– Джабари… – прорычал Лекан хищно, агрессивно, что резко контрастировало с опущенным клинком и явным нежеланием подходить ближе.

– Иди, Тау, – сказал один из ихагу, подчиненных его отца. – Иди.

Тау посмотрел в сторону говорившего, но не смог его найти, и повернулся к Джабари и Лекану спиной, ненавидя обоих так сильно, что у него тряслись руки. Он ненавидел их всех.

– Иди…

Его плеча коснулась рука, побуждая идти дальше, и у Тау все расплылось перед глазами из-за слез. Отец был мертв. Слезы лились сильнее, и, не желая покрывать себя бо´льшим позором, Тау стряхнул руку с плеча и шагнул вперед.

Он двигался рывками, шатаясь, будто перебрал гаума и не мог обрести равновесие. Он думал, что шагавший рядом ихагу протянет руку и поддержит его. Но все отстранились от него, предоставив его самому себе, а Лекан, очевидно, поняв, что его требования останутся невыполненными, держал язык за зубами.



Спустя один или два промежутка Зури нашла его в доме, который больше ему не принадлежал. Тау собирал то немногое, что у него осталось. Она подбежала к нему и обняла.

– Тау, – сказала она, – Мне так жаль. Ей-богине, мне так жаль.

Тау не мог вынести прикосновения, но не решался отстраниться.

– Сегодня мы придем на сожжение, а потом покинем феод, – сказала она. – Мы уйдем из Керема и оставим все это позади.

– Мне нечего тебе дать, – сказал Тау.

– Дать? Я хочу быть с тобой. Я не останусь в Кереме без тебя, и они не заставят меня остаться. – Она говорила торопливо, задыхаясь, широко раскрыв глаза. – Я… я прошла испытание, но это неважно. Тау, они не заслуживают нас. Мы…

– Испытание? – Тау обнаружил, что еще был способен удивляться. – Ты… ты Одаренная?

Она не ответила, в этом не было нужды.

– Если мы уйдем сейчас, если уйдем вместе…

– Одаренная. Я знал, что ты особенная.

– Мы можем…

– Нет, – сказал Тау. – Не можем. Они дойдут до края Ксидды, чтобы тебя вернуть.

Спорить с этим было невозможно. Это была правда.

– Одаренная, – повторил он. Слово казалось таким чужим, словно это был другой язык. Тау отвернулся и закрыл глаза. У него стучало в висках. – Я собираюсь убить их, Зури. Я собираюсь убить тех, кто это сделал.

– Кого? Вельмож?

Тау схватил в охапку последние вещи.

– Тау, если ты убьешь Вельможу, они казнят твоих сестер, твою мать и ее мужа. Проверят, есть ли у тебя двоюродные сестры и братья, тети, дяди, и убьют всех, кого смогут, а потом повесят тебя, вскроют тело и оставят гнить на солнце.

Тау пристегнул к поясу отцовский меч и свой собственный – доставшийся ему от деда. И вышел из крошечной хижины в сумерки.

– Они отнимут и твою жизнь, – сказала Зури.

Он не остановился, и она догнала его, взяла за руку и развернула к себе лицом.

– Не делай этого, – сказала она. – Пойдем со мной на сожжение твоего отца. Тебе… тебе не обязательно быть со мной, – продолжила Зури, – но не отказывайся от своей жизни и от всего, чего ты достиг.

Тау взял Зури за руку. «Одаренная, – подумал он. – Мало было Вельможам истребить семью Нкиру и убить его отца. Они еще и Зури отняли».

– Прощай, леди Одаренная, – произнес он, использовал звание, которое вскоре будет ей дано. Звание, которое относило его любимую к элитной касте, превосходившей всех, кроме Придворных Вельмож. Зури Уба стала для него почти так же недосягаема, как звезды на небе.

Она покачала головой.

– Тау, прошу, не делай этого.

Он покинул ее и зашагал в Дабу. Когда она уйдет, он вернется обратно. Он не хотел, чтобы Зури знала, что он собрался в крепость. Он не хотел, чтобы она знала, что он собирается нанести визит Лекану Онаи.

Лекан Онаи

Лекан был вне себя. День выдался изнурительным, а вечер – и того хуже. Он был вынужден рассказать матери о том, что случилось на испытании. Присутствовавший при этом Джабари поправлял каждое сказанное им слово. Мать была в бешенстве, а мягкосердечный отец, скорбя о потере Арена, ушел готовить сожжение.

Лекан считал, что Меньший не стоил всей этой возни. Арен чересчур осмелел и получил естественное наказание для недостойного человека за неестественную гордыню. Будь Арен поскромнее, его сын тоже не стал бы так подставлять Кагисо. Знай эти Меньшие свое место, утренних неприятностей можно было избежать.

А теперь Лекан получил от матери жестокий выговор. Она заставляла его страдать за чужие ошибки. Нужно найти нового инколели для Ихагу, сказала она, а поскольку Джабари не попал в цитадель, феод уже в достаточно затруднительном положении. Она проклинала глупость мужчин и говорила, что Богиня оставила ее, если послала таких сыновей.

Лекан, зная материнский нрав, стоял молча. Джабари попытался спорить. Она выслала его прочь из комнаты.

Когда они остались вдвоем, мать сказала Лекану единственное, что за весь этот день его порадовало. Она хотела, чтобы во время сожжения он арестовал Тау Тафари и чтобы на следующее утро его повесили за нападение на Вельможу. Вот за такие решения Лекан восхищался матерью. Он знал, что она умела проявлять твердость, когда это было необходимо.

Позже в ту ночь на сожжение пришли сотни женщин и мужчин, многие из которых плакали и рыдали так, будто хоронили военного героя. Лекан тоже был там, вместе с несколькими стражниками, но мальчишка Тафари не появился. Не желая терпеть еще одну неудачу, Лекан выслал людей в хижину Арена. Но и там мальчишку не нашли.

