– Знаю, что ты нам худого не желаешь, а если, по твоим словам, Вуперин не подкупил тебя, тогда и я пойду тебе на уступку. Скажи, когда ты хотел бы умереть?
– А с какой стати мне умирать?! – возмутился Пенкрофт.
От удивления башка доктора еще больше вытянулась.
– А как же иначе, сынок? Я тебя не понимаю. Ведь, возвращаясь в Филиппон, ты должен был готовиться к смерти. Ты же знал, что тебя прикончат.
Еще не легче!
– Не скажете, кому это так не терпится прикончить меня?
– Мне, – тихо ответил доктор Гонсалес и достал большущий револьвер. – Есть у тебя какие-нибудь дела, которые необходимо уладить напоследок, или, может, желание какое? Только не тяни, сынок, у меня с семи часов прием больных. Поверь, я очень сожалею… Хотя, возможно, все сложилось к лучшему. – Он со вздохом поднял револьвер.
– Обождите!
– Чего тут ждать? Или хочешь на прощанье поиграть на скрипке?
– Пускай чертова бабушка пиликает на вашей скрипке! – вне себя заорал Пенкрофт. – Заявляются сюда всякие со сладкими россказнями о том, как ты появился на свет, а потом ни с того ни с сего норовят пустить тебе пулю в лоб!
– Не пойму, чего ты так раскричался, сынок! – возразил Гонсалес, оскорбленный в лучших чувствах. – Думаешь, подобная миссия мне в радость? Достаточно одного твоего слова, и мне будет без надобности убивать тебя!
– Какого слова?
– Ну вот, опять ты за свое, сынок, – с печальной улыбкой отмахнулся доктор. – Придется все же тебя пристрелить.
История становилась все более запутанной и мрачной, а в довершение всего этот чокнутый целитель, того гляди, исцелит его навек от всех забот и страстей.
– Учтите, прошу вас, что я вовсе не Бенджамин Вальтер!
– Да что ты говоришь? – изумился Гонсалес. – Думаешь, будто я за какие-то двенадцать лет мог забыть, как ты выглядишь?… Ладно, прости тебя Господь! – С этими словами он вскинул револьвер и преспокойно выстрелил своему, можно сказать, сынку в голову.
Пенкрофт почувствовал холодный металлический привкус во рту – и понял, что именно так воспринимается смерть вкусовыми ощущениями человека. Барабанные перепонки его заранее дрогнули от грохота ожидаемого выстрела, все тело от затылка до пят оцепенело. Металлический вкус во рту стал последней реакцией организма, зарегистрированной угасающим сознанием, последней зацепкой, последней концентрацией жизненной энергии, противящейся уходу в мир иной. Эти доли секунды не способен забыть тот, кому довелось их пережить. Раздался щелчок спускаемого курка, крутанулся барабан… Осечка! Стрелок еще два раза подряд нажал на курок, а мертвенно-бледный Пенкрофт застыл недвижно, не способный даже отнять у него оружие.
– Черт бы их побрал, эти никудышные железяки! – досадливо пожал плечами Гонсалес. – Ты только взгляни, сынок! – Он поднес револьвер к носу Пенкрофта, а затем принялся ковыряться булавкой в неисправной конструкции.
– Ага, видишь, в чем тут дело? Какой-то мусор застрял в этой злосчастной пружине, вот барабан и не прокручивается как надо, чтобы боек попадал на капсюль. Он ударяет аккурат между двух патронов… Говорил же я им, чтобы сперва опробовали револьвер, но ведь этих умников не переспоришь!.. Не беспокойся, сынок, теперь все пойдет как по маслу! – Удовлетворенный результатом ремонта, доктор Гонсалес вскинул оружие.
– Ну уж нет! – Пенкрофт схватил его за руку.
Лицо старика приняло укоризненное выражение, и он с такой силой огрел строптивца суковатой палкой по голове, что тот пошатнулся.
– Как ты ведешь себя, сынок? С чего ты вздумал сопротивляться? Разве я когда-нибудь обижал тебя?
В голосе доктора отчетливо слышался упрек несправедливо обиженного человека. Он с горечью сглотнул, отчего кадык его подпрыгнул, словно резиновый мячик.
Пенкрофт, по-прежнему не выпуская его руки, вооруженной револьвером, принялся оправдываться.
– Вы уж не держите на меня зла… Просто мне вовсе не улыбается схлопотать пулю в лоб, вот я и сопротивляюсь, как могу. И вообще, все это по меньшей мере удивительно…
– Что же здесь удивительного? – искренне изумился доктор Гонсалес.
– Помилуйте! Вломиться в дом к человеку и мимоходом, играючи, пристрелить его как собаку, – это, по-вашему, в порядке вещей?
– Естественно! – ответил доктор, не скрывая недоумения. – Ведь речь идет о руднике!
– В ваши помыслы и расчеты я не вникаю и слышать о них не хочу! А жертвовать из-за них жизнью и вовсе не намерен!
– Другого выхода нет, сынок, – мягко уговаривал его доктор. – Позволь мне застрелить тебя. Это наш элементарный долг перед тобою. В конце концов ты действовал во благо нам, и уж никоим образом не заслужил, чтобы мы оставили тебя в живых. – С этими словами Гонсалес вырвал руку и выстрелил обреченному прямо в лицо.
– Черт бы побрал эту окаянную жестянку! – выругался доктор, поскольку револьвер снова дал осечку. – Уже давным-давно все было бы позади!
– А у вас впереди маячила бы виселица! – не сдержал негодования Пенкрофт и выхватил у него револьвер.
В ответ добрый доктор извлек из кармана металлическую коробочку.
– Предпочитаешь инъекцию стрихнина, сынок
3
Ну, знаете, это уж слишком! На всех континентах мира его уважали за дерзкую смелость, хладнокровие и меткость ударов, а тут… Ухватив Гонсалеса за лацканы пиджака, Пенкрофт усадил его на подоконник.
