, и от убранства. Прозрачная крышка на сиденье туалета была инкрустирована полудрагоценными камнями, а посередине — настоящая двухдолларовая банкнота. Напротив зеркала висела картина: маленький мальчик писает, и на струю в восхищении глядит девочка. Только лишь я поднял крышку туалета, заиграла музыка. К ванной примыкал балкон с видом на море. Лучи заходящего солнца перебегали с волны на волну. Вдали, уже почти на горизонте, покачивался на волнах корабль. Отсюда, с высоты шестнадцатого этажа, я разглядел на берегу какое-то животное: то ли теленок, то ли большая собака. Нет, это все же не собака. А что делать на пляже теленку? Неожиданно очертания предмета на берегу изменились — это оказалась женщина в длинном купальном халате — она возилась в песке, собирала ракушки. Вскоре на балкон вышел и Казарский. Он сказал:

— Черт, заело. — Он продолжал нажимать. — Носовой платок. Возьмите его. Вот этот, ваш, с кровью.

— Это и есть Майами. Вовсе не Макс, а жена его гонялась за всей этакой чепухой. Она правила в доме, да и в делах понимала лучше. С другой стороны, не такой уж он ленивый, не такой праздный мечтатель, каким прикидывается. И откуда что берется! Откуда эта невероятная способность делать деньги? Все на свете: дома, акции, земельные участки, бриллианты — из всего они делали деньги. А уж потом, когда она погрязла в своем увлечении искусством, они и из этого стали делать деньги. Когда он говорил: покупать — она покупала, а когда велел продавать — продавала. Она показывает ему картину, так он только взгляд бросит, сплюнет и скажет: «Чушь собачья. Но у тебя это из рук вырвут. Покупай!» Стоило им только до чего дотронуться, все превращалось в деньги. Они съездили в Израиль, основали там иешиву, пожертвовали деньги на премии за ведение любого рода исследований — культурных, религиозных… Естественно, денежки к ним вернулись: ведь жертвователям положены налоговые льготы. Дочь, разбалованная девка, была сдвинутая. Нет, правда, правда! Любые комплексы, какие только можно найти у Фрейда, Юнга и Адлера — все у нее были в наличии. Она родилась в лагере для беженцев в Германии. Родителям, конечно, хотелось выдать ее за главного раввина Израиля или по крайней мере за премьер-министра. Но она до смерти влюбилась в профессора археологии с женой и пятью детьми, да и не еврея к тому же. Жена не хотела давать развод, и пришлось от нее откупиться — четверть миллиона долларов да еще алименты. Прошло лишь четыре недели после свадьбы, и профессор уже уехал на раскопки. Что-то связанное с пекинским человеком. А уж пил он как извозчик. Это он был пьян, а вовсе не водитель грузовика. Идемте-ка, я кое-что покажу.

— Что? — недоуменно переспросила Эва.

— На полу! Сожгите его. Быстро.

Казарский открыл дверь в гостиную. Там было полно гостей. Надо же, за один день созвать столько народу; такой прием устроить. Далее не все гости смогли разместиться в этой огромной гостиной. Казарский и Макс Фледербуш вели меня из этой комнаты в другую. Там тоже были гости. За такое короткое время собралось, наверно, человек двести, по большей части женщин. Надо же! В сущности, это была выставка мод: драгоценности, платья, брюки, туники, прически, туфли, сумки, косметика — женская мода. Да и мужчины старались не отставать: пиджаки, рубашки, галстуки. У каждой картины — специальная лампа для подсветки. Официанты разносили выпивку Туда-сюда сновали белые девушки и негритянки: предлагали закуски.

— Сжечь его? — удивилась она. — Зачем? И где?

В общем гуле я с трудом мог расслышать, что говорилось именно мне. Последовали комплименты, за ними рукопожатия и поцелуи. Весьма солидная дама схватила меня и прижала к своей огромной груди. Она кричала мне прямо в ухо:

— В камине в гостиной. Но сначала закройте дверь в коридор. Ступайте! Живо!

— Я вас читала! Я как раз из этих местечек, что вы описываете. Мой дедушка приехал сюда — как вы думаете откуда? Ишишок это местечко называется. Там он водил машины, а здесь завел собственное дело по перевозке грузов. Если отец с матерью не хотели, чтоб я что-то поняла из их разговора, то говорили на идиш. Это потому, что я очень плохо учила язык.

— Но у меня нет…

— Достаньте спички из моего кармана. Черт, бегите скорее!