Оставшись ни с чем перед наступлением ночи, Лекан отдал своим людям – тем самым, кто разбирался со шлюхой-Меньшей и ее семьей, – приказ найти Тау. А сам удалился в подвал, где взял кувшин доброго старого олу. Мать крепко его отчитает, если Меньший ускользнет, и это, вкупе со всем пережитым за день, дает ему право на дорогую выпивку.

Он выпил кружку залпом, и пока окружавший его мир не успел проясниться, а боль вокруг глаза, куда его ударил Тау, не отступила, он взял второй кувшин, захватил из кухни миску наполовину созревших авокадо и отнес в свои покои.

Вторая кружка помогла. Понравилось ему и нарезать авокадо, воображая, что он вонзает кинжал в плоть сына Арена. Разгоряченный от олу, с набитым желудком, он завалился на кровать и, не снимая штанов и туники, уснул.

Лекан обычно спал крепко, но этой ночью начался дождь, что случалось не так часто, тем более во время Складки. В любую другую ночь дождь едва ли его бы потревожил. Его покои находились на втором этаже, где он не мог слышать, как капли стучат по земле, а ставни на окнах были достаточно толстыми. Нет, Лекан проспал бы и грозу, но он не мог спать под лившим на него дождем.

Он резко проснулся, прикоснулся к своему влажному лицу. В его покоях шел дождь, и это было совершенно необъяснимо. Затем он увидел, что ставни открыты. Лекан сел. Он хотел закрыть их, встал, но тут в изножье кровати увидел демона.

Он взвизгнул и попятился, собираясь уже позвать стражников, хоть и не знал, что те смогут сделать против демона, но тут фигура вышла из тени на свет. Лекан расслабился, но напряжение тут же вернулось. Это был не демон, однако увидеть у своей кровати Мирянина, что был на побегушках у Джабари, казалось немногим лучше.

– Ты что здесь делаешь? – прошипел Лекан.

– Я пришел убить вас, – ответил ему мерзкий и мокрый Мирянин.

– Убить меня? – отозвался Лекан. – Да ты грязный сик!

– Вот кто мы для вас, нэ? Нсику? Не люди, не мужчины. Поэтому вы так легко отдали моего отца на растерзание?

Тон мальчишки Лекану не понравился, и он присмотрелся, нет ли у того оружия.

– Я безоружен, нкоси. Пока я пришел не за вашей жизнью.

Лекан отважился бросить взгляд на ночной столик рядом с кроватью. Кинжал лежал на месте, его лезвие скрывалось под шкурками авокадо.

– Я пришел рассказать, как вы умрете, – продолжил сын Арена, и у Лекана встали дыбом волоски на руках. – Я вступлю в войско как посвященный Ихаше. Я вложу всю свою душу в изучение искусства убийства и буду ждать, когда вы возглавите феод. Пальм даст вам воинский статус, и вы познаете свое отчаяние.

– Отчаяние? – Лекан выдавил смешок, чуть придвинувшись к столику.

– Каждый день, каждую пору, каждый цикл вы будете жить в страхе, не сможете насладиться вкусом еды, солнечным теплом и ночной прохладой – потому что однажды приду я. И вызову вас на кровный поединок, Малый Вельможа Лекан Онаи, и вы умрете на кончике меча моего отца.

Меньший сошел с ума, понял Лекан, мать была совершенно права на его счет. Сын Арена должен был умолкнуть.

– Я – ваше проклятие, – заявил Меньший. – Я – ваша гибель.

– Да ну? – сказал Лекан, хватая кинжал со стола и делая выпад. Он резанул безумца по лицу и почувствовал, как лезвие разрезает кожу и скользит по кости.

Мирянин вскрикнул и отшатнулся, брызнув кровью на пол пунктирной линией. Лекан бросился на него и повалил на пол. Он весил больше шестнадцати стоунов, а Меньший не тянул и на одиннадцать. Ухватив кинжал обеими руками, Лекан прижал его к залитому кровью лицу глупца, давя на него всем телом.

– Убить меня? Убить меня! – процедил Лекан сквозь зубы, пока негодяй извивался под ним. – Я собираюсь сжечь всю твою семью. А сестры у тебя есть? – выпалил он. – Да? Джелани? Я возьму ее этим же ножом!

У Лекана в паху вспыхнула боль, обожгла его и поднялась к животу. Он резко вдохнул воздух, теряя силы, и сдался перед болью, которую причинило ему колено Мирянина. Тот выбил кинжал у него из руки и, оттолкнув Лекана от себя, вскочил на ноги.

Лекан встал, замахнулся, целясь Меньшему в лицо, но тот увернулся и обхватил его, выбив воздух из легких, и они снова завалились на пол. Они перевернули прикроватный столик, окативший их остатками олу из кружки. И стали бороться под открытым окном, под бушующей снаружи бурей.

Лекан, пользуясь своей силой, бил и колотил Тау. Оказавшись сверху, он ударил Мирянина, высвободился из его хватки и пнул в бедро – он целился в ребра, но не попал.

Тау хотел встать, но Лекан бросился за своим кинжалом. Поднял его с каменного пола, прижался спиной к стене, а когда повернулся – увидел, что Меньший бежит прямо на него. Он выставил вперед руку, чтобы проткнуть тощего мальчишку, но Мирянин споткнулся об упавшую кружку олу и рухнул, и Лекан промахнулся и пропорол грязную тунику Тау вместо того, чтобы вонзить лезвие ему живот.

Они столкнулись и снова сцепились в борьбе. Лекан резанул Тау, но нанести смертельный удар не мог: лезвие застряло в разорванной ткани. Пока он возился с кинжалом, пытаясь его высвободить, пальцы Меньшего обхватили его шею. Лекан приготовился уже кричать, звать стражу, чтобы покончить с этим фарсом, но его ударили головой о стену.

У Лекана в глазах вспыхнули искры, и прежде чем он успел прийти в себя, его голова снова стукнулась о твердый кирпич. Он впился ногтями ублюдку в руку, но его ударили головой в третий раз, и искры превратились в множество солнц.

Вспомнив о кинжале, он попытался вонзить его в Тау, но лезвие все еще удерживала рваная ткань и Лекан не мог как следует ударить. В отчаянии он отскочил от нападавшего, вырвав кинжал. Затем вскинул руку, готовый вонзить клинок Мирянину в сердце, когда его голова снова врезалась в стену, и на этот раз что-то хрустнуло.