– Считаю до четырех! Если ты не смоешься отсюда по крышам, вышвырну на улицу, так что костей не соберешь! Понял?
– За что, сынок?!
– Не буди во мне зверя, папаша! Марш отсюда!
Гонсалес покорно переступил с подоконника на поддерживающий водосточную трубу стальной обруч. Пенкрофт выглянул из-за занавески и увидел, что все собравшиеся на площади перед домом стоят, понурив головы, но при этом явно нервничают. Меж тем хорошо одетый субъект, при кожаной сумке, сползает по водосточной трубе на землю. Значит, все собравшиеся стараются не заметить, как Гонсалес удаляется, и ни под каким видом не признают официально этот факт в том случае, если он, Пенкрофт, то бишь Бенджамин Вальтер, будет убит.
Один из ковбоев вскидывает голову, осеняет себя крестом, после чего остальные снимают шляпы и раздается чей-то возглас:
– Эй, парни! Слышали звук выстрела? Или мне почудилось?
– Как не слыхать? Слышали! Должно, бедняга Вальтер… С утра он при мне два раза грозился, мол, наложит на себя руки!
Ну и дела!
– Пардон… – В дверь сунулся было лакей Штербинский. – Я и не знал, что вы еще живы. – Старик проворно убрался восвояси.
Ситуация была поистине комической, хотя Пенкрофт чувствовал, что игра здесь ведется серьезная. Он поспешил отойти от окна, однако сюрпризы на этом не закончились. Распахнулась дверца гардероба, и оттуда вышел щуплый человечек с собакой на поводке. Он захлопнул за собой дверцу, потрепал песика по загривку и с улыбкой лихо подкрутил усы.
– Ну, как делишки, Бенджамин?
Этого наглеца он тоже охотнее всего спустил бы ногами вперед по водосточной трубе или без оной.
– Что за фамильярность! Вылез из шкафа и нет чтобы поздороваться честь по чести, сразу совать нос не в свои дела!
Мопсик, усвоив вольные манеры своего хозяина, азартно вцепился в шнурок ботинка Пенкрофта, что еще больше взвинтило последнего.
– Я вижу, Бенджамин, ты по-прежнему злишься на меня. Зато я не держу на тебя зла.
– Спасибо. Рад до беспамятства.
– Не дури, я же хочу тебя спасти. Ведь в случае чего я смогу доказать, что ты не виноват. И тогда им ничего с тобой не поделать, что бы ты им прежде ни наобещал.
– Отличное предложение! В таком случае докажи как можно скорей, а то жители вашего славного города меня уже достали. Один Гонсалес чего стоит!.. Что скажешь?
– И ты еще удивляешься?
– Удивляюсь, чтоб тебя черти взяли! – побагровев от злости, вскричал Пенкрофт. – Сейчас как схвачу за шкирку и буду колотить башкой об стол, пока у тебя самого от удивления глаза на лоб не повылезут! «Удивляетесь?» – любимая присказка и у старины Штербинского. Вы хоть скажите на милость, чему я должен, а чему не должен удивляться?!
– Значит, даже в мое отсутствие вы гнушаетесь называть меня по имени! – раздался голос у него за спиной. Лакей Штербинский был тут как тут.
Аттракцион, продемонстрированный Пенкрофтом, вполне можно было счесть мировым рекордом. Старик Штербинский едва успел почувствовать, как некая неодолимая сила развернула его на сто восемьдесят градусов и пинком выставила вон. О том, чтобы перевести дух, не было и речи: последовавший тотчас же вслед за этим мощный толчок ногой заставил беднягу кувырком скатиться вниз, пересчитав все ступеньки.
С трудом поднявшись на ноги, старый лакей скорбно возвел очи горе на стоявшего у перил верхней площадки Пенкрофта.
– Жаль, что приходится распрощаться навек при столь неприятных обстоятельствах, – опечаленно произнес Штербинский. – Упокой Господь вашу душу, сударь!
Проворный скачок в сторону спас лакею жизнь, иначе горшок с заботливо взращенным фикусом непременно угодил бы ему в голову.
– Старый болван! Чтоб я больше не слышал таких добрых пожеланий в мой адрес!
Пенкрофт вернулся в комнату и рухнул в кресло, обхватив голову руками. Грабить, драться, спасаться бегством – всегда пожалуйста! Но чтобы к нему обращались на его родном языке, а он ни слова не понимал из этой тарабарщины, будто беседа шла на каком-нибудь диковинном наречии африканских туземцев – это уж извините!
Знать бы еще, кто этот усатый слизняк с собакой, вылезший из гардероба…
– Послушай, Бенджамин! Я знаю способ, как тебе спастись, то есть сохранить себе жизнь.
– И что же я для этого должен сделать?
– Ты должен поговорить с Вуперином. Если желаешь, могу доставить к нему хоть сейчас. Пока ты со мной, тебя и пальцем не тронут. Да и сам я не отправлю тебя на тот свет без предупреждения.
Кошмарный сон, да и только! Или же смерть его настолько непреложна и очевидна, насколько противоестествен сам факт его существования в этом городе?
– Высказывайся яснее! – Пенкрофт стукнул по столу кулаком. – Чего тебе от меня надо?
– Видишь ли, если бы ты разгадал тайну Прентина…
– Никакой тайны у него нет! Прентин может в любой момент размазать вас всех, как повидло по тарелке. Уж я-то его знаю как облупленного.
Усатик испуганно попятился.
– Не может быть! Это же блеф чистой воды…
Ага, удар попал в цель! Однако картина от этого не стала яснее.
– Ну, вот что, хлюпик…
– К чему эти издевательские эпитеты? Называй меня по имени, иначе разговора у нас не получится!
– Как хочу, так и называю! И передай остальным, что умирать я не собираюсь, ни с кем вступать в переговоры не намерен и вернулся сюда ради того, чтобы свести счеты с Прентином!
