Выскакивает иностранец из петербургского отеля эдак часов в семь и чуть не падает в обморок. Кругом пустынные улицы да закрытые лавки. Сонные дворники подпирают ворота, заспанные городовые зевают во все пасти, а если и мелькнет фигура, то самого непотребного вида. Гость с перепугу проверяет часы – тикают. Быть может, не проснулся и это снится? Щиплет нос – явь. Неужто население сразила хворь? Все проще: Петербург дрыхнет и лениво ворочается с боку на бок. Даже жулики с грабителями изволят отдыхать. В этот счастливый миг чужеземцу открывается вся глубина отечественной лени. И гость возвращается досыпать.

Хотя этим утром не все столичные жители предавались любимому делу. Было таких героев немного, но один точно нашелся. Проснулся он часов в шесть, если не в пять, и больше не сомкнул глаз. Все пытался вспомнить, что же приснилось. Было во сне нечто важное, что не зацепить ни мыслью, ни словами, а только ощутить мучительной занозой в душе. Родион старался подобраться к желанной цели, но все было напрасно. Всплывали какие-то персоны, уродливые и трагические, носились смутные видения, но главное не давалось. А ведь казалось простым и ясным.

Юный чиновник полиции встал в скверном расположении духа. Крепко приложив невинный стул, ругаясь и уже прихрамывая, заковылял к большому тазу на кухне. Три ведра ледяной воды прибавили сил. Фыркая, что бодрый конь, Родион зашлепал к шкафу. И обнаружил катастрофу: чистых сорочек больше нет. Вернее, есть – у прачки. Или в саквояже, что остался в участке.

Нас уличат в том, что для чиновника полиции со стальным сердцем такая слабость неуместна. Подумаешь, несвежая рубашка, когда преступление не раскрыто. Нет, господа, не «подумаешь»! Чистота мысли требовала чистоты костюма. Иначе мнительный Родион никак не мог. Все ему казалось, что… Ну, не будем бесцеремонно совать нос в слабости героев. Они тоже люди.

Облачившись в помятое белье, выуженное из корзины, Ванзаров брезгливо разгладил грудку, торчавшую над жилетом, и натянул пиджак. Делать в этот час было решительно нечего. Мозги отказывались заниматься логической гимнастикой, а тело настоятельно требовало подкрепиться. Но трактир, где привык завтракать, еще не открылся. А в доме шаром покати, даже чаю не напиться. Всегдашнее спасение – заявиться к матушке – теперь недоступно. Лучше голодная смерть, чем женитьба.

Спустившись во двор, Родион испортил утренний сон невинным людям. Дворник, продирая глаза, никак не мог понять, чего от него хотят и о каком письме допрашивают. А домовладелец, разбуженный громким разговором, только печально таращился. Ничего удивительного: дом доходный, то есть почти проходной двор. Кто принес дурацкое послание, выяснить не удалось.

Побродив по сонным окрестностям голодным волком, Ванзаров дождался девяти и отправился в участок. Как по волшебству, створка двери распахнулась сама, обнаружив коллежского регистратора Матько, словно игравшего в швейцара. Накипевшее уже готово было вылиться на лысоватую голову, но чиновник источал медовую покорность без подвоха: поклонившись чуть не в пояс, пожелал доброго дня, проведал о самочувствии и доложил, что Родиона Георгиевича ожидают с нетерпением.

Рикардо между тем продолжал как ни в чем не бывало:

В приемной случилось страшное: наличный состав чиновников в количестве двух человек выстроился в шеренгу. Рвение было столь велико, что казалось, прикажи молодцам прыгнуть в огонь или прорубь – сиганут не задумываясь. Те же личности, что за спиной обзывали Ванзарова чужаком и выскочкой, устраивали мелкие пакости и совали шпильки, преобразились совершенно. Господа Редер и Кручинский чуть не хором доложили, что ждут приказаний, только свистни. Да что они – сам пристав в нетерпении сучит ножкой. Родиона непременно просили явиться наверх, то есть на второй этаж.

— Они отправляются на Четвертую улицу в Анкоридже — там расположено большинство баров, — прихватывают парочку эскимосов, которые еще держатся на ногах. Потом они грузят их в самолет, отвозят в глубь полуострова и говорят: «А ну-ка, показывайте, где жило ваше племя? Покажите-ка нам, где ваш народ обычно охотился. Кстати, а не рыбачили ли случайно ваши предки вон на том озере? — Тут Рикардо заговорил совершенно другим голосом — он вообще был исключительно артистичен: — Ясно дело, однако!! — отвечает с заднего места основательно заливший глаза эскимос. — Тута, однако, моя дедушка всегда рыбачила.

Не успел юный чиновник шаг ступить, к нему бросился сам подполковник, распахнув объятия. Желудь светился таким обожанием, от которого делалось кисло. Усадив дорогого гостя, пристав высказался в том смысле, что всегда считал Ванзарова личностью исторического масштаба и теперь рад доказать это любыми средствами, чего бы это ни стоило. В таком духе Савелий Игнатьевич рассыпался без устали.

Он снова сменил голос, на сей раз пародируя Клодию:

Тайна этого чуда не тайна вовсе. Конечно же, полицеймейстер Вендорф любого волшебника переколдует на вверенной ему территории. Как же иначе…

— А как насчет вон тех гор — тех, что мы, злые белые люди, укравшие их у вас, называем хребтом Брукса, — не охотился ли случайно там ваш дедушка? — Он снова заговорил голосом эскимоса. — А то, приятель! Да он там столько медведей завалил. Как щас помню, бабуля мне все уши про это прожужжала».

Истощив запасы лести, пристав понизил тон и, дружелюбно подмигнув, поинтересовался, нельзя ли узнать хоть краешек того дела, что поручено Родиону Георгиевичу. Не ради любопытства, а чтобы быть полезным…

— Давай-давай, папа. У тебя сегодня благодарная аудитория. Сразу видно, что мистеру Кортни твои шутки по душе, — подбодрила отца Клодия.

Стальное сердце очень даже пригодилось. Скроив непроницаемую мину, Родион задумчиво сообщил, что произносить даже запятую нельзя, поручение важнейшее, секретное и деликатное. Желудь глубоко проникся важностью момента, хотя в душе рвал поганого мальчишку на кровавые куски за то, что обскакал и выехал на его горбу.

— А знаешь что? — спросил Рикардо. — Ни один эскимос ни разу не отказался ни от одного озера или горы, которые предлагала ему Клодия. Здорово, да? Моя малышка ведет с разгромным счетом — ни одного отказа.

Позабыв про саквояж чистых сорочек, Родион испил божественный яд власти. Мир преобразился. Даже его стол передвинулся так, чтобы свет из окна выгодно падал на бумаги. Чиновники замерли в ожидании указаний.

— Просто ты везунчик, Капо, — отозвался Шон. — У тебя хоть есть надежда, что тебе что-нибудь останется. А здесь они подгребли под себя все.