У Лекана отнялись ноги, он хотел крикнуть Тау, чтобы тот перестал. Губы не слушались, он ничего не видел левым глазом. Он похлопал ладонью по лицу Тау – та была влажной и липкой. Лекан не понимал, где он и что делает. Он не…

Он снова приложился затылком к стене и увидел лицо матери. Она, еще молодая, наклонилась над ним. Он лежал в своей детской кроватке, она ласково с ним разговаривала. Он потянулся, чтобы коснуться ее, но мать разлетелась на миллионы осколков, время остановилось, и Лекана поглотила боль, какой он не знавал в своей жизни.

Падший

У Тау горело лицо там, где его порезал Лекан. Порез был глубокий и тянулся от переносицы до середины правой щеки. Тау повезло, что глаз остался цел. Повезло, что Лекан его не убил.

Тау посмотрел на тело Малого Вельможи, и у него закрутило в животе. Затылок Лекана был проломлен внутрь. Крови вытекло немного, но он явно был мертв.

Тау запаниковал. Он мог уйти, но тело найдут, и тогда его заподозрят. Тау начнут искать, узнают, что он пропал, и накажут его мать, сестру и сестриного мужа. Единственное, что оставалось, – это бежать всем вместе.

Но далеко они не уйдут. Умбуси устроит за ними погоню. Их найдут и казнят. Он всех уничтожил. Погубил всю свою семью.

Дверь в покои Лекана распахнулась, и ворвался стражник с вытаращенными глазами и мечом наготове.

– Стоять! – приказал стражник. – Тау?

– Очиенг, – проговорил Тау. Его поймал человек, которого устроил в стражу его отец.

– Что ты здесь… Слезы Богини! – воскликнул Очиенг, увидев тело Лекана. – Что ты…

– Я не хотел его убивать. – Тау замолчал. Разве его слова могли теперь помочь?

– Почему я? Почему сегодня? – пробормотал Очиенг. – Почему, Богиня?

Тау опустил голову, и на пол капнула кровь из раны на лице. Сражаться он не собирался – только не с Очиенгом.

– Тогда уходи, – сказал Очиенг.

– Что?

Очиенг показал на окно.

– Уходи. Я за тобой закрою.

– Я… Я не могу. Они узнают, что это был я. Мою семью…

– Не узнают, Тау. Давай, сейчас же, пока я не передумал.

Тау не знал, что сказать, ничего не приходило ему в голову. Он забрался на подоконник, нашел за что ухватиться, и замер, глядя на Очиенга.

– Давай, живо.

Тау кивнул и начал спускаться по стене, а Очиенг тем временем принялся за дело: взял одну из рубашек Лекана, скомкал ее и стал вытирать кровь. Он водил одеждой по полу, смешивая кровь с натекшей в комнату дождевой водой. А потом, когда приблизился к телу, остановился, склонился над Вельможей и смачно плюнул Лекану в лицо.

– Это за Анью, за семью Нкиру и за Арена, бессердечный ты сик, – сказал он.



Спуск шел медленнее, чем подъем, сердце колотилось у Тау в груди. Он опасался, что его увидят, а когда услышал грохот. донесшийся из комнаты Лекана, то чуть не сорвался вниз.

За суматохой послышался голос Очиенга.

– Стража! Стража! Богиня, нет! Он упал с лестницы! Нкоси Лекану нужна помощь, прошу!

Тау задвигался быстрее, и пока ноги не коснулись земли, его сердце бешено билось. Он отступил назад, отвел руку от стены крепости Онаи, где спали его мать, ее муж, сестра Тау и Джабари, и подумал, не стоит ли ему все-таки сдаться.

Он не верил, что уловка Очиенга может сработать, и был уверен, что его убьют, если он сдастся, зато он мог просить пощады для своей семьи. Конечно, эта надежда была по-детски наивной. Очиенга казнят за то, что он пытался обдурить Онаи, а семья Тау имела больше шансов выжить благодаря истории Очиенга, чем милости Вельмож.

Тау закрыл глаза и взмолился, обращаясь к Богине. Он молил, чтобы она пощадила его родных. Молил, чтобы Очиенгу поверили.

Не успел он закончить свою невнятную мольбу, как услышал новые голоса с третьего этажа крепости. Нужно было торопиться – даже неоконченной молитвы могло оказаться достаточно. Бросив последний взгляд на крепость, он запечатлел ее образ в сознании. Может быть, он больше ее не увидит.

В следующее мгновение ночь пронзил крик из-за стены. Голос был женский, хоть и не принадлежал умбуси. Но все равно – времени у Тау не оставалось.

Он оторвал полоску от своей изодранной рубашки и, зашипев от боли, прижал к порезу на лице. Нельзя было оставлять кровавые следы, чтобы не посеять сомнений в истории, которую расскажет Очиенг. Лицо жгло, словно огненной маской, пока Тау, держась в тени, крался прочь, туда, где спрятал свой походный мешок и оружие. Забрав их, он решил отправиться в южную столицу, Кигамбе.

Все случилось не так, как он планировал, однако Лекан был мертв – Малый Вельможа расплатился за свою часть вины в убийстве Арена.

Только это не помогло.

Все случилось слишком быстро, слишком случайно. Лекан не должен был сейчас платить за то зло, которое совершил. По крайней мере, не за все.

Теперь вместо того, чтобы видеть, как балансируют чаши весов, Тау видел только проломленную голову Малого Вельможи. От этого зрелища к горлу подступила желчь. Он сглотнул, загнав ее внутрь вместе с чувством вины. Лекан заслужил то, что с ним случилось. Заслужил гораздо больше, чем та хедени, которую Тау убил в Дабе.

И если Тау не почувствовал себя лучше, то лишь потому, что многое еще предстояло сделать. Нужно было отправиться в Кигамбе и пройти испытание на Ихаше. Потом нужно было получить воинский статус и право вызывать на кровный поединок любого воина из числа Избранных. Этот старый закон был единственной возможностью для Меньшего безнаказанно убить Вельможу.