Посетитель замер, выпучив глаза. Рука его, потянувшаяся было подкрутить усы, затряслась. Даже песик словно окаменел со шнурком ботинка в зубах.
– Думай, что говоришь, Бенджамин! Здесь блеф неуместен, – и шепотом добавил: – Ведь это Город молчащих револьверов!
– Вот как? А я было вообразил, будто это Деревня говорящих сабель. За дурака меня держишь?
– Что тебе известно? И откуда?
– Для начала пусть твоя собачонка оставит в покое мои ботинки! – Один пинок, и мопсик по траектории, проложенной Штербинским, скуля вылетел в распахнутую дверь. – До чего же вы все мне осточертели! Зайцы трусливые, а не мужчины! Слоняются по городу, точно больные старухи. Можно подумать, будто ты не в Техасе, а на лечебном курорте для ревматиков! Но я-то здесь по серьезному делу, решил разобраться с этим Прентином!
– Но на каком основании?
– «На каком, на каком»… Будто сам не знаешь! – Надо запудрить мозги этому придурку, но как?! – Слушай меня внимательно, а если чего не поймешь, пеняй на себя! Дело в том, что Эрвин, прежде чем покончить с собой, написал мне письмо!
На тебе, получай награду за свое любопытство! Дайте человеку хоть раз высказаться так, чтобы у других ум за разум зашел.
– Боже правый… – Собеседник на глазах менялся в лице. – Бен, заклинаю тебя: молчи, хотя бы ради Хильдегард! – Физиономия его пожелтела, стала похожа на восковую маску, а сам проситель, дрожа всем телом, бухнулся на колени.
– Встань! – повелел Пенкрофт тоном Цезаря. – Так уж и быть, смилуюсь над тобой! Но пусть больше никто ко мне не суется!
– Спасибо… – пробормотал усатик и убежал прочь, забыв о собачонке.
Пенкрофт стоял в раздумье, пытаясь проникнуть в смысл уму непостижимых событий, как вдруг у него над самым ухом просвистел большой нож, вдребезги разбив матовое стекло в окне лестничной площадки. Наш герой бросился наземь плашмя. Другой нож, встреченный злобным тявканьем мопса, вонзился в стену. Пенкрофт выскочил из комнаты, захлопнул за собой дверь и пристроился на ступеньках лестницы. Здорово он разворошил осиное гнездо, всего лишь произнеся имя Хильдегард! А что будет, упомяни он таинственного Пробатбикола… Впрочем, не все же козыри сразу выкладывать.
4
Мысли в голову лезли невеселые. Неужто вновь возвращается пора невезения? Прежняя участь, все в той же изначальной упаковке, скрепленная нерушимой печатью покорности человека судьбе? А что, если довериться старине Штербинскому?
Нет, непродуктивная идея! Штербинский всплакнет, посочувствует, даже, может быть, в утешение ему извлечет из шкафа боа… Только ведь мех-то повылез, благодаря моли, которой боа явно пришлось по вкусу, остались считанные ворсинки.
Похоже, вся здешняя заваруха упирается в Прентина. Во всяком случае, для него лично Прентин хуже смерти – тем более, что грозится его убить. И филиппонцы носятся со своим Прентином, как господская прислуга – с фамильным фарфором. Стоит только упомянуть это имя, и все бледнеют и впадают в трясучку. Эх, шандарахнуть бы его как следует, чтоб раскололся вдребезги, как тот фамильный сервиз!..
Да-а, неприятностей не оберешься, если не узнать, что за птица этот Прентин. Может, поинтересоваться у Хильдегард? Но кто такая Хильдегард? Одно несомненно: именно эта особа свела Эрвина в могилу.
Кстати, сколько же можно рассиживать тут, на лестнице у черного входа? А с другой стороны, куда податься? В комнате торчать опасно, в саду подстерегает старик Штербинский, и, пока не выяснится, как зовут лакея, задушевной беседы у них явно не получится. Может, назвать его Эдуардом? А что, Эдуард Штербинский звучит очень даже неплохо. Впрочем, лучше не экспериментировать, прошмыгнуть побыстрее мимо и – на улицу. Ну, а дальше что?
Как ни крути, здесь, на приступочках еще можно отсидеться, но все же для постоянного местопребывания лестница – вариант не самый подходящий. И Штербинского скорее всего нарекли Эдуардом, если его папаша не был начисто лишен чутья к подобным вещам, то бишь к именам. Это ведь, в сущности, зависит от того, обладает ли человек музыкальным слухом. Правда, его, Пенкрофта, собственный папаша когда-то пел в хоре и даже баловался игрой на флейте, для чего, согласитесь, необходим развитый музыкальный слух, но вот ведь, вопреки всему, нарек сына Теобальдом.
Спрашивается, какое настроение души способно подтолкнуть человека, чтобы тот, взглянув на здорового младенца, решает: быть ему Теобальдом!
Теобальд… Таких имен и в природе-то не существует! Волей-неволей напрашивается предположение, что некий шутник вырезал все буквы алфавита, ссыпал в шляпу, встряхнул хорошенько, после чего стал выуживать буквы по одной и на восьмой притомился. Вот и сложились буквы в этакое несусветное имечко, что, заслышав его, люди на улице оглядываются. А появись на свет девочка, пришлось бы добавлять еще одну букву, чтобы получилась из нее Теобальда. Тьфу!
Впрочем, есть вопрос, куда более волнующий: отчего все в этом городе стремятся порешить Вальтера (а в данном случае его, Пенкрофта)?
От волнения наш герой провалился в сон, а пробудясь, услышал, как у подножья лестницы перешептываются двое.
– Короче, поднимись наверх и пристрели его… – явственно донеслось снизу.
– Готов побиться об заклад, что речь идет обо мне! – вмешался Пенкрофт в доверительную беседу.