Юная звезда сыскной полиции развалился в кресле и принялся отдавать команды. Матько было поручено собрать сведения по полицейским участкам и больницам: не доставлялся ли труп с вырванным глазом? Коллежскому секретарю Кручинскому досталось землю рыть, но выяснить все о барышнях Варваре Нечаевой и Олимпиаде Незнамовой. А вот губернскому секретарю Редеру поручалось найти живой или мертвой, лучше живой, пропавшую барышню Москвину, начав с моргов и больниц. Чиновники бросились исполнять с охотой и удовольствием.

– И позвать ко мне городового Семенова! – крикнул вдогонку важный господин.

* * *

Приказ подхватили на лету как должное.

Однако как сладостно быть начальником, даже голод забылся! Но вдруг Родион ощутил, что вершина власти, на которую уселся, больно впилась в задницу. Уж извините. Увидел он себя со стороны: обнаглевший юнец, потерявший человеческое обличье только потому, что дали право командовать. Как же мог так стремительно измараться? Разве для этого шел в полицию? Разве хотел стать маленьким ханом?

Клодию разбудило звяканье посуды и вежливое покашливание Мозеса. До сих пор никто никогда в жизни не подавал ей чай в постель. Это была роскошь, которая заставляла ее чувствовать себя восхитительно порочной. В палатке все еще было совершенно темно и ужасно холодно. Когда Мозес открывал клапан палатки, она слышала, как потрескивает от мороза брезент. Она даже представить себе не могла, что в Африке бывает так холодно.

Стало мерзко, как в тот раз, когда братец подложил в суп лягушку. Железное сердце раскалилось от стыда. Захотелось вымыть руки. Родион невольно вытер их о штанину и подумал: какое счастье, что этого не видел Лебедев. И тут же исцелился… А то что бы с ним делать? Разве угрохать к середине книги, подлецов и так кругом хватает.

Она сидела в постели, укутавшись в покрывало, грея руки о кружку с чаем, и наблюдала за тем, как Мозес хлопочет в палатке. Он вылил ведро горячей воды в умывальник и повесил рядом чистое белое полотенце. Потом налил кипяченой воды в стакан для полоскания зубов и выдавил на щетку немного пасты. Затем он принес в палатку жаровню с раскаленными углями и поставил ее возле койки.

Напротив стола сама собой, как-то незаметно нарисовалась долговязая фигура. Родион подскочил и горячо поприветствовал долгожданного филера. Несмотря на молодость, Афанасий Курочкин славился на всю столичную полицию и жандармский корпус умением быть… невидимым. Никак не меньше. При выдающемся росте и тщедушной комплекции это казалось невозможным: фонарный столб или шлагбаум менее заметны. Но молодец умудрялся буквально пропадать с глаз. За что был негласно коронован великим Евстратием Медниковым в лучшие ученики и наследники филерской науки. Вендорф прислал действительно лучшего.

— Сильно холодно сегодня, донна.

Кратко введя в курс дела, Родион попросил сразу отправиться на Крестовский остров и не выпускать из виду особняк. Брать на карандаш – кто и когда. Если кто-то надумает выехать – оставить в покое. Важнее наблюдать за тем, что делается в доме. Любого гостя запоминать наизусть. Постараться не обнаружить себя.

— Да и рановато, пожалуй, — сонно заметила Клодия.

На это Афанасий только хмыкнул, почиркал в филерском блокноте и, не простившись, растворился. Показалось, что тело растаяло в воздухе. Нет, конечно, показалось. Но все-таки… Талант филера приводил в некоторый трепет.

— Донна слышала ночью, как рычали львы?

А вот явление старшего городового Семенова сопровождал грохот каблуков под цоканье полицейской шашки. В этом теле никакой загадки не скрывалось. Напротив, все на виду. Богатырского сложения детина, на спор державший на прямых руках бочку с цементом, служил в полиции не от больших талантов, а потому что больше негде. Куда деть недюжую силушку при заурядных способностях? В цирковые борцы не брали, оставалось охранять порядок. Семенов был самым обычным полицейским, то есть исполнял что полагалось или меньше, брал по чину, когда случалось, и мечтал скинуть ярмо службы, поднакопив деньжат. Но к юнцу, о котором в участке отзывались с презрением, относился с искренним уважением. Хотя бы потому, что только Родион обращался к городовому на «вы».

— Ничего я не слышала, — зевнув, ответила Клодия. Даже играй прямо у нее над ухом духовой оркестр что-нибудь вроде «Америка прекрасная», она и то бы не проснулась.

– Михаил Самсоныч, могу рассчитывать на вашу помощь? – спросил Ванзаров, заставив сесть рядом. – Дело несложное, но мне одному не справиться.

Мозес закончил раскладывать на свободной койке напротив свежую одежду. Затем он принялся за ее ботинки и отполировал их до блеска.

Не раздумывая, Семенов пообещал свернуть любого в бараний рог.

— Если донне надо будет что-нибудь еще, позовите меня, — сказал он и, пятясь, покинул палатку.

– Уличное общество знакомо?

– Вот как эти пять пальцев. – Ладонь городового сложилась в кулак удивительной авторитетности. Так и виделось, как жулики в нем пикнуть не смеют.

Она выбралась из постели и, дрожа, некоторое время держала штаны над жаровней, прежде чем натянуть их.

– Необходимо собрать сведения об одной женщине.

Когда она вышла из палатки, в небе все еще сверкали звезды. Она постояла, разглядывая их и в очередной раз восхищаясь богатством, рассыпанным по черному бархату южного неба. Наконец, обнаружив Южный Крест, она с сознанием исполненного долга отправилась к костру, где уже сидели мужчины, и с удовольствием принялась греть руки над огнем.

– Как звать?

— Ты все такая же, как и в детстве, — улыбнулся ей отец. — Помнишь, как трудно было тебя поднимать в школу? — Тут официант принес ей вторую чашку чая.

– Марфуша… Блаженная старушка лет семидесяти.

Сквозь мощный лоб городового упорно пробивалась мысль.

Шон свистнул, она услышала, как Джоб заводит «тойоту» и подгоняет ее к воротам лагеря. Тут все принялись облачаться в охотничьи доспехи. Джерси и анораки, шапки и шарфы.

– У нас на участке ее не было, – сказал он, все еще пытаясь думать. – Но имя знакомое… А, конечно! Года два назад ходила по Садовой, тихая, не попрошайничала. Потом пропала.

Когда они погрузились в машину, оказалось, что ружья уже в стойках, а в кузове уже разместились Джоб и Шадрах — два охотника-матабела, между которыми расположился следопыт-ндоробо. Следопыт был сложен, как ребенок, и едва доставал Клодии до подмышки, но зато на лице его всегда сияла добродушная улыбка, а глаза лучились весельем. Ей и так нравилась вся чернокожая обслуга лагеря, но Матату сразу стал ее любимчиком. Он чем-то напоминал ей гнома из «Белоснежки». От холода троих негров защищали армейские шинели и вязаные подшлемники, и в ответ на приветствие Клодии в темноте сверкнули белозубые улыбки чернокожих. Все они уже подпали под ее очарование.

– Так сможете?

– Выясним. Найдутся знатоки. Сегодня же достанем…

Шон уселся за руль, а Клодия разместилась между ним и Рикардо. Она скрючилась за ветровым стеклом и, чтобы хоть немного согреться, прижалась к отцу. За несколько дней, проведенных на сафари, она успела полюбить эти первые мгновения очередного, обещающего новые приключения дня.