Тау лихорадочно соображал, мысленно мечась от матери, сестры, Зури и Джабари к своей жизни в Кереме, ко всему, чего лишился, и наконец к Арену, своему отцу. Он чувствовал себя беспомощным, погружаясь в отчание, но смириться с этим не мог.

Он глубоко вдохнул и постарался успокоиться, постепенно, как его учил отец. А потом сделал первые несколько шагов в сторону Кигамбе. Нужно было закончить то, что он начал.

– Келлан Окар, Деджен Олуджими, Абаси Одили, – сказал он себе.

Осталось убить троих.

Глава четвертая

Кигамбе

Дорога в Кигамбе заняла у Тау почти три дня. Он спустился с гор Керема и прошел по тропе Усебе, что тянулась вдоль океана. По пути он смотрел на Ревы, позволяя бушующей воде занимать его мысли, чтобы не думать о своем.

Но по ночам сознание Тау наполняли сны о смерти убитых им людей. Наихудший кошмар явился во вторую ночь. Ему снилась Даба, снилось, как он протыкал ножом грудь воинственной хедени, и ее лицо превращалось в лицо Зури. Он резко проснулся, потянулся за мечом и уставился во тьму в поисках опасности. Уснуть снова ему удалось только через промежуток.

Днем ему встречались люди, и все они сторонились юноши с двумя мечами и свежей раной поперек лица. На третий день он подивился тому, как все складывалось. Тау родился и вырос в Кереме. Он никогда не был ни в Кигамбе, ни в Пальме, ни в одном из крупных городов в долине полуострова. Он никогда не был на севере, и когда он достиг Кигамбе, у него захватило дыхание.

Южная столица была цвета полированной меди. Саманные строения простирались насколько хватало глаз, окруженные кольцами защитных стен. Они напомнили Тау игрушечные лабиринты, которые продавал Кваку, игрушечник из Маваса.

От печей и очагов сотен тысяч жителей над городом поднимался дым. Клубясь, он рассеивался и исчезал в небе, оставляя город под пеленой тумана и попавшего в ловушку тепла.

За чертой города Тау тоже видел людей, и их было больше, чем, в его представлении, жило во всем мире. Женщины и мужчины из каст Батраков, Мирян, Жнецов и Правителей стекались по дорогам к Кигамбе, многие толпились у бесчисленных рыночных прилавков, цепляясь к ним, точно клещи.

Кигамбе стоял не на берегу – до Ревы было идти три промежутка в сторону, откуда явился Тау, – но из-за постоянного шума множества голосов ему казалось, будто он стоял на утесе, а под ним бушевал океан. Избранных на полуострове было порядка двух миллионов. Тау знал это, и ему казалось, будто все они сейчас находились в городе. Хотя Кигамбе не был даже самым большим городом полуострова. Пальм был крупнее, а в Джирзе, столице севера, как говорили, людей проживало так же много.

Ошеломленный, Тау подошел к внешней стене Кигамбе. Толпа нарастала по мере приближения к городу, Тау слышал запах пота множества людей, сквозь которых он проталкивался. Он улавливал северный и центральный акценты, видел женщин и мужчин, одетых намеренно вычурно, и еще видел калек.

Калеки были всюду, и в Кереме жило несколько воинов, вернувшихся искалеченными с передовых линий или с оспариваемых территорий на полуострове, но Тау никогда не видел столько калек одновременно. Он видел, как одноногие ковыляли по своим делам, а люди с обрубками вместо рук носили тяжелые грузы на головах или цепляли тюки за плечи. Слепые тоже здесь работали – слушая предложения продавцов, записывали на пергамент заметки и подсчеты соломенными стержнями, окуная их в чернила.

В Кереме мужчины, побывавшие в бою, получали небольшое жалованье и паек за свою службу, но и только. Считалось, что им и так давали больше, чем остальным. Но в крупных городах, похоже, было заведено иначе. Здесь они, эти Бывалые, работали, как и все остальные.

Это казалось жестоким. Ведь эти мужчины уже настрадались.

– Чего пялишься, деревенский?

Тау встрепенулся. Старик, у которого была только одна рука и один глаз, обращался к нему.

– Это невежливо, – сказал старый Бывалый. – К тому ж парню вроде тебя пялиться стоит меньше других. – Старик провел пальцем над носом и поперек щеки, повторяя очертания пореза на лице Тау.

– Я не хотел вас обидеть, – ответил Тау, прикоснувшись к еще не затянувшейся ране, и зажмурился, когда зацепил пальцем плоть.

– Первый раз в Кигамбе? На испытание пришел?

Тау ничего не ответил.

– По возрасту подходишь и, видно, тебя уже ранили. – Мужчина рассмеялся. – Так что моих царапин не пугайся! – Он поднял свой обрубок. – Нет выше чести, чем сражаться за полуостров против болотных шкур.

– Вас… – сказал Тау, не зная, как спросить.

– Меня схватили после Битвы за Кату. Лишили глаза, – сказал он, указывая обрубком на изуродованную глазницу. – Выжгли и оставили мучиться с этой болью. А потом занялись рукой.

У Тау пересохло во рту.

– Дикари, – проговорил он.

– Так и есть, – ответил старик. – Но не надо их недооценивать. Они отчаянно бьются и еще отчаяннее умирают.

Тау не знал, что на это сказать.

– Скоро начнется Церемония Стражи. Тебе стоит ее увидеть до испытания. Это вдохновляет – видеть лучших Индлову Цитадели. Лучше бы тебе поторопиться, если хочешь занять хорошее место.

– Та церемония, где выступает королева? Это сегодня? – спросил Тау.

– Сегодня, – ответил калека, проведя шершавым языком по пожелтевшим зубам. – И я пойду смотреть. Я всегда хожу. Приятно видеть, как новое поколение отдает свой долг. Мы ведь все должны внести свой вклад, нэ?

– Должны, – пробормотал Тау.

– Иди по Кибве до Эджиро, потом налево. Там увидишь.

– Что?