Настало молчание, а затем кто-то откликнулся – спокойным, бесстрастным голосом:
– Почему вы не позволяете застрелить себя?
– Сам не знаю, но почему-то мне это не улыбается. И вообще… я сейчас занят. Приходите завтра, прием с четырех до шести.
– Вы в своем уме?! Желаете погибели целому городу?!
– Никому я погибели не желаю, но ваш приятель с пушкой пусть лучше сюда не суется. Спущу его с лестницы, так что костей не соберет, вот-те крест!
– Помилуйте, Вальтер, что все это значит?
– Неужто вы думаете, я вернулся домой, чтобы сразу же отбросить копыта?
– Вы утверждаете, будто бы рудник теперь не в руках у Прентина?
О каком руднике они толкуют? Медные шахты, алмазные копи? Или эти слова следует понимать иносказательно: скажем, Прентин владеет пакетом акций, и это служит источником обогащения?
Тогда при чем здесь Хильдегард и таинственный Пробатбикол? Право же, можно подумать, будто в этот город ссылают тихих помешанных, предоставив им возможность развлекаться кто во что горазд. Нормальный человек не способен углядеть хоть какой-то смысл в этом всеобщем безумии. Не исключено, что Прентин властвует над психами, жонглируя каким-то рудником, и стоит ему нечаянно уронить свою игрушку, как жители города вымрут все до единого. Но все равно остается вопрос, чего ради должен умереть и он, Пенкрофт, никоим образом к их забавам не причастный? И с какой стати Хильдегард выскочила замуж за Бернса, если любила Эрвина? Ну, постойте, сейчас мы швырнем камешек в ваше стоячее болото!
– Если хотите знать все подробности, обратитесь к Хильдегард! – крикнул он вниз своим невидимым собеседникам. – Бернс подтвердит, что Эрвин оставил для меня предсмертную записку, где изложил всю правду. А насчет рудника вам нечего беспокоиться. Я бы не вернулся домой, не будь дело улажено! Скажите Хильдегард всего лишь одно слово, и ей все станет ясно.
– Что за слово?
– Пробатбикол! Не забудете?
– Забудешь тут… По гроб жизни помнить будем! Только… при чем здесь это?
– Хильдегард вам растолкует. Или обратитесь к Бернсу, он ключевая фигура в этом деле. – Нечего жалеть мерзавца, подумал Пенкрофт и продолжил топить безвестного Бернса. – Неужели не ясно, что это он мутит воду? Передайте ему мои слова, а всем остальным скажите: я для того и вернулся домой, чтобы избавить вас от Прентина. Ужо сведу с ним счеты!
– Господи, что я слышу! – возликовал один из заговорщиков внизу. – Вы и вправду избавите нас от Прентина?
– Считайте, что уже избавились! А теперь поторопитесь передать мои слова Бернсу.
– Вы обождете нас здесь?
– Буду ждать с нетерпением. Бегите, да поживей!
Несостоявшиеся убийцы вылетели из дома, а Пенкрофт, как во времена давно забытого идиллического детства, оседлал лестничные перила и съехал вниз. Распахнул дверь и… наткнулся на два револьвера, нацеленных ему в грудь.
– Куда-а?!
– Что значит – куда! – после некоторой заминки вскинулся Пенкрофт. – Хотел проверить, здесь вы или уже подмазали пятки. И чтоб не вздумали курить, а то сигареты вместе с зубами повышибаю!
Растерянные парни не нашлись что ответить, а Пенкрофт, сунув руки в карманы, с независимым видом протиснулся между ними и зашагал к воротам.
– Эй! – испуганно окликнул его один из постовых. – Куда же вы?
– На кудыкину гору! Вот если бы меня поставили часовым, а я бы вздумал улизнуть, тогда ваш вопрос был бы уместен.
– Но ведь мы должны вас сторожить!
Нет, от них-то так просто не отвяжешься!
Пенкрофт вернулся. Толчком сдвинул козырек со лба и приблизил лицо вплотную к физиономии бдительного стража.
– Ты мне зубы не заговаривай! – сердито прошипел он. – Поставили стоять, вот и стойте! Считайте, что стоите здесь за наше общее дело!
Про себя же подумал: зря трепыхаетесь, ребята! Пока ваши заединщики не вернутся от Бернса, куда я их спровадил, вы меня не пристрелите. Должны же вы узнать, как обстоит дело с рудником. Ведь ежели он не в руках у Прентина, как я утверждаю, то к кому рудник перешел и вообще, куда он делся? Тут есть над чем покумекать. И пока вы мою лапшу с ушей не стряхнете, я могу чувствовать себя в безопасности. Привет, адьё!
Пенкрофт вышел за ворота.
Глава седьмая
1
Атмосфера в городе явно изменилась, Филиппон точно подменили. Вечер, а жизнь на улицах бьет ключом. И мужчины расхаживают с револьверами. Один из них под фонарем разглядывает свое оружие, ослабляет хватку, выпуская его из рук, и тотчас ловко подхватывает на лету, щелкает курком, помахивает дулом. А подойдя к Пенкрофту, доверительно шепчет ему на ухо:
– Мы нашли у Бернса улики! Теперь нам все известно, и, если подтвердится то, что ты говорил, Равиану несдобровать.
Каких джиннов он выпустил из бутылки? Жуть смотреть: шаги звучат чеканно и твердо, взгляды мужчин сделались недобрыми и колючими. Подобно тому, как перед грозой собираются тучи, так плотнее и гуще становится толпа вооруженных людей, пахнет свежей ружейной смазкой… Бежать отсюда, скорее бежать без оглядки!.. Но вдруг на Главной площади раздался крик:
– Что будем делать, Вальтер? Больше тянуть некуда!
– Верно подмечено… Говори, Бен, мы тебя слушаем!