Грохот каблуков под цокот ножен поглотила улица.

Позволим не думать, как именно друг-городовой добудет информацию. В конце концов, тут вам полиция, а не шелковые перчатки. Другие дела не ждут. Следовало хорошенько поработать головой. А без чашечки кофе она шевелиться не будет.

Машина медленно двинулась по ухабистой лесной дороге, и, когда наконец ночь понемногу сменилась наступающим рассветом, Шон выключил фары.

– Не опоздала?

Клодия вглядывалась в убегающий по сторонам лес, перемежающийся полянами, которые Шон называл «влейсами», стараясь первой заметить какую-нибудь пугливую симпатичную зверушку, но либо Шон, либо отец всегда первыми замечали: «Куду слева» или: «А вон тростниковый козел», а порой Матату нагибался. Дотрагивался до ее плеча розовым пальцем и указывал на что-нибудь заслуживающее внимания.

Голос с арийским металлом разрезал мираж завтрака, уж сладко поманивший. Явилась строгая коллега из берлинской полиции и торчала колом.

– У вас поздно встают. Возмутительно. Я вся натерпелась, – отчитала Ирма фон Рейн наименее виновного в столичной лени. – Пора торопиться. График не ждать. Ви обещал.

Пыльная дорога была буквально испещрена следами животных, пересекавших ее на протяжении ночи. Один раз они встретили кучу свежего слоновьего помета, от которой на утреннем холодке все еще исходил парок — горка по колено глубиной, которую все с интересом обследовали. На первых порах Клодии был противен подобный интерес к экскрементам, но со временем она привыкла.

– Йя, – выдавил Родион немецко-русское междометие.

— Старый, чертяка, — заметил Шон. — Последние зубы снашивает.

Что за напасть! Начисто забыть о данном слове. В другой день железное сердце взяло бы совесть в тиски, чтоб не трепыхалась. Но сегодня было иначе. Отыскав в усах радушную улыбку, Ванзаров покорился судьбе в черной повязке. Как-никак дама, хоть и одноглазая. Приступ доброты самого Желудя пришелся как нельзя кстати – для путешествия по злачным местам гостье с коллежским советником была предоставлена полицейская пролетка.

— Откуда вы знаете? — с вызовом поинтересовалась Клодия.

И такое порою бывает.

— Да он уже и жевать-то как следует не может, — ответил тот. — Сами посмотрите — видите в куче все эти непрожеванные веточки и листья?

2

Матату сидел на корточках, разглядывая огромные круглые слоновьи следы размером с крышку от мусорного бачка.

Воображение невольно рисует, как полицейские дрожки молнией несутся по улицам и проспектам, распугивая все живое на своем пути, а другие народы и государства, косясь, постораниваются и дают им дорогу. Ох уж эти книжные фантазии. Честное слово, нет от них никакой пользы. Начитаются всякой белиберды и воротят нос от правды жизни. Она, как обычно, скучнее и примитивней литературы.

— А заодно обратите внимание, какие гладкие отпечатки его ног, — продолжал Шон. — Подошвы стерты, как старые покрышки. Он очень старый и большой.

— А это точно «он»? — живо поинтересовался Рикардо и бросил взгляд на «ригби-416», торчащий в стойке, позади сидений.

— Сейчас Матату скажет точно, — пожал плечами Шон.

И тут маленький ндоробо сплюнул в пыль и, поднимаясь, мрачно покачал головой. Затем он писклявым фальцетом сказал что-то Шону на суахили.

— Это не тот, что нам нужен. Матату знает этого слона, — перевел Шон. — Этого мы в прошлом году видели возле реки. У него один бивень сломан у самой губы, а второй так стерся, что от него остался короткий пенек. Может, когда-то у него и была великолепная пара бивней, но теперь ловить нечего.

— Вы хотите сказать, что Матату может узнать конкретного слона по его следам? — недоверчиво спросила Клодия.

— Матату может запомнить любого конкретного буйвола из стада в пятьсот голов и через два года снова узнать его, всего-навсего взглянув на след. — Шон, конечно, немного преувеличивал. — Матату — следопыт, в своем деле он настоящий волшебник.

Они продолжали путь, то и дело встречая разные чудеса: то исчезающего в зарослях самца куду, похожего на серое привидение, испещренное меловыми линиями, горбатое, с густой гривой, со спиральными рогами, отсвечивающими в лучах восходящего солнца; сонно потягивающуюся после крепкого ночного сна, похожую на миниатюрного леопарда, золотистую в пятнышках виверру, удивленно разглядывающую их сквозь бурые придорожные заросли. А вот под самым носом «тойоты» проскочила кенгуровая крыса. Через некоторое время в траве у обочины дороги она заметила стайку промчавшихся параллельно движению машины оживленно щебечущих цесарок с бледно-желтыми шапочками на головах, и теперь Клодии уже незачем было спрашивать: «А это что за птица?» или «А это кто такой?». Она уже научилась распознавать представителей местной фауны, и это лишь усиливало удовольствие.

Перед самым восходом Шон остановил «Тойоту» у подножия холма, совершенно неожиданно возникшего среди зарослей. Они неуклюже вылезли из машины, разминая затекшие ноги и стягивая с себя теплую верхнюю одежду. После этого они начали карабкаться вверх по склону и все триста футов каменистого склона преодолели без единой остановки. Когда они наконец достигли вершины, Клодия с трудом старалась скрыть учащенное дыхание. Шон рассчитал время подъема совершенно точно: стоило им оказаться на вершине, как из-за дальнего леса внезапно вырвалось солнце, и все вокруг вдруг заиграло разными цветами и засверкало.

Они разглядывали открывшуюся их взорам панораму лесов, перемежающихся покрытыми золотистой травой лугами, за которыми высились другие холмы, в свете зари ужасно похожие на сказочные замки с укреплениями и островерхими башнями. Другие холмы походили на огромные кучи черного щебня, будто оставшиеся после сотворения мира.

Они стянули свитера, поскольку взмокли во время подъема, да и уже самые первые лучи солнца предвещали дневную жару, и сидели, разглядывая в бинокли окружающие холм леса. Тем временем Джоб быстро раскрыл принесенную им корзинку с провизией и в считанные минуты развел костер. Вообще-то они совсем недавно покинули лагерь, и завтракать было рановато, но сейчас от запаха яичницы с жареным беконом у Клодии потекли слюнки.

Пока они ждали завтрака, Шон указал куда-то вдаль.

— Вон там — мозамбикская граница, буквально за вторым холмом, всего в семи или восьми милях отсюда.

— Мозамбик, — прошептала Клодия, глядя в бинокль. — Какое романтичное название!

— Ничего романтичного в нем нет. Просто еще один триумф африканского социализма и тщательно продуманная экономическая политика хаоса и разрушения, — проворчал Шон.

— Будьте добры, избавьте меня от вашего расизма перед завтраком, — ледяным тоном заметила Клодия.

