— Но Папа римский — тоже!

— Попридержи язычок! И твой дядя не будет доволен, если он узнает об этом. Этот Санторель — или как там его — он его конкурент, ты же знаешь.

— Знаю. И когда дядя Кейзи вернется из Детройта, я расскажу ему все секреты бизнеса Марко.

Она услышала звонок в дверь, и ее лицо прояснилось.

— А вот и он! Моя прическа в порядке?

Кетлин встала, чтобы проводить племянницу до двери.

— Да. Ты выглядишь великолепно, и в этом я тоже не вижу ничего хорошего. Итальянцы! — воскликнула она. — Постой, я хочу лично встретиться с этим Марко, и я скажу ему, что если он хотя бы дотронется пальцем до моей племянницы, ему придется очень плохо!

Но несмотря на все свои ворчания по поводу Марко, Кетлин была рада за Джорджи: по крайней мере, хоть один мужчина заинтересовался ею, а ее воодушевление от похода в кино было так сильно, что Кетлин была не в силах отказать ей или настоять на своем сопровождении. Ее естественная непорочность еще более усиливалась от слепоты, что разрывало сердце тетушки Кетлин. Она знала, как сильно Джорджи зависела от Бриджит, чтобы суметь адаптироваться в этом новом для нее беспросветном мире, а поскольку на следующей неделе Бриджит покинет их, то в жизни Джорджи возникнет пустота. И, может быть, хотя Марко и был итальянцем… может, для Джорджи будет лучше, что в ее жизни появится кто-то еще.

Но, когда она открыла дверь и взглянула на Марко, она подумал: «Он слишком красив, чтобы быть непорочным. И этот костюм! Где, интересно, водитель грузовика сумел приобрести такой костюм? Он стоит целое состояние».

— Добрый вечер, — произнес с улыбкой Марко. Вы миссис О\'Доннелл?

— Да, — сказала Кетлин без тени теплоты в голосе. — И я хочу, чтобы вы знали, я отпускаю Джорджи с вами только потому, что ей очень хочется пойти в синематограф. И не задерживайтесь там допоздна!

— Мы вернемся до полуночи, — сказала Джорджи, протягивая Марко руку.

— Полуночи? Вы вернетесь в десять, или я знаю причину, почему вы задержитесь! — выпалила она и тут же подобрела. — Рада познакомиться с вами, мистер Санторелли. Теперь вы позаботитесь о Джорджи.

Он уже помогал ей сойти по ступенькам.

— Я позабочусь о ней, — сказал он.

Он провел Джорджи по дорожке и помог залезть в свой грузовик. И они поехали в сторону Манхэттена.

— Ты выглядишь необыкновенно.

— Спасибо.

— И, я думаю, тебе понравится в синематографе, — проговорил он.

— Я жду с нетерпением.

Синематограф, как буря, ворвался в большие города Америки. За четыре года, начиная с 1905, было открыто более трех тысяч синематографов. В Чикаго их было три сотни, в Питсбурге — более ста, и многие дельцы забросили свой бизнес, чтобы заняться этим быстро приносящим прибыль делом. Многие склады были превращены в залы синематографа, и поскольку залы на 200 мест уже считались театрами и для их открытия необходимо было покупать лицензию за 500 долларов, то многие открывали «дешевые» синематографы на 199 мест. Для этого нужен был еще экран, проектор и, может, пианист — и вы можете начинать свое дело. А, поскольку в синематограф ежедневно ходили около двух миллионов американцев, то это, действительно, было весьма прибыльное дело.

— Алая Маска с ножом преследует Элен, — шептал Марко.

Они сидели на правой стороне в последнем ряду синематографа «Хейл». Зал был до отказа заполнен зрителями, пианист наигрывал бравурную музыку из прелюдии Шопена.

Джорджи с замирающим сердцем смотрела фильм глазами Марко.

— Сейчас он опрокинет ее на спину… подожди! Он что-то услышал! Он поворачивается, прислушивается… думаю, что он окажется полицейским… О Боже, нет, это китаец, поставщик опиума… Алой Маске удалось незаметно проскользнуть… он спрятался за гардиной… Ух ты, как здорово! Чинк уже решил, что Эллен полностью в его власти… он подходит к ней… распутывает веревки… вытаскивает кляп…

— Зачем?