М-да, припекло – не отвертишься… Множество рук подхватили его, водрузили на стол. Со всех сторон окружают толпы возбужденных людей, у каждого при себе заряженный револьвер. Стоит прозвучать хотя бы одному выстрелу… Нет, этого допустить нельзя!
– Люди! – воззвал к собравшимся Пенкрофт, и мигом воцарилась тишина. – Чтоб вы знали: власть Прентина кончилась! Я затем и вернулся, чтобы поквитаться с этим негодяем. Получив послание Эрвина, я понял, в чем состоит мой долг. Двенадцать лет неустанных трудов днем и ночью, с полной самоотверженностью, с риском для жизни… и вот теперь наконец-то я могу добраться до Прентина и взять его за глотку!
Над площадью пронесся оглушительный рев толпы.
– Эрвин всегда говорил, что с Равианом пора кончать! – выкрикнул кто-то, и Пенкрофт испугался, видя, как этот боевой призыв подействовал на распаленных филиппонцев: одни горячили коней, другие потрясали оружием. Кто он, этот Равиан?… Впрочем, кем бы ни был, главное – избежать кровопролития из-за неосторожного, по глупости и неведению вырвавшегося слова.
– Земляки! Братья мои! Зачем отправляться на поиски врага, когда здесь, у нас в городе, царит измена?
Над площадью гул, ожесточенные крики. Пенкрофт нервно сглотнул и огляделся по сторонам. Должно быть, так чувствует себя санитар в доме умалишенных, один среди множества вырвавшихся на свободу буйнопомешанных. Чутье подсказывало ему, что сейчас разгорается огонь из углей, годами тлевших под пеплом. Раздул пожар он, Пенкрофт, какими-то своими поступками или словами, и сдержать стихию вряд ли удастся…
– Друзья мои! Не станем отвлекаться, Равиан подождет. Прежде пусть Хильдегард выскажется по существу дела, а уж потом я выложу все, что мне известно. Нелишне бы призвать к ответу Бернса, коль скоро Эрвин прямо указал на него! Ну, и Пробатбикол… Это ведь тоже важно!
Тут началось нечто невообразимое. «Братья-земляки» мигом потребовали расправы над Бернсом и признания Хильдегард во всех грехах и готовы были вырвать у нее это признание, поджаривая ее на медленном огне. И вдруг у самой головы Пенкрофта просвистел нож, пущенный откуда-то из темноты. А с нашим героем творилось невероятное: охваченный безумным волнением и подъемом, он начисто забыл о том, что в действительности ни сном ни духом не ведает о делах филиппонцев, и бросал свои реплики наугад. Возвышаясь над толпой, он ощущал прилив небывалой энергии и власти над людьми. Он сделал шаг вперед и, воздев кулаки, грозно взревел, перекрывая шум на площади:
– Ни ножом, ни пулями, ни убийством из-за угла меня не возьмешь! Я хочу, чтобы восторжествовала справедливость, и покараю виновных, как они того заслуживают!
«Что же это делается?!» – с ужасом думал Пенкрофт, когда толпа, подхватив его на руки, понесла куда-то. Все размахивали шляпами, кричали «ура!», и он поймал себя на мысли, что и сам начинает верить в ту чепуху, которую несет, и с решимостью и неукротимым боевым пылом готов встать во главе масс и повести их за собою. Весь вопрос – куда?…
Что за странное чувство опьянения, предвкушения победы! Похоже, он и сам впал в дурман, заводя и подхлестывая себя. А заполонившие площадь мужчины грянули какую-то песню! Может, гимн Филиппона? У перекрестка его вновь подсадили на возвышение, предназначенное, очевидно, для уличного оркестра, и потребовали продолжить речь. Видимо, одолевавшие толпу страсти изливались в его словах.
– Говори же!
– Валяй, Бен, мы слушаем тебя!
Пенкрофт сделал шаг вперед и знаком заставил всех замолчать.
– Вот что я вам скажу, люди! Хватит попусту болтать языком, пришла пора действовать! Прошу всех разойтись по домам и обождать, пока я строну лавину, которая погребет под собой гнусную ложь, подлость и все мерзости, изничтожающие город вот уже двенадцать лет!
– Равиан! – взревели бравые парни, с трудом удерживая коней на месте.
– Я ведь уже говорил вам, что сперва необходимо разоблачить измену в наших собственных рядах! – в сердцах вскричал Пенкрофт: дался он им, этот Равиан! – Разберемся со своими делами, а там и до него черед дойдет!
На бочку рядом с возвышением вскочил какой-то тощий, скелетообразный тип и завопил, брызгая слюной от негодования.
– Почем нам знать, правду ты говоришь или арапа заправляешь?! Отродясь был отпетым мошенником, всем бабам в городе головы задурил, а теперь, вишь…
Этого еще не хватало! Впрочем, Пенкрофт мигом заткнул ему глотку, испытанным мастерским хуком отбросив обличителя в гущу толпы.
Успех превзошел все его ораторские достижения… Долго не смолкали восторженные крики, шляпы, как стаи птиц, взмывали в воздух, и наконец взметнулись и купленные второпях ракеты. С неумолчным треском тьму прочерчивали красные, синие, зеленые трассирующие змеи, вспыхивали разноцветные звезды.
Теперь запах пороха стал реально ощутимым. Однако выстрелов пока что не прозвучало.
– Попробуй доказать свою правоту, Бен! – визгливо прокричала какая-то высунувшаяся из окна особа.
– Филиппон – Город молчащих револьверов, а не болтливых баб! – немедленно парировал Пенкрофт.
Его слова были встречены всеобщим одобрительным хохотом. Откуда что берется – эта непостижимая, молниеносная реакция: удачная шутка, боевой клич, вовремя нанесенный кулачный удар? Откуда идет эта сила?
Да ведь она вовсе не его собственная, сила эта! Она вливается в него, Пенкрофта, слагаясь из волевых устремлений множества собравшихся людей, которым нужен предводитель, человек сильнее их всех вместе взятых, способный повести их к цели.