— Нет проблем, — улыбнулся Шон. — Достаточно сказать, что прямо за этой границей начинается страна, двенадцать лет находящаяся под властью марксизма, коррупции, алчности и некомпетентности, только начинающих приносить плоды. Там полыхает вышедшая из-под контроля гражданская война, царит голод, от которого скорее всего погибнет около миллиона человек, то и дело разражаются эпидемии — в том числе и СПИДа, которые за следующие пять лет уничтожат еще не менее миллиона.

— Тебя послушать, так это самое подходящее место для проведения отпуска, — заметил Рикардо. — Как там насчет завтрака, Джоб?

Джоб принес им яичницу с беконом и горячие французские булочки, за которыми последовали кружки с дымящимся крепким кофе. Они принялись за завтрак, продолжая разглядывать в бинокли расстилающиеся вокруг леса.

— Ты просто замечательный повар, Джоб, — похвалила Клодия.

— Спасибо, мэм, — негромко отозвался Джоб. Он говорил по-английски с едва заметным акцентом. Джобу было лет под сорок, он отличался высоким ростом, мощным телосложением. На его симпатичном округлом, таком типичном для всех матабелов и их предков зулусов лице, сверкали широко расставленные умные глаза.

— Где ты так научился говорить по-английски? — спросила Клодия.

Матабел заколебался и, перед тем как басистым мягким голосом ответить, неуверенно взглянул на Шона.

— В армии, мэм.

— Джоб вместе со мной служил капитаном в скаутах Бэллантайна, — пояснил Шон.

— Капитаном! — воскликнула Клодия. — Подумать только… — И она растерянно замолчала.

— Похоже, вы просто и подумать не могли, что в родезийской армии были чернокожие офицеры, — закончил за нее Шон. — Да, вам явно предстоит узнать об Африке куда больше, чем обычно показывают по Си-Би-Эс.

Шадрах, второй ружьеносец, сидел ярдах в пятидесяти от них. Оттуда открывался лучший вид на север. Неожиданно он коротко свистнул и указал рукой куда-то вдаль. Шон подобрал хлебом остатки яичного желтка с тарелки и сунул его в рот. Передавая тарелку Джобу, он сказал:

— Спасибо, Джоб. Яичница — просто объедение.

С этими словами он отправился к Шадраху, и они принялись разглядывать заросли у подножья.

— Что там такое? — нетерпеливо спросил Рикардо.

— Слон, — ответил Шон.

При этих его словах и Рикардо, и Клодия вскочили и со всех ног бросились к нему.

— Где? Где? — запыхавшись, выпалила она.

— Крупный? — спросил Рикардо. — А бивни его можешь разглядеть? Это слон или слониха?

Возничий, он же младший городовой Синицын, вовсе не нахлестывал, а позволял потасканной лошаденке плестись, как велели лень и побитые копыта. Сам же извернул шею до возможного предела, чтобы не упустить ни единого словечка. Потому что был падок на сплетни и интрижки, как и любой мужчина на государственной службе. А повод для разговоров в караулке был отменный. Мало того что барышню украшала пиратская повязка, так еще и спор шел о том, в какой дом терпимости поехать. Синицына распирало от любопытства: для чего это господину Ванзарову потребовалось отправляться в такое славное местечко с дамой. В Тулу, как известно, со своим самоваром не ездят. Уж не скрывает ли особые страстишки? Подслушиванием младший городовой наслаждался с искренним простодушием.

— Точно сказать не могу — он милях в двух отсюда. — Шон указал на смутное серое пятнышко среди деревьев, и Клодию страшно удивило то, что столь крупное животное может быть так трудно разглядеть. Сама она заметила слона лишь через несколько мгновений, когда тот тронулся с места.

– Извозчик рискует вывихнуть шею, – не скрывая раздражения, сказал Родион по-немецки. – Давайте выберем что советую, прошу вас.

— Слушай, а как ты думаешь, — спросил Рикардо, — это не может быть сам Тукутела?

Исполнение долга давалось слишком мучительно. А все потому, что коллеги из Врачебно-санитарного комитета встретили германскую гостью исключительно гостеприимно: из пятидесяти четырех публичных домов, надзираемых комитетом, пятьдесят один внезапно закрылся на летний ремонт, как уверяли. Так что для экскурсии было предложено на выбор три. Естественно, образцовых и самых публичных, так сказать. Но в одном из них, который на Лиговке, Родион не хотел появляться снова. Была с ним связана недавняя печальная история. Другой же находился в опасной близости от дома самого Ванзарова. Не хватало, чтобы кто-то увидел, как приличный юноша входит в развратное заведение, да еще с дамой. Никто ведь не поверит, что выполнял служебные обязанности. Оставался единственный адрес.

— Вообще-то не исключено, — кивнул Шон. — Но вероятность тысяча против одного.

– Это типични заведений? – строго спросила Ирма.

Крупный знаток публичных домов столицы уверил, что типичнее не бывает.

– Согласен. Йедем, – смилостивилась гостья.

Тукутела. Клодия слышала, как они обсуждали его у костра. Тукутела, или «сердитый», был из тех легендарных животных, которых во всей Африке осталось не более десятка. Слон с бивнями, каждый из которых весит более сотни фунтов. Именно Тукутела был главной причиной того, что отец устроил свое последнее сафари именно в Африке. Потому что один раз он видел легендарного слона. Три года назад он охотился с Шоном Кортни, и они целых пять дней преследовали огромного слона. Матату вел их тогда по следу сто с лишним миль, и лишь потом они догнали гиганта. Они подкрались к животному, обрывающему хоботом с дерева марула плоды, на расстояние в двадцать шагов. Они внимательно изучили каждую морщинку и складочку на его серой шкуре. Они были так близко от него, что могли бы пересчитать немногие оставшиеся у него после многих лет жизни и скитаний на хвосте волоски, и потрясенно разглядывали колоссальные бивни.

Ванзаров назвал адрес в Песках, районе столицы, известном веселыми заведениями. Синицын ответил: «Слушаюсь, ваше благородие», – взмахнул кнутом, но у полицейской лошаденки были свои представления о скорости.

Берлинская коллега достала из сумочки походный блокнотик и приготовила карандаш:

Рикардо Монтерро с удовольствием заплатил бы любые деньги, лишь бы только заполучить эти сказочные бивни в качестве охотничьего трофея. Он шепотом спросил Шона:

– Что есть о нем знать?

– Вам нет нужды коверкать язык, госпожа фон Рейн, – с некоторой досадой ответил Родион. Резковато, прямо скажем, но уж как вышло.

Единственный глаз дамы жалил строго, как прокурор:

— А может, я все-таки могу как-то их получить? — И заметил, что Шон, перед тем как отрицательно покачать головой, на мгновение заколебался.

– Как есть понять?

– Могу поспорить: по-русски вы говорите чисто…

– О нет!

— Нет, Капо. Мы не имеем права его и пальцем тронуть. Мои лицензия и концессия стоят дорого. — На шее у Тукутелы виднелся ошейник — полоска нейлона, прочная, как покрышка тяжелого грузовика, с которого свисал радиопередатчик.

– Именно так. Я прекрасно понимаю, для чего вам этот маскарад. Немецкий полицейский, изъясняющийся без акцента, вызвал бы у нашего начальства лишние вопросы. Вы их попытались избежать. У вас получилось. Но со мной можете чувствовать себя свободно.