— Думаю, он хочет поцеловать ее. Ах, он… а вот и Алая Маска снова… он заносит нож над спиной Чинка… и вонзает. Ух! Чинк дергается и падает на колени… а Алая Маска снова и снова вонзает в него свой нож… Чинк умирает…

Джорджи сжала руками подлокотники кресла и почувствовала в своей руке руку Марко.

— Подожди…в деле участвуют еще два сына Чинка… они видят своего отца… достают ножи… и направляются к Алой Маске…

— А Элен все еще привязана к стулу?

— Да… Один из сыновей поднимает в руке железный прут, которым размешивают уголь в…

— Печи, — подсказала Джорджи.

Ей было приятно ощущать тепло его руки.

— Он бросает его в Алую Маску… и, о Боже, гардина загорается! Алой Маске удалось выскочить… Чинки бегут за ним… О Боже, Боже, весь дом в огне!

— А кто-нибудь спасет Элен?

— Не знаю. Господи, пламя почти достигло ее стула… она в ужасе, пытается освободиться от веревки… Кто-нибудь, спасите Элен!

— Марко, я больше не могу!

— Черт!

— В чем дело?

— Конец серии. Придется ждать до следующей недели, чтобы узнать продолжение.

— О, какие ужасные люди! Я хочу узнать сейчас!

— Хорошо! Сейчас начнется ковбойский фильм. Хочешь остаться? Он называется «Аризона».

Джорджи улыбнулась в темноте.

— Еще бы! — ответила она.

* * *

— Итак, улицы с тех пор еще не покрыли золотым асфальтом? — спросил Роско Хайнес.

— Пока нет, — ответил Джейк.

Они пили пиво в одном из баров Гарлема. Роско вернулся в Соединенные Штаты из Гамбурга, чтобы позаботиться о своей больной матери, и через компанию Шульмана отыскал Джейка.

— Думаю, мне не на что жаловаться, — заметил Джейк. — У меня есть работа, я живу в хорошей квартире, благодаря Марко. Боже, я должен ему столько денег за квартиру… Но, так или иначе, все могло сложиться гораздо хуже.

Он торопливо допил свое пиво. Джейк был единственный белый в этом баре и понимал, что он привлекает к себе внимание. Роско сказал ему, что он, черный, не может войти в бар для белых. Гарлем, который всего несколько лет назад был районом только для белых, районом проживания среднего класса, с невероятной быстротой заселялся чернокожим населением, что порождало бесчисленные расовые конфликты и формировало отношения на многие следующие поколения.

— Написал какие-нибудь хорошие песни? — спросил Джейка Роско.

— Я написал бесчисленное количество песен, но, похоже, хороших среди них нет. По крайней мере, Абе их таковыми не находит.

— Позволь, я скажу тебе кое-что об Абе Шульмане: он поддерживает только беспроигрышные варианты. И никогда в жизни он не публиковал песен никакого неизвестного автора. Он предоставляет другим возможность рисковать с неизвестными авторами, а затем он выкрадывает их. Ты с Абе теряешь время. Отдай свои песни в другое издательство.

— Но это не очень честно. И, кроме того, он дал мне работу.

— И что? Что не очень честно? Ты пытался предложить свою песню кому-нибудь их исполнителей? Я имею в виду, профессионалов?

— У меня нет времени «проталкивать» мои собственные песни. Абе платит мне за то, чтобы я рекламировал его.

— А ты, что, его раб? Скажи ему, пусть катится… — бросил Роско.

— Ну, я отправил почтой «О, мой музыкант в стиле рэгтайм» Норе Байес, но она вернула мне конверт нераспечатанным.

— А что это за «О, мой музыкант в стиле рэгтайм»?

— Это моя песня номер тридцать шесть.

— Сыграй мне эту песню номер тридцать шесть.

Джейк огляделся вокруг. Было девять часов утра, и узкий длинный бар был почти пустым.

— Она не очень хороша, — сказал Джейк, ставя свой бокал на стойку.

Роско посмотрел ему в лицо.

— А что не так? — спросил он. — Твоя музыка слишком хороша для черных?