– Боргес остерегал связываться с Беном! – не унималась бабенка. – Неужто не ясно: Бен – мастер заваривать кашу, а мы потом расхлебывай!
– Кстати Боргеса припомнила! – обрушился Пенкрофт на вредную тетку. – Уж чья бы корова мычала, а его – молчала! – разошелся он, подумав, что нелишне будет швырнуть комок-другой грязи в этого зловредного Боргеса. – Стоит мне выложить все, что я знаю, и Боргес без порток припустится из Филиппона как наскипидаренный!
– Верно сказано, Боргес – тип подозрительный!
– Мне давно его рожа не нравится! Айда к Боргесу, и пусть попробует отвертеться!
– Погодите, люди, сначала надо…
Слова его потонули в шуме, возбужденная толпа устремилась куда-то. Пенкрофт отошел в сторонку перевести дух. Голова идет кругом от этой неразберихи в городе. Кто этот таинственный Прентин, заточивший его в Филиппоне и угрожающий ему смертью? Неважно! Сейчас главное – смыться отсюда поживее, иначе того гляди будешь болтаться на суку. В любой момент может выясниться, что он наугад молол всякую чушь.
Нахлобучив шляпу чуть ли не на глаза, Пенкрофт двинулся с твердым намерением выбраться из этого окаянного города. Он был вконец измучен, его терзал голод. Сейчас бы прилечь, отдохнуть…
У аптеки на углу толпилась кучка людей, и аккурат в ту сторону направлялся господин Кёдлингер. Под мышкой он крепко сжимал сломанный зонт, поскольку стоило только по рассеянности поставить его рядом, как зонт сразу же раскрывался. Пожалуй, если простроиться к чудаку, может, и удастся проскользнуть незамеченным.
– Как поживаете, господин Кёдлингер?
– Спасибо, и вам желаю того же. Вам в какую сторону, господин доктор?
– Вон в том доме на углу меня ждет пациент. Он простудился, и я опасаюсь, как бы у него не открылось желудочное кровотечение! – не моргнув глазом, выпалил Пенкрофт.
Кёдлингер гоголем вышагивал рядом с ним, лишь время от времени останавливался и тряс ногой, когда наступал босой подошвой на непогашенный окурок.
– Не понимаю я здешних людей, – качая головой, изрек Кёдлингер. Он застыл на миг, поджав обожженную ногу, что придало ему сходство с аистом.
– Вы тоже? – удивился Пенкрофт. – Хотя, казалось бы, кому, как не вам понять их закидоны.
Сзади послышался странный шум, и, обернувшись, Пенкрофт увидел, что отовсюду с возбужденными возгласами стекаются люди. Не иначе как разыскивают его, поскольку Бернс заявил, что история с Пробатбиколом ему самому не ясна. Впрочем, здесь куда ни ткни, одно ясно: что дело темное… Возможно, жаждущие справедливости граждане Филиппона сунулись к нему домой, наткнулись на околпаченных часовых, а тут заодно выяснилось, что Боргес чист, как младенец, а Хильдегард вообще ни о чем ни сном ни духом не ведает. Словом, обитатели дурдома в полном составе рыщут в поисках его, Пенкрофта.
– Господин Кёдлингер, нельзя ли поживее?
– Спасибо, я уже поужинал… – как всегда невпопад ответил редактор, однако прибавил ходу. Он судорожно сжимал под мышкой зонт, пенсне подрагивало у него на кончике носа, когда он, высоко вскидывая ноги, спешил за своим спутником.
Пенкрофт оглянулся и невольно ускорил шаги. Словно пожар занялся – во всех окнах вспыхивал свет, отовсюду сбегались взволнованные люди, толпа прибывала… Он дружески хлопнул Кёдлингера по плечу.
– Не пробежаться ли нам трусцой, господин редактор?
– Не беспокойтесь, завтра отдам, – ответил Кёдлингер и припустился бегом.
Что за дурь, с какой стати ему вздумалось тащить Кёдлингера за собою? Зачем ему нужен этот чокнутый редактор? Впрочем, не все ли равно? Человек он приятный, безобидный. Опять же, если в ходе преследования утратившие сноровку городские стрелки промахнутся и ненароком попадут в дурачка, – невелика потеря. Подвергать риску какого-нибудь уважаемого человека было бы бессовестно.
Беглецы уже почти добрались до окраины города, когда впереди послышались шум, гам, топот бегущих ног: судя по всему, взволновавшая горожан сенсация каким-то образом долетела и сюда.
– Господин Кёдлингер! Постоим в подворотне, вдруг дождь пойдет…
Кёдлингер щелкнул зажигалкой, предлагая ему закурить, и свернул в подворотню.
Шумная толпа приблизилась к тому месту, где они укрылись. Какая-то женщина высунулась сверху из окна:
– Пречистая Мадонна! Что там опять стряслось?
– Вальтера ищем! Он отправил нас к Хильдегард с поручением…
– Ну и что?
– А Хильдегард возьми да и застрелись!
– Святое небо! – возопила женщина. – Где же Бернс?
– Подпалил дом и сбежал!
Меж тем людской поток рос и ширился, по всему городу эхом разносилось его имя, люди с факелами и автомобильными фарами рыскали по всем улицам-переулкам, разыскивая его, а он с гудящей головой стоял, прижавшись к стене, и чувствовал: это конец!
Брякнул сдуру какую-то чушь, а оказалось, что в ней заложен смысл. Не иначе как Эрвин его посредством осуществил акт возмездия!
Неужели и другие имена-события несут какой-то определенный смысл? Похоже, он вляпался в нечто грязное, гнилое, смертельно опасное. Чего ни коснись, либо убьешь кого-то, либо тебя пристукнут.
И вот наконец прозвучали револьверные выстрелы. Крики, вопли раненых, грохот… Вон что: там, оказывается, возводят баррикаду! Набежали стрелки с ружьями. Опустились на колено – пли!.. Только и слышно, как свистят пули. Один из сражающихся вскрикивает, хватается за грудь рукой, роняет оружие и падает… Стрельба идет и из окон, на крыше дома наискосок мокрыми одеялами пытаются сбить языки пламени, одного из тушителей пожара настигает пуля, и он камнем летит вниз.
Адская стихия разбушевалась.
Какой-то молоденький парнишка бросается на колени у подворотни, где укрылись Пенкрофт с Кёдлингером; паренек спасается от пуль, которые знай впиваются в штукатурку. Откуда ни возьмись прибегает разгоряченная перестрелкой женщина с двумя револьверами; лицо ее покрыто пороховой гарью.
– Ну что, удалось отыскать этого пса?! – интересуется наблюдательница сверху.
– А как же! Отыскали с божьей помощью! – отвечает та, у которой в каждой руке по револьверу. – Всадили в него десяток пуль и. повесили на самом высоком столбе. Вальтер оказался прав! Боргес тоже был с Прентином заодно. Под полом обнаружили тайник, а там деньжищ видимо-невидимо и письма от Прентина… – продолжить женщине не удалось: пуля задела ей щеку.
От ужаса у Пенкрофта перехватило дыхание. Дернула его нелегкая заявиться сюда и наболтать черт-те чего. А теперь люди мрут как мухи… Или это глас судьбы, а он – всего лишь безумный глашатай, возвестивший то, что этим людям хотелось знать? Погруженный в звуковой хаос город был почти не виден за жаркой дымовой завесой.
Отовсюду доносятся голоса, выкрикивающие его имя, стрекочут очереди – в ход пошли уже автоматы, горят дома, и стоящий рядом с ним Кёдлингер задумчиво произносит:
– Ну и столпотворение…
2
Иной раз поражаешься, до чего же несправедливы так называемые поверья. Принято считать, к примеру, будто бы в Техасе только и делают, что дерутся, стреляют, устраивают поножовщины и пускают красного петуха, а между тем мы уже успели убедиться, что для беспорядков требуется поистине серьезная причина. Но даже в этом случае полиция не забывает о своих обязанностях. Стражи порядка заботятся о поддержании оного, отговаривают желающих попасть в город от этого намерения, потому как между горожанами возникли расхождения во взглядах.
Притом сами полицейские тоже находятся за чертой города, чтобы обеспечить водовозам свободный доступ и помогать в переноске раненых на школьный двор. Какой смысл рваться в очаг беспорядка, чтобы навести порядок, а значит, тоже пускать в ход оружие. Там и без того пальбы хватает.
Нет, полиция не должна подавать дурной пример, приумножая суматоху! Капитан Стоуренс старался довести эту мысль до своих подчиненных, которые возбужденно переминались с ноги на ногу и поглядывали в ту сторону, где шла перестрелка.
Был поздний вечер, а бои на улицах города не затихали.
…В одном месте Пенкрофт угодил между двух огней: навстречу ему неслась разгневанная толпа, другая настигала сзади. Поди пойми, кто здесь кого преследует; по всей вероятности, друг друга. Это ему на руку, лишь бы не за ним гонялись. Пенкрофт ворвался в калитку какого-то дома и по пожарной лестнице взобрался на крышу. И начался аттракцион почище циркового: бегом по кровле, головокружительные прыжки, перескакивание с крыши на крышу. Знать бы только, куда бежать из этого ада!
Взрыв страстей наверняка готовился давно и исподволь, сдерживаемый Прентином. Но ведь горячая южная кровь не склонна к долготерпению. Так хищник мигом превращается в необузданного зверя, стоит ему учуять царапину на руке дрессировщика. Запах крови пробуждает инстинкты… Кровь! – подсказывает хищнику голос природы. Лучше этого нет ничего на свете! Этот первобытный зов побуждает забыть все навыки дрессуры и нападать, бросаться на жертву, рвать и терзать…
Хильдегард покончила с собой, Бернс поджег собственный дом… Это и послужило той каплей крови, запах которой чувствуется издалека, пробуждает воспоминания, будоражит убийственные страсти.
Вот и мчится новоявленный Бенджамин Вальтер, перескакивает с крыши на крышу, лишь бы не захлестнул его кровавый поток. Он останавливается на мгновенье, перевести дух, и слышит позади чье-то затрудненное дыхание.
– Куда вы, собственно, направляетесь, уважаемый? – интересуется Кёдлингер, который, оказывается, увязался за ним и тоже скачет по крышам, стараясь не отставать. Но даже эта безумная гонка не подвигла его расстаться со сломанным зонтом.
– Что за спешка вынуждает вас летать по воздуху? Не одобряю я этих новшеств! – Редактор поправляет сползшую шляпу, в которой зияет дырка, а с противоположной стороны виднеется выходное отверстие.
– Скажите, господин Кёдлингер, куда бы вы сейчас отправились, не будь меня с вами?
– В прошлом году ему стукнуло пятьдесят два.
Он все время забывает, что у Кёдлингера – как выражаются филиппонцы – парализован центр, помогающий составлять ответы. Однако он вполне понимает все, что ему говорят… Между тем стрельба все ближе, внизу шныряют вооруженные люди.
– Отведите меня к себе, – попросил Пенкрофт. – Я очень устал и хочу спать. Найдется у вас для меня местечко переночевать?
– Ладно, я ему напишу, – кивнул Кёдлингер и зашагал впереди Пенкрофта.
Так они и пробирались по крышам. Господин редактор время от времени застывал на месте, вглядываясь в темноту, – ни дать ни взять предводитель индейцев, – затем снова шел вперед.
На крыше, сплошь увешанной сохнущим бельем, он в нерешительности остановился.
– В этом доме почта. Значит, нам надо свернуть налево. Если увидите где-нибудь гнездо аиста, скажите.