– Церемонию. Пройдешь по Кибве до Эджиро, повернешь налево и увидишь толпу.

– А, спасибо, – отозвался Тау.

– Может, увидимся.

– Увидимся?

– На испытании.

– Может, – ответил Тау, наклонив голову, и пошел к ближайшим воротам, что, наконец, открывали путь в сам Кигамбе. А когда оглянулся, Бывалый сверкнул ему щербатой улыбкой.

За наружной стеной солнечный жар отражался от саманных строений, а узкие тропы Кигамбе и вовсе превращались в печи под открытым небом. В городе пахло сырой одеждой, засохшим потом, мочой и гнилью, но никто этого словно не замечал. Тау хотелось закрыть нос ладонью, слева и справа его толкали люди, спешившие по тропам. Он бормотал извинения, но ему никто не отвечал.

Избранные Кигамбе казались немыми и с негнущимися шеями. Большинство из них шагали, опустив головы, сомкнув губы и устремив глаза вперед.

– Осторожно, юный воин! – крикнули Тау в ухо.

Тау отпрянул. Перед ним, лицом к лицу, оказался жрец Саха. Одетый в запыленную песком сутану, с волосами до плеч, заплетенными во множество толстых косичек, он был словно в лихорадке.

– Услышьте слово Богини! – пропел он окружающим. – Услышьте сегодня ее слово!

Тау посторонился, уступая ему дорогу.

– Приди, помолись с нами, друг Избранный. Богиня услышит все наши голоса, восславляющие ее.

– Мне нужно идти, – ответил Тау жрецу.

– Все, что тебе нужно, это воля Богини, – заявил жрец, разглядывая порез на его лице. – Что может быть важнее? – Он повысил голос и вернулся к своему пению. – Услышьте слово Богини! Услышьте сегодня ее слово!

Тау отступил, позволяя потоку людей унести себя подальше от жреца, к тому месту, которое описал старый воин. Вскоре он достиг главного круга Кигамбе, где Церемония Стражи уже началась.

Круг был заполнен людьми, на дальней его стене была воздвигнута платформа, на которой находились королева Циора, КаЭйд и члены королевской свиты. Впереди по центру, воздев руки над головой, стояла королева, и в них она держала кинжал.

Тау сощурился, его острое зрение помогло ему различить детали. Лезвие кинжала было из чистой драконьей чешуи, а бронзовую, с золотыми прожилками рукоять обтягивала кожа. Клинок был настоящим произведением искусства.

Королева Циора положила смертоносное оружие на ладони преклонившего колени выпускника Южной Ихаше Исиколо. Лучший воин и южной, и северной школ Ихаше получил кинжал в честь своих успехов по окончании обучения, длившегося целый цикл.

В цитадели Индлову обучение проходило иначе. Вельможи учились три цикла, и после первых двух циклов трое лучших учеников получали кинжалы Стражи. А по завершении трем лучшим выпускникам цитадели дарили меч Стражи.

Смысл был понятен. Каждый цикл воины Индлову получали девять клинков из драконьей чешуи, а Ихаше – только один. Так что легко можно было высчитать ценность воина Ихаше – он стоил десятую часть одного Индлову.

Аплодисменты стихли, и посвященный Ихаше, с кинжалом в руках, отступил. За ним последовали посвященные после первого цикла Индлову. Когда все трое получили по кинжалу, на сцену поднялись победители второго цикла.

Но Тау волновал только третий в этой группе. Это был человек, который отрубил руку его отцу. Келлан Окар.

Кинжалы

Тау стал продвигаться к платформе. Он стоял с краю от толпы, на дальней стороне круга, но собирался подобраться ближе. Женщины и мужчины вокруг толкались, не желая его пропускать, но он не обращал на это внимания.

Келлан Окар стоял перед королевой, преклонив колено. Она поднесла кинжал стражи и положила бесценное оружие убийце в руки. Затем позволила встать, и Келлан Окар принял оказанную королевой честь. Толпа зааплодировала.

Тау все приближался к сцене, расталкивая толпу спрятанным в ножны мечом. Келлан отошел, но Тау следил за ним глазами и видел, как Келлан приблизися к Абаси Одили и встал с ним рядом. Член Совета Стражи, улыбнувшись, хлопнул его по плечу.

Королева продолжила церемонию, одаряя мечами Стражи лучших выпускников цитадели. Трое мужчин, которым она вручила оружие, были словно воплощением насилия. Затем королева уступила сцену женщине, возглавлявшей Одаренных.

КаЭйд выступила вперед, подняла руки и начала молиться. Все замерли, принявшись бормотать знакомые слова. Пробираясь сквозь толпу мимо Меньших, Тау невольно толкнул одну женщину так, что та упала. Стоявший с ней мужчина обругал его, а потом заметил у Тау мечи и выпучил глаза.

– С оружием сюда нельзя, – сообщил он.

Тау оставил их позади и продолжил двигаться дальше, когда КаЭйд закончила молитву и приступила к речи.

– Избранные, – произнесла КаЭйд, обращаясь к толпе, – Богиня, через своих Стражей, вела наших предков, вела королеву Тайфа к этой земле.

Ее голос был густым и звучным, одним из тех голосов, что могли успокоить и утешить. Но Тау не ощущал ни того, ни другого. Он пристально смотрел на Келлана и Одили и желал только подобраться еще ближе.

Понимая, что они его не узнают, он хотел, чтобы его увидели. Хотел, чтобы они посмотрели на него и не обратили внимания, будто он для них не имеет никакого значения, хотя он имел, и самое большое. Пройдет всего цикл с небольшим, и он оборвет их жизни.

– Вон он, – сказал голос.

Тау оглянулся. Это был мужчина, который заметил его мечи. Двое городских стражников рядом с ним, завидев Тау, двинулись к нему сквозь толпу.

Тау проклинал свою глупость. Он не знал, какой закон или правило нарушил, придя с мечами на церемонию, но попадать в руки стражи ему было нельзя. Если нарушение было достаточно серьезным, он мог пропустить испытание.

Тау стал двигаться параллельно Келлану и Абаси, а КаЭйд тем временем развела руками.