– Как догадались, Родион Георгиевич? – скорее с профессиональным любопытством спросила Ирма, вмиг обретя русский в певучем совершенстве. – Где допустила ошибку?

За несколько лет до этого члены созданной правительством исследовательской группы по изучению слонов обстреляли Тукутелу с вертолета иглами со снотворным и, пока он был без сознания, нацепили на него радиоошейник. Теперь Тукутела стал «официально изучаемым животным» — статус, сделавший его недосягаемым для официально зарегистрированных охотников. Разумеется, всегда оставался риск, что его прикончат браконьеры-охотники за слоновой костью, но по закону ни один официально лицензированный охотник не имел права охотиться на него.

Чтобы не обидеть даму, Родион объяснил, что слова ломались слишком старательно для иностранца. Не мог же признаться, что нутром чувствовал. Ведь у юного чиновника имелись немецкие корни. От прадедушки.

– Как хорошо, что меня раскусили. – И она улыбнулась. Сбросив напряжение, Ирма стала мила, по-своему, конечно, и даже призналась, что ее матушка, увезенная в Германию, разговаривала с ней все детство только по-русски, заставляла читать русскую классику, так что немецкий дался ей с некоторым усилием, а Гоголя с Загоскиным она ненавидит искренне – за испорченное чтением детство.

Пока слон находился под воздействием снотворного, доктор Линн Джонс, ветеринар, назначенный правительством руководителем проекта, измерил огромные бивни. Отчет об операции официально огласке не предавался, но секретарша Джонса, пышная блондинка, считающая, что отношения с Шоном Кортни — самое удивительное, что ей довелось пережить за недолгую жизнь, сделала для Шона копию.

Как ни странно, но Родион ощутил нечто вроде облегчения.

– Будете очень толковым полицейским. Над чем сейчас работаете?

— Исходя из замеров Джонса, один бивень должен весить 130 фунтов, а второй — на несколько фунтов меньше, — прошептал Шон на ухо Рикардо, пока они рассматривали старого слона, и они оба жадно уставились на бивни.

Ванзарову ужасно хотелось расспросить фрейлейн фон Рейн о подвигах, но долг вежливости вынуждал отвечать:

– Довольно примитивное дело. Богатый неженатый господин возраста последнего цветения по глупости хочет жениться, но не может выбрать на ком. То есть у него сразу две невесты. Очевидно, зная о сопернице, одна из барышень устроила нечто вроде охоты. Покушение совершила публично и так, что ее никто не заподозрил бы в случае успеха. Она умна и изворотлива. Что же касается другой, то и та не так проста, как кажется.

У самых губ они были толщиной с бедро Шона и почти до самого конца не сходили на конус. От постоянного воздействия растительных соков они стали почти черными. Концы их были закруглены и, согласно замерам доктора Джонса, левый бивень достигал в длину восьми футов четырех с половиной дюймов, а правый от губы до конца был длиной восемь футов и шесть с четвертью дюймов.

– Она убила своего жениха? – не поняла Ирма.

– Жених-то живехонек, только напуган до трясучки…

В конце концов они повернули обратно, предоставив старому слону и дальше бродить в одиночестве, а всего шесть месяцев назад блондинка-секретарша, готовя Шону завтрак в своей крошечной девичьей квартирке в центре Хараре, случайно обмолвилась:

– Хотите сказать: петербургская полиция дошла до таких высот, что раскрывает еще не совершенное преступление?

— Кстати, ты слышал, что Тукутела наконец сбросил свой ошейник?

В этот момент голый Шон валялся на ее постели, но, услышав ее вопрос, тут же сел.

– Почти что так. – Родион оценил быстроту мысли дамы. Что встречается нечасто, сами понимаете…

– Что мешает задержать преступницу?

— Что ты сказала?

– Детали не желают складываться в логическую цепочку. Например, не могу понять, для чего подбрасывать мертвый глаз в варенье. И убивать полоумную приживалку…

Ирма оценивала проблему молча, за что Родион был ей искренне благодарен.

— Бедняга Джонси просто сам не свой. Они попытались запеленговать его, но вместо Тукутелы нашли только радиопередатчик. Видно, он все же как-то ухитрился сорвать его и зашвырнул на макушку маасового дерева.

Пролетка между тем встала напротив скромного домика в три этажа. Окна первого, как предписано указом градоначальника, были занавешены массивными портьерами, так чтобы и щелочки не осталось. Не полагалось с улицы видеть, что творится внутри. В остальном же дом разврата внешне не отличался от обиталищ так называемых приличных горожан, которые не хотели заниматься со своими женами бесплатно тем, за что платили тут.

— Умница ты моя, красавица! — радостно воскликнул Шон. — Ну-ка, иди сюда, ты заслужила свой приз. — Девочка тут же сбросила халат и бросилась к постели.

На пороге по счастливой случайности встречала хозяйка – мадам Ардашева. Поддерживал владелицу заведения швейцар в чистой ливрее. Без сомнения, господа из Врачебно-санитарного комитета доходчиво разъяснили, каким должен быть публичный дом столицы империи в глазах международной общественности и что будет, если эта проклятая международная общественность пронюхает о неполадках.

Мадам Ардашева была дамой тех лет, когда любопытно не сколько их прожито, а каким образом удалось сохранить товарные качества так долго. Выглядела, прямо скажем, отлично. Умом же и волей обладала незаурядными. Оно и понятно: надо иметь особый характер, чтобы держать в порядке и послушании сами знаете кого. Девицы, они ведь такие: им только дай волю, так устроят из приличного дома терпимости настоящий вертеп.

Итак, Тукутела сбросил ошейник и, следовательно, больше не являлся «официально изучаемым животным». Он снова стал законной добычей. В тот же день Шон послал телеграмму Рикардо на Аляску и на следующий день получил ответ:

Полине Павловне хватило одного взгляда, чтобы понять гостей. Одноглазое чудище вызвало некоторые опасения, уж больно резка и пронырлива. А про юнца поняла все и сразу. И впрямь, Родиона мучила неловкость. Найдя в душе строгость, официально представил гостью из Берлина. Мадам Ардашева поклонилась, за ней и моложавый швейцар, приглашая гостей дорогих. Не хватало, чтобы девицы вынесли хлеб-соль.

«ВЫЛЕТАЮ ТЧК ОФОРМЛЯЙ ПОЛНОЕ САФАРИ С 1 ИЮЛЯ ПО 15 АВГУСТА ТЧК МНЕ ОЧЕНЬ НУЖЕН ЭТОТ ДЖАМБО ТЧК КАПО».

Холл заведения воплощал бредовые представления о земном рае. Римские колонны в обрамлении плюшевых занавесок, тут же – невероятные копии великих полотен, тонувшие в зарослях пальм в кадках. Густой запах парфюма, настоянный на пудре и скисшем шампанском, шибал в голову. Девочки по строгому приказу хоронились в своих комнатах. Господ посетителей благоразумно спровадили подальше.

И вот теперь Рикардо, стоящего на вершине холма и пристально вглядывающегося в далекое серое пятнышко в лесу у подножия, просто трясло от возбуждения.