– Зачем?
– Я все ему передам.
Дурацкие ответы Кёдлингера, которые прежде забавляли его, сейчас вызывали неодолимое желание столкнуть господина редактора с крыши. Постепенно они добрались до окраины, осталось миновать всего лишь несколько убогих домишек. Как же выведать у Кёдлингера, где тот живет? Спрашивать бесполезно, он все равно не ответит. И тут Пенкрофта осенила гениальная идея. Он указал на крыши окрестных домов и поинтересовался:
– Сколько вам лет, господин Кёдлингер?
– Я живу вон в той хибаре на краю леса, – ответил чудак, ткнув пальцем в сторону берега реки.
Ур-ра! Значит, все-таки можно найти подход к господину редактору. Они слезли с крыши и двинулись к деревянному дому, стоявшему на отшибе. Окна были освещены. Выходит, у Кёдлингера есть семья?
Жилое помещение одновременно служило и редакцией. За столом сидел на редкость неряшливый и оборванный тип с бородой и ковырял в зубах перочинным ножиком.
Интересно, кто это?
– Добрый вечер, – поздоровался Пенкрофт. – Не знаю, кто здесь хозяин дома…
– Я хозяин дома, – перебил его бородатый.
Все стены были увешаны картинами. Обстановка потрясающе роскошная: гобелены, кружевные занавески, бронзовая люстра редкостной красоты, – и все это в какой-то жалкой халупе…
– Прошу прощения, что вторгся незваным гостем, – обратился он к бородатому, от которого, казалось, веяло покоем. – Могу я пристроиться в этом большом кресле? Или в нем кто-то спит?
– Я в нем сплю. – Ответ прозвучал бесстрастно, можно сказать, без точки в конце фразы, а сам хозяин дома при этом даже не удостоил Пенкрофта взглядом.
– Скажите… Найдется у вас что-нибудь перекусить?
– Найдется.
Странный человек нырнул под стол и извлек оттуда жареного гуся, калач и бутылку дорогой малаги, но вся еда была залита какой-то темной, маслянистой жидкостью, похожей на типографскую краску.
– Извините, но это…
– Ешьте на здоровье.
– А… как же это черное масло?…
– Его тоже можете съесть. Мне не жалко…
Пенкрофт решил больше не приставать к нему. Хозяина даже грубияном не назовешь – скорее вялый какой-то, апатичный. Насколько мог, он постарался счистить краску и мало-мальски утолить голод.
Неряшливый бородач расхаживал взад-вперед по комнате, что-то бормоча себе под нос.
А господин редактор первым делом стянул веревкой непослушный зонт и поставил его в угол. Единственную манжету, петли которой были скреплены цветной тесемкой, водрузил на стол. Пиджак повесил на гвоздь, и оказалось, что под пиджаком и накрахмаленной манишкой скрывается сине-красная полосатая трикотажная майка. Подхватив ведро, Кёдлингер вышел из дома.
Пенкрофт огляделся по сторонам. Помимо картин, на стенах красовались литографии, карты, расписания поездов. В центре – портрет эрцгерцога Франца Фердинанда с супругой. И вообще память о трагически погибшем наследнике австрийского престола занимала здесь главное место – вероятно, господин Кёдлингер происходил из семьи австрийских эмигрантов. Здесь можно было увидеть изображение Венской биржи и дворца Шёнбрунн, а также олеографию по мотивам трагедии в Майерлинге.
[1] У стены стоял стол с большой табличкой на нем:
ВНИМАНИЕ! РЕДАКЦИЯ!
РАБОТАЮ БЕЗ ПЕРЕРЫВА НА ОБЕД И СОН!
ПРИЕМ ПОСЕТИТЕЛЕЙ – ДВЕ МИНУТЫ, ДА И ТО В ПОРЯДКЕ ИСКЛЮЧЕНИЯ.
ВХОД С КОЗАМИ, ОСЛАМИ И СОБАКАМИ КРУПНЫХ ПОРОД
КАТЕГОРИЧЕСКИ ВОСПРЕЩЕН,
НО НЕ НАКАЗУЕМ!
Вся комната пестрела подобными указателями, рассчитанными явно на слабоумных. Так, дверцу шкафа украшала эмалированная табличка, где открытым текстом сообщалось:
ШКАФ
Высеченное на входной двери предупреждение вызывало недоуменный вопрос касательно его смысла:
ОСТОРОЖНО! ДВЕРЬ!
К стеллажу, заваленному папками со скоросшивателями и рукописями, была прикреплена стеклянная табличка с надписью:
ДЛЯ БУМАГ!
ПРОСЬБА ВЫТИРАТЬ НОГИ!
Какое небрежное обращение с дорогими вещами! Пол развалюхи был устлан великолепным персидским ковром, в одном месте прожженным сигарой, в другом – залитым чернилами. И все же с некоторым педантизмом и этот экспонат сопровождался пояснением, как экзотическое растение в оранжерее. К ножке стола была прислонена табличка:
ОСТОРОЖНО! ПЕРСИДСКИЙ КОВЕР!
Полированный письменный стол из дерева ценной породы… чего там только не было! Корректуры, оттиски, бронзовая чернильница, антикварные часы, гаванские сигары, большей частью рассыпанные по ковру и раздавленные… Позади стола – огромное, до полу, зеркало венецианского стекла…
Ах, да какое ему до всего этого дело! Необходимо поспать, собраться с силами и бежать, бежать из города, спасаясь от Прентина!
В комнате появился Кёдлингер, вытирая руки; с волос его капала вода, а челюсти двигались, словно он пережевывал что-то. Может, жевательную резинку? Вытянув перед собой руки, он изучающе разглядывал их поверх пенсне. Затем повесил полотенце и, порывшись в груде вещей на столе, отыскал эмалированную табличку, которая заняла свое место на крючке поверх полотенца.
ПОЛОТЕНЦЕ!