– Наш полуостров, – сказала она, – один из величайших даров Богини. Это дом, где нас защищают океан, горы, заклятие и Стражи.

Тау задумался, видела ли она когда-нибудь настоящий налет. В тот день в Дабе не было чувства защищенности. Разве хедени не пришли водами океана-защитника? Разве они не поднялись по горам полуострова? Разве не убили в ту ночь Избранных, спящих у себя в кроватях?

– Ксидда – это наше испытательное поле. Оно сделает нас достаточно сильными, чтобы покончить с величайшим в мире злом. Мы пройдем посланное Богиней испытание и разобьем хедени. А потом, могучие, с триумфом, вернемся на нашу родную землю. Мы вернемся на Озонте и покончим с Отсевом!

Тау не боялся Отсева, не боялся этих мифических бессмертных с серебристой кожей. Он никогда их не видел. И не знал ни одного мужчины, женщины или ребенка, который бы видел. Это была сказка, придуманная, чтобы скрыть настоящее зло, – то, что стояло на сцене перед ним.

– Впереди нас ждут трудные времена, – продолжала КаЭйд. – Хедени снова стали создавать союзы диких племен.

Эта весть расстроила толпу, многие от страха вжались в землю, и Тау стало труднее протискиваться дальше, держась впереди двух преследовавших его стражников.

– Их много! По десятку на каждого из нас, – восклицала КаЭйд. – Но мы им не уступим. Мы – как нерушимый утес, что раскалывает бескрайний океан. – КаЭйд увлекла публику: все притихли, вслушиваясь в каждое слово. – Что есть бесчисленные орды перед лицом веры и праведности? Ничто! Что есть копья и топоры против несгибаемой бронзы величайшего войска, что когда-либо знал мир? Ничто! Кто такие дикари… против ярости драконов?

Толпа взревела, и стоявшие на сцене почетные воины подняли свое оружие из драконьей чешуи в воздух. Пытаясь под оглушительные крики оторваться от стражников, Тау оказался почти у самой платформы. Еще два шага, и он сможет разглядеть капельки пота на лбу у Келлана.

– Я его вижу!

Крик стражника раздался в десяти шагах впереди. Он уже обнажил меч, и рядом с ним стояли двое других. Они были справа, между Тау и платформой, и пытались согласовать действия со стражниками позади Тау, чтобы окружить его со всех сторон.

– Избранные должны сражаться с неверными, – провозглашала КаЭйд толпе. – Избранные должны сражаться с хедени. Мы исполняем волю Богини, а она дает благословение нашей долине, оберегает от проклятия, что охватывает остальную часть Ксидды.

Один из Меньших – судя по виду, из касты Правителей – возмутился грубостью стражников, которые протискивались мимо него, преследуя Тау. В ответ ближайший к нему стражник ударил его по лицу. Правитель согнулся, и другие двое тут же его скрутили, очевидно, посчитав, что горластый Меньший был частью суматохи.

Тау бросил взгляд на платформу. КаЭйд продолжала говорить, и внимание большинства собравшихся было приковано к ней. Келлан, однако, заметил переполох. Тау он не видел, но его глаза изучали толпу, и Тау поежился, инстинктивно желая спрятаться.

– Эй, ты! – крикнул стражник, указывая на Тау. – Стой!

Толпа аплодировала КаЭйд, стражник подбирался ближе, и Тау на шаг отступил. Ему нужно было время подумать, но думать было некогда.

– Стой! – Время истекло. Стражник, уже на расстоянии вытянутой руки, оттолкнул какого-то Мирянина с пути, и потянулся, чтобы схватить Тау.

Тот отскочил, ударил по протянутой руке, развернулся и побежал, пробиваясь себе путь сквозь толпу, прочь от платформы, прочь от Келлана Окара и Абаси Одили.

Он не мог допустить, чтобы его поймали. Не мог лишиться своего шанса на правосудие. Он желал, чтобы Келлан присоединился к его отцу, чтобы трус Окар покрылся позором. Он желал поражения Деджена, чтобы смерть от руки Меньшего обесчестила род Олуджими на многие поколения.

И сильнее всего ему хотелось встретиться лицом к лицу с Абаси Одили и заставить его страдать. Он уже знал – представлял так точно, словно ему поведал об этом провидец, – как окончится их встреча. Он победит его на глазах у толпы Вельмож и Меньших, он будет жесток, он поставит точку, но прежде чем наступит конец, он сломит дух Придворного Вельможи. Одили будет молить о смерти.

Пока Тау отчаянно убегал от городских стражников, только эта мечта имела для него значение. Он еще не готов уничтожить своих врагов, но он подготовится, и первый шаг на пути к возмездию близок. Испытание начиналось утром, и Тау предстояло сразиться, чтобы завоевать себе место среди Ихаше либо умереть.

Поединок

Тау скрылся от стражников в толпе. Затем взобрался на одну из построек – очевидно, это был склад, – и спрятался на крыше, чтобы дождаться, пока они пройдут мимо. Переждав немного, он стал спускаться и подвернул лодыжку на скользком камне. Мелочь, но он начал прихрамывать, пробираясь по бедным кварталам города в поисках ночлега.

Ночь он провел в тупиковой улочке, прислонившись к стене и часто озираясь. Мечи и мешок от положил за спину, надеясь, что никто не рискнет посягнуть на его скудные пожитки. Тау был голоден, но так устал, что даже пустой желудок не помешал ему уснуть сидя.

Когда он проснулся, было еще темно, и он, хоть и понимал, что должен поспать еще, больше не мог заснуть. Он подождал, когда взойдет солнце, собрал вещи и отправился искать знаменитый Круг Героев, где проходило испытание Ихаше.

Он нашел его, следуя за толпой вооруженных парней. Он шагал рядом с ними, пытаясь с ними слиться, но на него все равно оборачивались. Это обеспокоило его, и он подумал, что его могут не допустить только из-за внешнего вида. Он был грязен и отвратительно пах, да и покрывшаяся коркой рана, тянущаяся от носа к щеке, не украшала его. Хотя у каждого Меньшего было право – пусть некоторые и называли его долгом – участвовать в испытании на Ихаше, но Тау не успокоился, пока не увидел других Меньших в таком же жалком состоянии.