Джейк изумленно уставился на него.

— Ты что? Конечно, нет! Почему ты сказал такое? Просто я хотел сказать, что песня не очень хорошая…

— А ты не позволишь мне судить об этом? Кроме всего прочего, именно я помог тебе попасть в эту чертову страну. И ты должен мне, по крайней мере, песню.

Джейк вытер рукавом губы, подошел к пианино и сел за него.

— Я написал ее, думаю о Норе Байес, — сказал он.

Он начал играть и петь. Роско слушал его из глубины бара.



«Одни женщины влюбляются в миллионеров,
Другие в представителей высшего света,
А мой герой совсем не аристократ, — пел Джейк, —
Он просто бедный музыкант.
Но когда он играет рэгтайм,
У меня начинает бешено колотиться сердце».



Протиравший бокалы толстый негр за стойкой улыбнулся.

— Мне нравится! — крикнул он. — Хорошая песенка, малыш! А ты как думаешь, Роско? Тебе нравится?

— Кое-что от гения у него есть, — ответил Роско, направляясь к пианино. — А как ты отнесешься к тому, если эту песню исполнит черная певица.

Джейк взглянул на него с удивлением.

— Что за вопрос? Ее может исполнить и розовая певица! И алая тоже!

— Давай мы предложим ее Флоре Митчум.

— А кто это, Флора Митчум? — спросил он, выходя из-за пианино и направляясь к Роско.

— Одна из лучших цветных певиц Нью-Йорка, — ответил Роско, кидая на стойку бара серебряный доллар. — Которая по совместительству является также моей подружкой.



На следующий вечер, сидя рядом с Роско в театре на каком-то второразрядном водевиле и наблюдая за выступлением третьеразрядного жонглера, Джейк почувствовал какое-то странное напряжение. Подобно большинству по-настоящему талантливых людей, даже в худшие моменты их жизни, в моменты крушения надежд и отчаяния, какой-то внутренний голос им шептал:

«Ты талантлив. У тебя есть, что дать миру, и мир будет благодарен тебе за это».

А сейчас тот же голос шептал ему:

«Сегодня вечером! Что-то совершенно необыкновенное должно произойти сегодня вечером».

Они сидели в первом ряду балкона, потому что балкон был единственным местом, где мог сидеть Роско. А под ними до отказа забитый белыми партер демонстрировал, что ему наскучил жонглер, шипением, покашливанием и свистками. Белые жонглеры пропотели весь свой номер и удалились под редкие аплодисменты. Два капельдинера в форме сменили афишу по обеим сторонам авансцены. Новая афиша возвещала:



ФЛОРА МИТЧУМ

БУРНАЯ, КАК МОРСКАЯ ВОЛНА, ЭСТРАДНАЯ ПЕВИЦА



Пианист взял несколько вступительных аккордов, и из-за занавеса появилась Флора.

Зал встретил ее аплодисментами. Она была высокой, с отличной фигурой, кожей цвета масла какао и огромными глазами, выдававшими в ней личность и присущую ей сексуальность. На ней были красная шляпа с перьями, красное шелковое болеро и длинная черная юбка с разрезом много выше колен, обнажавшим пару прекрасных ног в черных чулках-сетках. Выставив одну ногу вперед, она страстно запела.

— Некоторые женщины любят миллионеров…

Затем она стала пританцовывать на сцене, указывая пальцами в зал в самых интересных местах песни, которые она хотела подчеркнуть. Она пела всем своим телом:

— А мой герой совсем не аристократ…

Джейк сидел, будто наэлектризованный. Когда днем раньше он встретил Флору, она сказала, что ей понравилась песня, но она не стала исполнять ее для него. Теперь же он услышал ее вариант. Флора сократила песню до предела, придав ей тем самым удивительную жизненность. Когда она дошла почти до конца, накал достиг своей высшей точки.

— Когда мы поженимся с моим музыкантом в стиле рэгтайм… — пела Флора.

Зал был без ума от нее и от песни и требовал повторить на бис.

Она исполнила ее три раза.

— Похоже, она станет хитом! — прокричал сквозь шум аплодисментов Роско. — А ты разбогатеешь!