Картина образцово-показательного разврата не произвела на фон Рейн впечатления, единственная бровь не дрогнула. Усевшись на канапе, опять извлекла блокнотик и принялась задавать вопросы. Мадам Ардашева отвечала скромно, но честно. Да, у нее трудятся только билетные, то есть у каждой девочки вместо паспорта имеется особая книжечка Врачебно-санитарного комитета – желтый билет, в котором подробно прописано ее ремесло. Да, девочки раз в две недели проходят врачебный осмотр, так что сифилиса и прочих радостей не бывает… почти. Клиенты платят от трех до пяти рублей, из чего заведение забирает половину. За день разрешается обслужить не больше четырех клиентов, но обычно – один-два, никого не принуждают. Стараются, чтобы клиенты остались довольны и возвращались, это же бизнес, ничего личного. Девочки трудятся лет до двадцати пяти, редко – тридцати, потом уходят. Да, живут мирно, но если скандал и случается, то только по глупости, а чтобы за деньги или за клиента – никогда.

Научному любопытству не было предела. Не насытившись интервью, Ирма попросила разрешения пообщаться с барышнями. Мадам Ардашева не возражала. Наверняка каждая девушка хорошенько обучена и предупреждена. Швейцар взялся проводить гостью во внутренние покои.

Родион терпеливо мучился в сторонке. Пожалев смущенного юношу, сразу видно, девственника, Полина Павловна предложила чаю или более приятного. Он отказался, но спросил:

Клодия наблюдала за ним с нескрываемым удивлением. Ведь это ее отец, один из самых хладнокровных людей на свете, мастер блефа. Она не раз была свидетельницей того, как он ведет переговоры о заключении десятимиллионного контракта и ставит буквально княжеские суммы в казино Лас-Вегаса, внешне оставаясь совершенно спокойным, но здесь его буквально трясло от волнения, как мальчишку-школьника на первом свидании, и она вдруг почувствовала прилив нежности к этому человеку.

– В каком возрасте к вам попадают девочки?

Мадам Ардашева сделала удивленное лицо:

«Похоже, я просто не понимала, насколько это для него важно, — думала она. — Возможно, я слишком придирчива. Это последнее, чего ему по-настоящему хочется в жизни». — И ей захотелось обхватить его, сжать в объятиях и сказать: «Прости, папа. Если бы ты знал, как я жалею, что пыталась лишить тебя этого последнего удовольствия».

– Да разве не знаете, господин…

– … Ванзаров. Чиновник особых поручений от сыскной полиции.

Но Рикардо совершенно забыл о ее присутствии.

– Ах вот как. – Мадам допустила ошибку: думала, новичка прислали из Врачебно-санитарного, а тут – сыск, совсем иной оборот. – За что нам такая честь?

— Вполне возможно, что это и впрямь Тукутела, — негромко повторил он, как будто разговаривая сам с собой и стараясь убедить себя в том, что так оно и есть, но Шон отрицательно помотал головой.

– Сопровождаю гостью из берлинской криминальной полиции… Мой вопрос к ней не относится. Так что представление окончено, можно опустить занавес.

— Четверо моих лучших людей наблюдают за рекой. Они бы обязательно знали, если бы Тукутела переправился на этот берег, кроме того, еще слишком рано. Я склонен думать, что он покинет долину не раньше, чем когда там пересохнут все источники — то есть через неделю или дней через десять.

Мнение о юном простачке и недотепе мадам Ардашевой пришлось сменить, чему она вовсе не обрадовалась. Мужчин привыкла считать куклами. Дергай за ниточку – и он твой. Этот был какой-то неухватистый, будто выскальзывал из цепких пальчиков.

– Вам-то для чего?

— А может, он все-таки как-то проскользнул мимо них? — отмел его доводы Рикардо. — И сейчас преспокойно пасется там внизу.

– Служебная надобность по одному расследованию. Разговор исключительно частный, без всяких последствий. Но если желаете, могу вызвать в участок. Официальный допрос под протокол и так далее.

— Ну разумеется, мы спустимся вниз и проверим, — согласно кивнул Шон. Охватившее Рикардо возбуждение ничуть не удивило его. Он вполне понимал его и сталкивался с подобным состоянием, имея дело с полусотней похожих на Рикардо людей, властных, напористых, удачливых мужчин, перебывавших его клиентами, мужчин, которые даже и не пытались скрывать или сдерживать свои инстинкты. Страсть к охоте являлась частью человеческой души; некоторые отрицали это или подавляли ее, другие направляли в менее насильственное русло, размахивая клюшками на полях для гольфа или ракетками на теннисных кортах, заменяя дичь из плоти и крови маленьким белым мячиком. Но люди вроде Рикардо Монтерро даже и не пытались сдерживать свою страсть и просто не согласились бы на что-то меньшее, чем настоящая захватывающая погоня и убийство.

– Что вы, в самом деле – такой милый, а строгий. Нельзя же…

– Да, я знаю: вы дама нежная, к грубости не привыкшая. Так что же?

— Шадрах, принеси бване бандуки-416, — велел Шон. — Джоб, смотри, не забудь фляги с водой. Матату, уквенди, вперед!

Поправив новенькую шаль, чтобы собраться с духом, мадам Ардашева нехотя призналась: девочек к ней приводят лет в двенадцать-тринадцать. Живут на правах прислуги, смотрят, потихоньку обучаются будущей профессии. Но раньше восемнадцати не позволяет их трогать. Хотя есть клиенты, готовые платить любые деньги за свежесть юности. Только за этим следит строго. Совесть у нее есть.

Они стали спускаться прямо по уходящему вниз крутому склону холма, легко перескакивая с валуна на валун, а оказавшись внизу, сразу же побежали дальше, растянувшись привычной цепочкой, в голове которой несся идущий по следу Матату, за которым трусили Джоб и Шон. Превосходное зрение позволяло им мгновенно выбирать наилучшую дорогу в лесу. Клиенты находились в середине, за Рикардо бежал Шадрах с «ригби», готовый подать его хозяину, когда потребуется. Бежали они довольно быстро, но лишь через час Матату обнаружил на мягкой земле огромный круглый вдавленный отпечаток слоновьей ноги и кучу обглоданных веток и листьев, оставленных пасущимся среди деревьев слоном. Матату остановился у следа, обернулся и, выпучив глаза, издал разочарованный пронзительный вопль.

Полина Павловна обволакивала искренностью. Но чем больше старалась, тем вернее просвечивало в ней иное, как дырка в амальгаме старого зеркала.

— Это не Тукутела. Это старый слон с одним бивнем, — сказал Шон. — Тот самый, чей след мы видели сегодня утром на дороге. Видимо, он сделал круг и вернулся на прежнее место.

– А ваша… – Родион подыскивал слово, которое позорно пряталось, и наконец взял первое, что попалось, – сотрудница может уйти?

Клодия взглянула на отца и заметила, насколько велико его разочарование. У нее от жалости защемило сердце.

На обратном пути к «тойоте» все молчали, но когда они наконец дошли до машины, Шон мягко сказал:

– Никого не удерживаем. Когда захочет, двери всегда открыты. Собрала вещички, и поминай как звали.