В поношенной одежде, с заржавевшим оружием, зачастую босиком – это были Низшие Миряне из самых бедных селений. Они были слабо подготовлены, плохо питались, и шанс на то, что они пройдут испытание, был невелик. С виду Тау сейчас не слишком от них отличался.



Круг Героев был больше того, в котором проходила Церемония Стражи, и его заполняли тысячи людей. Обычно испытание проходил только один из десяти, и это давало ему право обучаться в Ихаше Исиколо. Проигравшие, особенно из числа Низших и Высших Мирян, становились Ихагу или, если отказывались, Батраками.

Ихагу были простыми стражниками, пехотинцами и расходным материалом, часто первыми погибали в бою, и, что важнее всего, не имели официального воинского статуса. Тау воинский статус был нужен, а значит, он должен был оказаться лучше девяти из десятка других парней в кругу.

– Испытуемые! – прокричал грозный Ихаше средних лет. – Построиться. – Он был достаточно стар, чтобы отслужить свой срок на передовых и быть избранным на еще один. Полнокровный Ихаше, воин до мозга костей. – Вам будет присвоен номер и выдана холстина, в которую вы завернете свои тренировочные мечи. И заворачивайте хорошо. Если холстина спадет или вы пустите кровь из-за неприкрытого края – вы будете признаны проигравшим.

Тау и остальные выстроились вокруг, и Ихаше объяснял дальше.

– Правила просты. Бывалые, наблюдающие за вашим боем, будут засчитывать вам очко за каждый нанесенный вами удар, и очко вашему сопернику за каждый полученный вами удар. Вы победите, если ваш соперник попросит Богиньей милости или если вы заработаете больше очков к концу поединка. Поединок длится две сотни дыханий. Присутствующие Бывалые считают удары и дыхания. Поединок не заканчивается, если вы кричите «нет», «сик» или что угодно еще. Вы должны сказать: «Богиньей милости», и тогда все прекращается, нэ?

Тау и остальные согласно забормотали.

– Учтите, никаких ударов по голове. Ударите по голове – проиграете. Выйдете за пределы круга – проиграете. Проиграете в первый день – выбываете. Проиграете во второй – выбываете. Дойдете до третьего – остаетесь и продолжите сражаться.

– На третий день за вами будут наблюдать мастера Исиколо – для вас умквондиси. Они будут искать таланты в свой Чешуй. И поверьте мне, лучше вам попасть в хороший Чешуй.

Все закивали.

– И последнее… Если вы переродившийся Циори и выиграете десять поединков, вы проходите, какой бы это ни был день. – Тут полнокровный улыбнулся, сверкнув всеми зубами, но его веселья никто не разделил. – Поэтому постарайтесь выиграть сегодня десяток поединков, – бросил он через плечо, уходя. – Получайте номера, готовьтесь к бою.

Ихаше знали свое дело, длинные очереди испытуемых были обработаны быстро, и заполненный круг загудел приглушенными голосами и нервной энергией. Это был гул тысяч людей, которые готовились, настраивались, оборачивали тупые тренировочные мечи плотной защитной тканью.

Те, у кого были гамбезоны, надевали их, а остальные облачались в несколько слоев самых тяжелых одежд. Тау испытал благодарность отцу за его старый гамбезон. Он знал, что другие – те, кто одевается в несколько слоев, – не продержатся на солнце двести дыханий. Им нужно будет поскорее разделаться с противником, пока они не получили солнечного удара.

– Пять тысяч сороковой! Пять тысяч сороковой! – выкрикнул Бывалый возле ряда из пяти отдельных боевых кругов, к которому был приписан Тау.

– Готов, – ответил Тау во весь голос.

Он участвовал в первом раунде сегодняшних боев. Другие Бывалые выкрикивали другие номера, и другие мужчины делали шаг вперед. Тау набрал воздуха в грудь, закрыл глаза и очистил разум, как его учил отец. Он искал покой и умиротворение, чтобы расслабиться и вспомнить подготовку. Но не находил.

– Так, ладно, – произнес Бывалый, судья его поединка. – У меня еще много дел, нэ.

Тау сделал шаг вперед, и Бывалый, у которого не было правой ноги ниже колена, вручил ему мятый шлем и бронзовый щит. Края щита были закруглены – не острые, будто бритва, как у военных щитов. Избранные сражались и мечом и щитом, но Тау всегда мучился со щитами. В Дабу он даже не взял щит с собой.

Тау поднял круглый металлический диск и просунул левую руку под ремень. Щит оказался тяжелее, чем тот, который отец давал ему для тренировок. Тау поднял и опустил левую руку, пытаясь привыкнуть, а потом нахлобучил на голову неудобный шлем.

– Пять тысяч девяносто второй! – воскликнул Бывалый, вызывая соперника Тау. – Ты где, чтоб тебя!

– Здесь, здесь. Я здесь.

Соперник оказался одного с Тау роста и, судя по одежде и гордой походке, принадлежал к касте Правителей. Худощавый, он смотрел на Тау, сощурив глаза, а кожа на его тощем лице была так изрыта оспинами, что он напоминал хедени со шрамами проклятия.

Бывалый выдал ему принадлежности и указал на боевой круг. Соперник Тау вбежал в него, выбрав себе место. Тау встал напротив него и понял, почему боец из касты Правителей так спешил. Тау стоял лицом к солнцу.

– Я Тау, – сказал он, представляясь сопернику.

Рябой Правитель его проигнорировал – он разогревался, размахивая мечом из стороны в сторону.

– В бой! – прорычал Бывалый, и Правитель ринулся вперед.

Он быстро преодолел разделявшее их расстояние и тут же замахнулся, целясь Тау в голову. Тау отскочил назад и занес меч, чтобы заблокировать запрещенный удар. И хотя он быстро осознал свою ошибку, было слишком поздно. Его щурившийся противник изловчился, сменил уровень, и ударил Тау под поднятую руку. Тау пошатнулся, от боли чуть не выронив меч.