Джейк Рубин, эмигрант, бежавший из России от еврейских погромов и прошедший через Эллис Айленд, сидел, выпрямившись, сжав свои белые кулаки, и слушал аплодисменты. Его глаза расширились от волнения, когда он почувствовал аромат явного успеха.

«Я сказал тебе, что это произойдет, — шептал ему внутренний голос. — Я говорил тебе».

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

НЕИСТОВАЯ ВЕСНА В АППАЛАЧАХ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Дэлла Хопкинс в конце концов уговорила свою мать, тетушку Эдну пригласить Тома Беничека на ужин, но для этого ей потребовался целый месяц.

— Что ты в нем такого нашла? — спросила Деллу тетушка Эдна.

— У меня никогда не было знакомых из Европы. С ним интересно поговорить.

— Но он не умеет говорить.

— Почему? Кое-что сказать он может. И мне жаль его, мама. Это должно быть ужасно — изучать язык чужой страны по необходимости, — сказала она.

— Эх, — вздохнула тетушка Эдна, стоя на парадном крыльце дома. — А что, ты думаешь, он предпочел бы на обед?

— Я читала в школе, что европейцы любят дичь, как и мы.

— Тогда ему должно понравиться мое жаркое из куропатки.

Делла улыбнулась.

— Ему не сможет не понравиться твое жаркое из куропатки, мама. Оно лучшее во всей Западной Вирджинии.

— Хорошо. Тогда я скажу твоему отцу, чтобы он пригласил Тома, если он согласится помочь нам забить кабана.

Делла, похоже, осталась довольна.

Ее мать была очень упрямой и властной. Она не упускала случая использовать каждого человека в своих интересах.

Но в конце концов она же разрешила.



Уорд Хопкинс не был «самогонщиком» — так в их местности называли тех, кто изготовлял виски — но знал несколько таких, и, когда Том Веничек пришел на ужин, Уорд приготовил бутылку «гремучей смеси», чтобы угостить своего гостя Аппалачским коктейлем.

— Это абсолютно безвредно, — заявил он, наливая ему в стакан пшеничный виски. — И никакой головной боли. Но это расслабит и развеселит тебя, что очень важно.

Они сидели в гостиной дома, среди старинной мебели, изготовленной еще дедом Деллы, и после сорока лет пользования выглядевшей еще достаточно прочной.

— А что пьют в Богемии? — спросил Уорд, протягивая Тому стакан.

— Пиво.

Он сделал пробный глоток предложенного ему напитка. Стопроцентный виски был необычайно крепок, но ароматен и вкусен. Сделав глоток побольше, Том расплылся в улыбке.

— Отлично, — выговорил он.

— Это лучшее виски по всей округе, — ответил Уорд. — А что заставило тебя покинуть Богемию?

— Я не хотел служить в армии. Император Франц-Иосиф всех юношей заставляет служить в армии в течение многих лет. А офицеры очень жестокие. Они бьют солдат и обращаются с ними, как с дерьмом.

— Черт, — бросил Уорд, — здесь, на шахте, с нами тоже обращаются, как с дерьмом.

— Это верно, — снова улыбнулся Том. — Но здесь у меня есть право выбора. И я всегда могу уехать. Это, кстати, не так уж и плохо. И вообще здесь много хорошего. Это красивая страна, здесь живут красивые девушки… как Делла.

Уорд опорожнил свой стакан, подумав, что этот маленький чех, похоже, влюбился в его дочь.

* * *

— Сегодня полнолуние, — сказала тетушка Эдна, когда они сидели за столом в кухне, поедая жаркое, — скоро начнутся заморозки. Сейчас самое время, чтобы забить кабана.

— А какое отношение имеет луна к этому делу? — спросил сидевший напротив Деллы Том.

— Кабана следует забивать при полнолунии. Если ждать, пока луна «похудеет», то и сало «похудеет». Звучит глупо, но это так. Я три недели кормила его хлебом, чтобы он нагулял себе сала. Он будет хорошенький и такой кругленький — вот увидите. Этот кабан обеспечит нас едой на целую зиму. А в Бо-гемии есть кабаны?

— Извините.

Тетушка Эдна нетерпеливо покачала головой.

«Тупой маленький чех, — подумала она. — И не отрывает глаз от Деллы».

— Я спросила, есть ли кабаны в Бо-гемии?

— О, да. Много кабанов.

«Он создаст нам проблемы, — думала она. — Я чувствую это всем своим нутром. Черт! Еще один шахтер!».



Кабинет Билла Фарго был расположен на втором этаже административного здания Угольной компании Стэнтона. Его кабинет находился рядом с роскошным кабинетом Стэнтона, но был гораздо меньше по размерам и почти без всяких украшений, так что входивший не чувствовал ни малейшего намека на ту власть, которой обладал его хозяин в Угольной компании. Он не желал привлекать к себе лишнего внимания. В свои сорок два он уже обладал достаточным опытом, чтобы конкурировать с собственным хозяином.

В весеннее утро 1910 года он сидел, откинувшись в кресле перед письменным столом, ковыряя в своих кривых зубах зубочисткой и лениво слушая стоявшего перед ним Сэма Фуллера.

— Моя жена ждет ребенка, мистер Фарго, — говорил Сэм.

Огромный шахтер стоял перед его письменным столом, опустив голову.

— Я понимаю, что допустил ошибку прошлым вечером, но ведь я работаю в компании уже двенадцать лет, и я хороший шахтер. И это просто бесчестно — то, что вы сделали со мной. Уволить меня — это одно, но, черт возьми, вы занесли меня в черный список. Я нигде не смогу получить работу — это же катастрофа. Вы должны дать мне еще один шанс.

Билл Фарго положил ноги на стол, продолжая ковырять в зубах зубочисткой.

— Я, черт возьми, абсолютно ничего не должен для тебя, Фуллер. Ты выступал за профсоюз. Но ты знал, что записано в твоем контракте…

— Я был пьян. Пьян в стельку. Вы не можете делать выводы из того, что говорит человек, когда он пьян.

— In vino Veritas[18].

— Что?

— Это латинское выражение, которое гласит, что, когда человек пьян, он говорит то, что у него на душе. Ты же не станешь утверждать, что ты против профсоюза.

Сэм неуютно поежился.

— Ну, я не против. Но если вы примете меня назад, уверяю вас, что никогда больше не повторю этой ошибки. У меня нет денег!

Он почти выкрикнул это.

Фарго спустил ноги со стола и подошел к окну, чтобы посмотреть на возвышавшиеся за окном горы угля. Был прекрасный день, деревья только начинали цвести. Однако, вокруг шахты росли только одни сорняки.

— На шахте сейчас неспокойно, — сказал Фарго. — И мистер Стэнтон знает об этом. И очень этим интересуется. Мы бы хотели, чтобы все было спокойно, понимаешь?

Молчание. Сэм наблюдал за ним, пытаясь понять, к чему он клонит.

— Я мог бы захотеть вернуть тебя на работу, — сказал, наконец, Фарго. — Я мог бы вернуть тебе твой дом, и, конечно, компания оплатила бы все медицинские расходы твоей жены. Да, я мог бы это сделать.

«Сукин сын, — думал Сэм. — Ты что, издеваешься надо мной?»

Фарго отвернулся от окна и посмотрел на Сэма.

— А если я верну тебя в шахту, что ты сделаешь для меня? — спросил он.

Сэм недоуменно посмотрел на него.

— Ну… что вы имеете в виду?

— Станешь информатором? — спокойно спросил Фарго. — Станешь рассказывать мне, кто является источником беспокойства на шахте?

Сэм вздохнул:

— Я и сейчас могу сказать вам — вы. Шахта находится в аварийном состоянии, плата ничтожная…

— Твоя плата будет хорошей, Фуллер. И я буду увеличивать ее, когда ты начнешь мне рассказывать то, что я хочу от тебя услышать. Скажем, я буду класть для тебя пятьдесят долларов в месяц. И никаких вычетов за аренду дома. И еще много чего я могу добавить.

Сэм покрылся испариной.

— За кого вы меня принимаете? — спросил он, наконец.

— За отчаявшегося человека.

Фарго начал снова ковырять в зубах зубочисткой.



В следующее воскресенье после обеда Том Веничек и Делла Хопкинс гуляли по полю вдоль реки Шепаг.