— Ты же знал, что все окажется не так просто, верно, Капо?

– Часто уходят?

И они обменялись улыбками.

— Само собой, ты совершенно прав. Главное — погоня. Когда уложишь зверя, он превращается просто в обычную мертвую тушу.

– Да зачем же? – Ардашева удивилась вполне искренне. – Тут у них и работа, и забота, и дом. Не бьют, не насильничают, все по доброй воле. Деньги в сохранности. А на улице что делать? Того и гляди убьют или обкрадут. Кому они там нужны? Здесь я для них защита и закон.

— Тукутела обязательно придет, — пообещал Шон. — Это его обычный маршрут. Гарантирую, он появится еще до наступления нового месяца. А тем временем у нас остается лев. Давайте-ка сходим проверим, намерен ли его величество Фридрих Великий удостоить нас визитом.

– Всех воспитанниц помните?

До скрадка и подвешенной буйволовой туши они добрались после двадцати минут тряской езды по Сухому руслу. Они оставили «тойоту» на белом речном песке и, когда вскарабкались по ведущей в лес тропинке, добрались до травяного укрытия и увидели на земле отпечатки когтистых лап львицы. Клодия, вспомнив о пережитом прошлым вечером ужасе, вдруг снова почувствовала, что дрожит. Шон и его помощники принялись горячо что-то обсуждать. Громче и пронзительнее всех доказывал что-то Матату, резкие возгласы которого были ужасно похожи на крики взволнованной лесной цесарки.

— В чем дело? — осведомилась Клодия, но никто и не подумал ей ответить. Пришлось прибавить шагу, чтобы не отстать от остальных, торопливо идущих по тоннелю среди кустов к тому месту, где на дикой фиге болтались остатки туши.

– Как родных.

— Может, кто-нибудь все же объяснит мне, что происходит? — снова требовательно спросила Клодия, хотя остановилась поодаль от приманки. Вонь тухлого мяса стала просто невыносимой. Мужчины же, трогая зловонные куски мяса и пристально разглядывая их, не выказывали ни малейших признаков отвращения. Впрочем, Клодия и сама видела, что с прошлого вечера все разительно изменилось.

– Некая Варвара Ивановна Нечаева, случайно, не ваша?

Попытка была отчаянной и, честно говоря, вслепую. Как говорится, раз пришел, отчего не попробовать. Но случилось нежданное: Ардашева изменилась в лице. Умильно-конфетное выражение исчезло с лица, дама напряглась, ощетинилась, будто задели уязвимое место, и спросила настороженно:

Вчера туша была почти нетронута, теперь же более половины ее отсутствовало. Практически от туши остались лишь голова и передние ноги, и Шону, чтобы дотянуться до нее, пришлось встать на цыпочки. Позвоночник и ребра были обглоданы, а толстая черная шкура была так располосована клыками и когтями, что теперь больше всего напоминала траурный флаг, обшитый бахромой.

– Откуда ее знаете?

Пока Шон с помощниками разглядывали тушу, Матату внимательно изучал землю у основания фиги, время от времени возбужденно повизгивая, как гончая, учуявшая запах зверя. Тут Шон вдруг снял что-то с изгрызенных белых ребер туши и показал это что-то Рикардо. Они оба возбужденно захохотали, передавая находку из рук в руки.

– Проходит по делу. Она сирота, как говорит, приходится проверять.

— Может, кто-нибудь все же поговорит со мной? — взмолилась Клодия.

– Арестована?

Отозвался Шон:

– Пока нет. Но можете в этом подсобить, если захотите. Или чего-то боитесь?

— Может, все-таки, подойдете поближе? Какой смысл стоять так далеко?

– Вот еще! – Ардашева хоть и фыркнула зло, но, кажется, не так смело, как полагалось. – Мне бояться эту дрянь? Да никогда…

Театрально зажав нос пальцами, она неохотно подошла поближе, и Шон протянул ей руку. На ладони у него лежал всего лишь один волос, почти такой же длинный и черный, как ее собственный.

– Я очень рассчитываю на вашу помощь. – Проникновенный тон кого хочешь пронял бы, но Родион еще и поддал жару: – От этого, быть может, зависит жизнь невинного человека…

— Что это?

Признание хлынуло. Варвара действительно сирота, попала в этот дом, когда ей не исполнилось и двух лет, Ардашева воспитывала ее наравне с другими девочками. Но вскоре обнаружила, что характер у ребенка тяжелый. Варвара вечно устраивала мелкие пакости, при этом стараясь свалить вину на других. Могла подсунуть иголку в кусок хлеба или поджечь подол платья. К десяти годам стала настоящим мучением для всего дома. Но при этом жадно стремилась к знаниям, прочитала библиотеку, хранившуюся в чулане, и требовала новых книг. Внезапно, лет в двенадцать, Варвара присмирела, стала мила и заявила, что мечтает стать лучшей куртизанкой борделя. Ардашева не могла нарадоваться на чудо, но приказала не думать о мужчинах еще года четыре, не меньше. Тогда Варвара стала попадаться на глаза посетителям, причем одевалась нарочно так, чтобы у них слюнки текли. Вздорную девчонку пришлось прятать на кухне. И все-таки Ардашева недоглядела. Не без помощи девочек Варвара познала мужчину в пятнадцать лет. Ардашева устроила жуткий скандал. Ей заявили, что теперь она будет работать, как и все, но за молодость тела требует тройной оплаты. Боясь неприятностей, Ардашева приказала ей убираться вон. Варвара немедленно присмирела. Но как только хозяйка ослабила бдительность, прихватила наличные деньги и бежала. Чтобы не поднимать шум, Ардашева смирилась с пропажей и прокляла неблагодарную.

Рикардо взял волос с ладони Шона и, держа его между указательным и большим пальцем, принялся рассматривать. Клодия заметила, что тыльные стороны ладоней отца покрылись от возбуждения гусиной кожей, а его темные итальянские глаза буквально сияли, когда он ответил:

— Волос из гривы.

– Кто ее принес? – спросил Родион.

С этими словами он схватил ее за руку и подтащил к стволу фиги.

– Была у меня старинная знакомая, милая, добрая женщина. Небогата, но ни в чем не нуждалась, чья-то вдова, кажется. Наверное, пригрела какую-нибудь дурочку, а та принесла в подоле. Воспитывать ребенка не могла, в сиротский дом отдавать жалко, вот и доставила мне.

— Ты только взгляни на это. Взгляни, что нашел для нас Матату.

– Как ее зовут?

– Глафира Панкратовна Кошелева.

На лице маленького следопыта, когда он указывал на вытоптанную землю, сверкала гордая улыбка. Пятеро львят и две львицы превратили мягкую землю буквально в тальк. И в этой тонкой пыли в стороне от других особняком остался совсем не похожий на остальные след. Он был раза в два больше, чем смазанные отпечатки взрослых львиц, и размерами напоминал суповую тарелку. И, глядя на него, Клодия вновь почувствовала поднимающийся в душе ужас. Какой бы зверь ни оставил этот след, он должен быть просто чудовищных размеров.

– Где живет?