– Очко! – прокричал Бывалый.

Тау был вынужден защищаться, и ему пришлось уклониться, чтобы избежать удара. Правитель был худощав, но быстр. Следующие его атаки оттеснили Тау к краю круга, едва не заставив из него выйти. В шаге от края Тау отскочил от него в направлении центра, приняв удар по бедру и по корпусу.

– Очко! Очко! – объявил Бывалый.

Тау задыхался, тяжело втягивая воздух. Поединок едва начался, а он только и делал, что бегал. С растущим отчаянием он пустился в атаку.

Он сделал выпад, но Правитель увернулся, избежав удара. Тау рванулся вперед и, сделав боковой замах, хотел обрушить клинок на открытую спину противника, но Правитель извернулся, заблокировав удар, и свободным локтем ткнул Тау в висок.

Тау покачнулся, оглушенный, и бросил взгляд на Бывалого. Тот пожал плечами. Похоже, бить по голове, не используя оружие, было дозволено, хотя очки за это не начислялись.

Правитель вернулся в центр круга, сощурив глаза еще сильнее прежнего.

– Похоже, твой путь здесь и окончится, Батрак.

Тау взмахнул мечом – Правитель отошел, чтобы тот до него не дотянулся.

– Ты не плох, – сказал он. – Просто и не хорош.

– Перерыв, – прокричал Бывалый.

Прошла сотня дыханий, а Тау отставал на три очка. Он ринулся вперед, нанося удары по плечу, по ноге, по руке. Правитель блокировал каждую атаку, двигаясь кругами.

– Зачем драться? – спросил он у Тау. – Мирянам незачем становиться Ихаше.

Тау был уставшим, голодным, его одолевал жар. От удара под мышкой пульсировала боль, и жгучий пот лился в рану на лице. Он проигрывал и не был к этому готов.

Он ждал этого всю жизнь, и, хотя не любил драться, он всегда считал себя достаточно сильным, чтобы пройти испытание. Но сейчас казалось, что он не был достаточно хорош, чтобы справиться с первым же соперником.

Правитель сделал насмешливый выпад в его сторону – Тау отшатнулся назад. Правитель рассмеялся, и Тау это разозлило еще сильнее. Он не мог позволить этому чахлому рябому бездельнику остановить его.

Закричав в гневе и отчаянии, он пошел на Правителя, выписывая одну боевую фигуру за другой, намереваясь сокрушить тощего сика, но Правитель оттанцевал в сторону, уклонившись от одного удара, заблокировав другой, и контратаковал по всем местам, которые открывал Тау.

– Очко! Очко! – выкрикнул Бывалый, и шквал атак Тау увеличил его отставание до пяти очков.

– Ничего, Тау, – проговорил Правитель, растягивая его имя, словно какое-то ругательство. – Твоя мать все равно тебя любит. Просто скажи ей правду. Ты проиграл лучшей человеческой породе.

Он пытался разозлить Тау. Хотел, чтобы он допускал ошибки, и это срабатывало. Тау был в бешенстве, но даже в этом состоянии не мог отрицать: Правитель дрался лучше.

Правила

Едва ли у Тау оставался шанс выиграть, и он уже начал думать, что справедливости можно добиться и не становясь воином. Он твердил себе, что все равно отправится в Цитадель-город. Там он найдет Келлана и всадит нож ему в спину. Потом узнает, где живет Деджен Олуджими и, пока Ингоньяма будет спать, перережет ему горло. Тау сказал себе, что и Абаси Одили мог бы погибнуть схожим образом. Он сказал себе, что это ему поможет, но знал, что это не так.

Тау не мог принести покой душе Арена, перебив этих людей во сне. Нет, он должен был стать Ихаше. Должен был выиграть этот поединок. Он хотел мщения, нуждался в нем и был готов заплатить за него любую цену. Тау решил вести себя как Джабари – который был непревзойденным задирой. Правитель думал, будто знает толк в насмешках, но никто не умел так заставить соперника потерять голову, как это умел Джабари.

– Я расскажу своей семье, – сказал Тау Правителю. – Скажу, что проиграл полукровке, чей настоящий отец, который был хедени, наверное, овладел его матерью в грязи при налете.

– Нсику! – воскликнул Правитель, резко бросаясь на Тау.

Тау попытался отбиться, но проиграл еще очко. Он отставал слишком сильно и опасался, что ему не хватит времени отыграться. Нужно было действовать быстро.

– Твоей матери это понравилось, как думаешь? – произнес Тау, питая отвращение к самому себе, своему поведению и своему плану. – Блудить с дикарем в грязи? Как может мужчина, называющий себя твоим отцом, смотреть на это уродливое лицо и не понимать, что ты принадлежишь роду еретиков?

– Да ты похабный низкомирянский сик! – Правитель застучал по мечу и щиту Тау.

Тау старался защищаться изо всех сил, проиграл еще очко и опустил щит с мечом, чтобы прикрыть нижнюю часть груди и талию. Правитель впал в бешенство, и хотя Тау принимал все удары, тот жаждал причинить ему еще больше боли.

– Да, да! – верещал Тау, изо всех сил стараясь подражать хулигану из своего детства, Чибузо, который был на три цикла старше. – Давай сюда! Всади в меня рябого хедени! – Чибузо-хулиган попал в Южную Ихаше Исиколо. И там умер, во время обучения.

Правитель закричал и яростно замахнулся мечом. Этого замаха Тау и ждал. Он подступил ближе, избегая основной мощи удара, послал мольбу Богине и принял удар головой.

Мир взорвался ослепительным разноцветным светом. Тау оказался на земле. Шлем слетел с его головы и лениво катался рядом. Ошеломленный, он выставил меч в ожидании следующей атаки, но ее не последовало.

– Нет! Нет! – взмолился Правитель. – Я не хотел…

– Поединок окончен, – сказал ему Бывалый. – Победитель определен путем дисквалификации.

– Вы не можете! Он не заслуживает. Вы не можете…

– Это вы не можете – бить противника по голове, – сказал ему Бывалый. – Победитель – пять тысяч сороковой.