— Может, все изменится, — сказала Делла. — Я хочу сказать, ведь компания берет назад Сэма Фуллера, после того как они внесли его в черный список. Может, все будет лучше.

— Может, — сказал Том. — И я рад за Энн и Сэма. Они хорошо относились ко мне, когда я только сюда приехал. Они — хорошие люди.

— Энн рассказывала матери, что они почти голодали в Питтсбурге, когда Том искал себе работу. Можешь себе это представить?

— Мистер Стэнтон знаком с владельцами всех угольных компаний. И не только угольных, но и металлургических тоже. Со всеми. Они передают имя человека, и никто не принимает его на работу. Это несправедливо.

— Если не сказать больше, — вздохнула Делла.

На ней были белая блузка, серая юбка и небольшая шляпка на голове.

— Ладно, не будем больше говорить о Монти Стэнтоне, — предложила она. — Зачем отравлять себе воскресенье? О, Том, смотри: индейская кисточка!

Она остановилась, чтобы сорвать хрупкий красный дикий цветок, и поднесла его к лицу Тома.

— Красивый, правда? — спросила она.

— Как он называется?

— Индейская кисточка. По крайней мере, здесь его так называют. Он бывает разных цветов.

— Этот цвета твоих глаз.

— Красный?

Она рассмеялась. Его необычное чувство юмора, помноженное на его ломаный английский, часто вызывало у нее смех.

— Разящие до крови, — сказал он в ответ. — Ты все еще мерзнешь?

— Немного. А, что, у меня, правда, такие глаза?

— Есть немного. Разреши, я посмотрю поближе…

Он придвинулся к ней, будто желая рассмотреть ее глаза. Затем его руки обвили ее талию, а его губы прикоснулись к ее губам, перейдя в долгий поцелуй. Они целовались уже много месяцев и страстно желали пойти дальше.

Сейчас она попыталась взять себя в руки.

— Том, не надо…

— Делла, я люблю тебя.

— И я люблю тебя тоже, но мать убьет меня…

— Нет ничего страшного в том, что мы целуемся.

— Скажи это моей матери.

— Тогда давай поженимся.

Она с удивлением взглянула на него.



Час спустя тетушка Эдна сидела на своем вертящемся стуле, уставившись на молодую пару.

— Я знала это! — воскликнула она. — Вы оба хотели пожениться… Делла, он даже не говорит по-английски.

— О, мама, какая разница? — спросила Делла, держа Тома за руку. — Мы любим друг друга.

Тетушка Эдна бросила взгляд на своего мужа. Уорд Хопкинс придвинул стул к печке. Все четверо сидели в гостиной, керосиновые лампы тускло мерцали, освещая их лица.

— А ты что думаешь, Уорд? — спросила тетушка Эдна.

— Думаю, что Том — хороший человек, — ответил ее муж. — И, если Делла любит его, меня он вполне устраивает.

Тетушка Эдна пристально посмотрела на Тома.

— А ты разве не католик? — спросила она так, будто «католик» ассоциировался у нее с «крысой».

— Да, но несколько раз я ходил в баптистскую церковь. Мы поженимся в баптистской церкви.

— Ты так легко отказываешься от своей религии?

Она опять пристально на него посмотрела.

Том ответил с подкупающим достоинством:

— Делла для меня важнее, чем религия. Я очень люблю вашу дочь. У меня мало что есть, что я мог бы дать ей, но все, что у меня есть, это ее навсегда.

Тетушка Эдна на миг сощурила глаза.

— И эта ферма перейдет к ней по наследству — ты знаешь об этом? Двадцать два акра. Это мое фамильное владение еще с колониальной эпохи, — сказала она. — Тебя ведь не интересует ферма, не так ли?

— Мама! — воскликнула Делла.

— Ты сиди спокойно. Посмотри мне в глаза, мальчик. Ты хочешь жениться на Делле из-за фермы?

— Нет. Я хочу жениться на Делле, потому что я люблю ее, — сказал Том.

Эдна снова прищурила глаза.

— Ну, ладно, — сказала тетушка Эдна наконец. — Подойди ко мне и поцелуй.

Они улыбнулись друг другу. Том подошел к ней и поцеловал ее.

— Спасибо, — произнес он.

— Я знала, что рано или поздно ты станешь моим зятем. Я знала это! Черт!

И они все дружно рассмеялись.

* * *

Через десять дней после того, как Том и Делла поженились в баптистской церкви в Хоуксвилле, 21 апреля 1910 года Уорд Хопкинс открыл новой пласт угля на глубине 312 футов в шахте номер шесть. Горевший огонь его лампы на головной уборе вступил в реакцию со скопившимся там метаном. Раздался взрыв. Уорд Хопкинс скончался на месте.



— Мой тесть не умер, — сказал Том Беничек в ту ночь в гостиной тетушки Энды. — Его убили. Его убила компания.

Гостиная была полна шахтеров и членов их семей. Тетушка Эдна сидела на своем стуле, ее покрытое морщинками лицо выражало скорбь и отчаяние. Делла стояла позади нее.

— Мы прекрасно знаем, что нам нужны безопасные лампы, — продолжал Том, — а не лампы открытого огня. Мы все знаем, что в шахтах должны быть вентиляционные системы, потому что всегда существует опасность скопления газа. Нам и так ничтожно мало платят, почему еще мы должны рисковать своими жизнями?

— Ты прав, Том, — сказал один из шахтеров, стоявший ближе всех к телу Уорда. — Но что мы можем сделать?

— Поскольку мы не имеем права даже заикаться о союзе, мы можем послать к мистеру Стэнтону делегацию. Так? И потребовать у него безопасных ламп.

Молчание.

Том оглядел присутствующих.

— И мы должны кое-что сказать, — продолжал он. — Никто этого не сделает за нас, мы должны сделать это сами.

— Тебе легко говорить, Том, — отозвался Сэм Фуллер. — У вас с Деллой есть свой собственный дом. А у всех остальных… Знаешь, я пережил ситуацию, когда тебя выбрасывают из твоего дома — и в этом мало приятного.

Другие шахтеры поддержали его.

— Тогда, — сказал Том, — как вы отнесетесь к тому, если делегацией буду я?

Никто не сказал «нет».



Монти Стэнтон вытащил пробку из бутылки с виски, сделал большой глоток и вылил немного на обнаженную грудь Глэдис. Тяжело дыша, он склонился над ней и слизал остатки виски.

— Глэди, у тебя самая красивая грудь во всей Вирджинии, — сказал он.

— Вот, Спасибо, Монти, душка, — отозвалась проститутка. — Как ты красиво это сказал.

— А твое тело! Как только я начинаю думать о нем, у меня появляется желание.

— Ну, душка, для этого я и здесь: чтобы у тебя появилось желание.

— Заниматься с тобой любовью — это, как Богу молиться. Понимаешь, что я хочу сказать. Это так прекрасно, так же, как когда я разговариваю с Богом.

— Монти, душка, это самые красивые слова, которые я когда-либо от кого слышала. Ты настоящий поэт.

— Спасибо, Глэди.

Раздался стук в дверь.

— Монти, тебе звонят, — раздался голос за дверью. — Билл Фарго.

Монти сел на постели, выпрямил свой толстый живот и посмотрел на часы Глэдис.

— Но уже за полночь! — недовольно проворчал он.

— Он говорит, это очень важно.

— Черт! — выругался он.

Он поцеловал Глэди, вылез из постели и надел брюки.

— Я вернусь через минуту, милашка. Ты можешь приложиться к этой бутылочке, пока меня не будет, но не выпей ее всю.

Он спустился вниз. Бордель на окраине Чарльстона принадлежал миссис Гендерсон, худощавой и безвкусно одетой вдове, которая однако содержала его и девочек в чистоте. Монти вошел в ее кабинет и взял трубку.

— Да?

— Мистер Стэнтон, у нас небольшая проблема, возникшая из-за происшедшего сегодня утром взрыва.

Монти присел на край стола:

— Ну?

— Мой информатор, Сэм Фуллер, полчаса назад пришел ко мне домой. Большая группа шахтеров собралась сегодня вечером в доме Хопкинса. Его зять, по фамилии Беничек, заявил, что компания убила его тестя.

— Почему?