— Этой ночью, после того как львица убедилась, что мы ушли, он наконец появился. Он ждал до тех пор, пока не зашла луна, и пожаловал в самое темное время ночи, — пояснил Шон. — А ушел перед самым рассветом. За одну чертову ночь он сожрал едва ли не полбуйвола и исчез до восхода солнца. Я же говорил, что с ним шутки плохи.

– Ой, даже не знаю. Я ведь никуда не выхожу, хозяйство на минуту оставить нельзя. Она сама Варварку навещала. Уж больше года не видела, может, померла.

— Лев, да? — спросила Клодия.

Из глубин разврата вернулась Ирма. Судя по вспотевшей физиономии швейцара, допрос проходил с пристрастием. Сделав Ардашевой незаметный знак, дескать, все обошлось, слуга порока удалился, видно, прохладиться.

— Не просто лев, — покачал головой Рикардо. — Наконец-то появился сам Фридрих Великий.

Мадам Ардашева вошла в роль радушной хозяйки. Предложила отведать что бог послал. Но фрейлейн фон Рейн твердо отказалась. Видимо, есть за счет подобного заведения не входило в кодекс поведения берлинской криминальной полиции. Что, в общем, вызывает легкое уважение.

Шон повернулся и жестом созвал своих людей. Трое его помощников — Джоб, Шадрах и Матату — присели вокруг него на корточки, совершенно забыв о Клодии и Рикардо, и принялись обсуждать план охоты, разрабатывать тактику, подробно обсуждая все мельчайшие подробности, все возможные случайности. Они полностью сосредоточились на проблеме, и лишь час спустя Шон наконец поднялся и подошел к сидящим в тени Рикардо и Клодии.

Подсадив даму в служебную пролетку, Ванзаров уже собрался влезть следом, как вдруг некое любопытное явление привлекло его внимание. Явление было столь любопытно, что он приказал Синицыну трогать немедленно и уже на ходу крикнул Ирме, что срочное дело требует его всецело.

Дело действительно казалось важным.

— Вся штука в том, чтобы выманить его сюда до наступления темноты, — сказал он. — И мы все сошлись на том, что единственный способ — это подвесить для него новую приманку и устроить новый скрадок. Львицы изрядно потрепали прежний, а старый Фриц будет подозрителен, как черт. Он наверняка будет прятаться до темноты, если только нам не удастся как-то выманить его на свет божий.

3

Шон уселся между ними и несколько мгновений молчал.

Когда-то в детстве Родион однажды попался на краже варенья – в погребе родительского дома, конечно. Сдал его родной братец, кто же еще, но речь не об этом. В тот раз, единожды преступив закон, маленький Ванзаров сохранил достоинство по примеру древних греков, застигнутых римлянами врасплох за философскими пирами с разбавленным вином. Он хорошо запомнил ощущение, когда надо бежать, а некуда. И потому с торжествующей улыбкой поджидал жертву. Даже поманил пальчиком. Но крупный мужчина в отличие от ребенка Ванзарова повел себя хуже некуда. Решил изобразить слепоту, натянул вожжи, попробовал свернуть, но улица не позволила. И, только потеряв надежду, подкатил к торжествующему Родиону.

— Знаешь, Капо, иногда — для хорошего друга, для кого-то, кому я полностью доверяю, я готов немного поступиться принципами. — Он говорил как бы невзначай, рисуя что-то веточкой между ног и не глядя на Рикардо.

– А, господин Ванзаров! Как я рад вас видеть, – с кислой физиономией поздоровался Бородин.

— Я тебя слушаю, — кивнул Рикардо.

– Да неужели? А что вы здесь делаете?

— Этого льва можно заполучить только одним способом, — негромко продолжал Шон. — Засветить его.

– Где? – совсем уже глупо спросил Нил.

После этих его слов наступило долгое молчание,и, хотя Клодия не знала, что означает «засветить», она все же поняла, что Шон предлагает что-то либо противозаконное, либо выходящее за обычные рамки, и что отец борется с искушением. Она была сердита на Шона за то, что тот пытается склонить отца к неправедному делу, но знала, что лучше не вмешиваться. Она молчала, желая в душе, чтобы у отцахватило мужества справиться с искушением.

– Да вот на этой самой Рождественской улице. Извините, если забыл, не вы ли клялись, что носа не покажете из дома? Не перебивать! Не вы ли обещали защищать с оружием в руках ваших дам? Не вы ли перепугались семейного рока, до которого пока я не добрался? Ах, вы? Так какого же рожна вы здесь оказались?

Наконец Рикардо отрицательно покачал головой.

– Э‑ммм…

— Нет, давай все делать как полагается.

– Или по заведению мадам Ардашевой соскучились?

— Можно попробовать, — пожал плечами Шон. — Но, похоже, в него уже не раз стреляли у приманки, а один раз даже ранили. Так что это будет нелегко.

После этого снова едва ли не на целую минуту воцарилось молчание, затем Шон продолжал:

– Да что вы, как можно! – возмутился Нил, совсем не умеющий врать.

— Лев — животное ночное. Ночь — самое его время. Если ты на самом деле хочешь заполучить этого льва, думаю, тебе придется брать его в темноте.

И все же джентльмен победил в нем труса. Отбросив кнут, Бородин поднял ладони в тонких перчатках:

Рикардо вздохнул и снова покачал головой.

– Сдаюсь. Ну, виноват. Киксанул. Не утерпел. Захотелось проветриться, и не заметил, как заехал в центр города. Это Буцефал виноват: бежит и бежит себе. Вот и не заметил…

— Я очень хочу заполучить его, но не настолько, чтобы убить его без всякого уважения.

Конь поворотил морду, словно хотел узнать, как это у хозяина хватило наглости обвинить бессловесную тварь, но ему показали кулак.

Шон поднялся.

– И что за это с вами делать? – спросил грозный Ванзаров. – Отказаться, что ли, от вашего дела?

— Это твое сафари, Капо, — негромко согласился он. — Я просто хочу, чтобы ты знал: такое предложение я сделал бы очень немногим. Более того, по здравом размышлении, я вообще не представляю, кому кроме тебя я бы мог предложить такое.

– А поехали пообедаем? Приглашаю в «Доминик». И там готов нести любое наказание…

— Знаю, — отозвался Капо. — И я очень тебе за это благодарен, Шон.

Подкупить чиновника полиции со стальным сердцем невозможно, в этом не сомневайтесь, но вот с голодным желудком – другое дело. Как-то сразу вспомнился несъеденный завтрак. И утро без чая. И кишки выдали печальную мелодию. И слюна не вовремя набежала. Да и вообще… Короче говоря, Родион опомнился, только когда умял солидную порцию салата с рябчиками, несколько пирожков и тарелку холодной говядины. А что вы хотите: организм молодой, все время в переживаниях и тревогах, ему силы требуются. Чтобы обжорство чиновника не показалось таким уж неприличным, надо сказать, что и Бородин не отставал. Видно, и ему завтрака не досталось.

Шон вернулся к фиговому дереву и принялся помогать своим людям опустить остатки туши так, чтобы прайд мог до нее добраться.

Как известно, сытые мужчины совсем не то, что голодные. Практически другие существа. Добрее – наверняка. Отодвинув пустую тарелку, Родион кое-как выговорил: