— Ты, надо полагать, считаешь ее замечательной потому, что она герцогиня и богата.

— Мне нравится, что она веселая и любит танцевать. И я бы хотел, чтобы ты сегодня последила за собой.

— Как это понимать?

— А так: не напивайся! Теперь ты не только просто моя жена — ты жена кандидата в Конгресс Соединенных Штатов.

— Ну и насмешил! А если тебя изберут, ты будешь пробивать законы в пользу бедных и убогих? В пользу иммигрантов, от которых ты постарался отколоться как можно скорее? Едва ли. Тебе надо баллотироваться здесь, в Ньюпорте. Они тебя быстренько выберут. Милли Дорсет проведет кампанию в твою поддержку: «Голосуйте за Марко Санторелли, который не только женился на богатой, но и нам всем лижет задницы».

Они дошли до бальной залы розового мрамора, где оркестр играл танго. Между четырьмя французскими дверями стояли корзины с белыми гладиолусами. Двери выходили на широкую террасу, а за ней находился знаменитый фонтан «Нептун» с тридцатифутовой струей серебристой воды. В саду повсюду были развешаны японские фонарики. Изысканно одетая публика танцевала, переходя из зала на террасу.

Марко все это просто пьянило, и, выбросив из головы слова Ванессы, он поискал глазами Селию Бартлейт, разведенную красавицу, с которой у него был роман.

— Потанцуем танго? — спросил он Ванессу. — Или ты желаешь забраться на какой-нибудь ящик и произнести речь?

— Я ненавижу танго.

Он посмотрел на нее.

— Ты ненавидишь все, — сказал он. — Почему бы для разнообразия тебе не попробовать что-нибудь полюбить?

— А что тут любить?

И она пошла от него в сторону.

— Куда ты пошла?

— В бар.

— Ван, будь осторожна…

— Заткнись.

Она прошла мимо стоявших дам в плюмажах и тиарах, неумолкаемо сплетничавших о всех, кого они видели. Белый бар был расположен среди пальм. Марко какое-то время наблюдал за ней, ловя себя на мысли, что хотел бы убить ее, а затем увидел входившую в зал Селию Бартлейт. В Селии было все, чего недоставало Ванессе: элегантность, женственность и немного глупости. Ванесса превратила свой брак в непрекращающуюся войну, а Селия пригрела своего красивого итальянского любовника. Ванесса изгнала Марко из своей спальни, а Селия с большим удовольствием впустила его в свою.

Марко подошел к ней.

— Потанцуем, — предложил он, положив руку ей на талию и введя ее в круг танцующих.

— Ты чем-то расстроен? — сказала Селия, на которой было сногсшибательное серебряное платье. — Ванесса опять что-то натворила?

— Ванесса, — сказал Марко, — это непрекращающаяся боль в…

— В заднице, — выпалила она.

— В заднице, — согласился Марко.

И они пошли танцевать дальше.



— Вам следует поговорить с Ванессой о ее туалетах, — сказала герцогиня Дорсет, когда Марко часом позже танцевал с ней вальс. — Вы одеты так дорого и элегантно, но Ванесса — это какой-то кошмар.

— Она мало обращает внимания на одежду.

— Вы становитесь заметным человеком, и ваша жена должна одеваться соответственно, должна. Я собираюсь поговорить с Мод — у нее такой изысканный вкус. Может, вы оба, сумели бы как-то переубедить Ванессу… Ее слова прервал крик из бара.

— Что там?..

Они перестали танцевать. Еще крик. Оркестр умолк, танцующие остановились, по зале пополз шепот. Марко рванул через толпу, Милли Дорсет — за ним. Он вбежал в бар и увидел, как его жена поливала из бутылки шампанского двух пьяненьких юных дебютантов. Ванесса заливалась от хохота.

— Черт с тобой, — пробормотал Марко, поспешив к ней и схватив ее за руку. — Дай мне бутылку!

Он вырвал у нее из рук бутылку и передал ее одному из стоявших рядом барменов. Ванесса, повернувшись к столпившимся в дверях гостям, крикнула:

— Merde! Vous etes tous merde![29]

Послышались вызванные шоком возгласы, поскольку все присутствующие достаточно хорошо знали французский, чтобы понять. Марко не знал французского, но итальянское «MERDA» было похоже, чтобы он понял смысл ее слов. Одной рукой он схватил Ванессу, а другой заткнул ей рот. И тут она так сильно укусила его за руку, что он отдернул руку, на которой показалась кровь. Ванесса пошла в атаку второй раз, крича:

— Newport c\'est de la merde! Les riches sont de la merde! Et mon mari, c\'est la plus grande merde du monde![30]

Ее муж, которого она только что назвала «самым большим дерьмом в мире», больше не мог терпеть. Он подошел к Ванессе и влепил ей пощечину. Она упала на четвереньки.

Окружающие вздохнули и захлопали.



Марко отвел ее в свою машину, положил на заднее сидение и отвез на Стоун Брук Фарм, где поднял ее наверх и положил в постель. Когда он спустился вниз, Фиппс с Мод только входили в дом.

— Ну, — сказала Мод, — по крайней мере, Ванесса больше не будет утруждать себя столь ненавистными ей приемами в Ньюпорте. Она не получит больше ни одного приглашения.

— По-моему, в Коннектикуте есть клиника, где могли бы заняться ее лечением? — спросил Марко.

— Да, — ответил Фиппс. — В Сильвер Лейк, недалеко от Дарьена. Один мой кузен был одним из первых ее пациентов. И ему помогли там. С тех пор он не берет в рот ни капли.

— Я хочу позвонить им завтра утром. Мне кажется, Ван нужна медицинская помощь.



Когда Ванесса проснулась на следующее утро, у нее началось сильнейшее похмелье, а ее опухшая челюсть была сине-лилового цвета. Со стонами она уселась на постели.

— Дать таблетку? — спросил Марко, стоя в изголовье ее постели.

Она посмотрела на него туманным взором.

— В чем дело?

— Тебе это знать не обязательно. Дать таблетку?

— Да.

Он вышел в ванную комнату, достал из ящика таблетки и принес ей. Она выпила и снова упала на подушки. Марко сел рядом.

— Почему ты всегда оскорбляешь меня? — спросил он. — Ты что, меня ненавидишь?

Она, отвернувшись от него, уставилась в окно. Стояло ясное солнечное утро.

— Не знаю, — тяжело проговорила она. — Что я делала вчера вечером?

— Ты вела себя, как последняя идиотка. И мне пришлось стукнуть тебя, чтобы заставить тебя замолчать.

— Поэтому у меня так болит скула?

— Да. Если я провалюсь, как политик, то сделаю карьеру в боксе, — он помолчал. — Нам надо что-то делать с этим, Ван.

Она повернулась к нему.

— Делать с чем? Ты не любишь меня. Думаешь, я такая уж идиотка? Почему ты не признаешь, что женился на мне из-за денег?

— Хорошо, я признаюсь: я женился на тебе из-за денег. А за что еще можно на тебе жениться? Ты — надутая, испорченная, злая, ты не любишь заниматься любовью… — он помолчал. — Хочешь получить развод?

Она вздохнула.

— Нет, — сказала она. — Нам надо думать о Фрэнке… Не знаю. Я такая ничтожная…

— Почему?

— Не знаю! Во мне двадцать восемь разных Ванесс, и я не знаю, какая из них настоящая. Думаю, поэтому меня так тянет выпить…

Она начала всхлипывать. Он обнял ее, чтобы успокоить. Чем больше он воевал с ней, тем больше жалел ее, чувствуя вину за то, как хладнокровно он вмешался в ее судьбу из-за ее богатства.

— Хорошо, — сказал он. — Мы можем сделать следующее. Я поговорю с доктором Конрадом, который возглавляет клинику недалеко от Дарьена. Может, ты поедешь туда на несколько недель, чтобы привести себя в порядок?

— Да, — вздохнув, ответила она.

— Тогда сегодня я отвезу тебя. У тебя хватит сил, чтобы одеться.

— Надеюсь… Марко, ты хоть немного любишь меня?

— Только не вчера вечером. Вчера вечером я ненавидел тебя, — сказал он.

Она выпрямилась. Ее глаза были красными от слез и выпитого накануне.

— А когда-нибудь ты любил меня хоть немного?

Он посмотрел на нее ледяным взглядом.

— Хочешь правду?

— Да, я уже устала от лжи.

— Нет, я никогда не любил тебя. Я был влюблен в ирландскую девушку, с которой познакомился на пароходе, когда плыл сюда, в Америку. Не смешно ли это? Вот я здесь: женатый на тебе, притащивший тебя вчера домой с бала у герцогини Дорсет — и до сих пор еще влюбленный в девушку, с которой я встретился на пароходе? В слепую девушку. Я променял слепую девушку, которая была влюблена в меня, на женитьбу на тебе.

— Из-за денег?

— Да, из-за денег, — его голос стал жестким. — Ты романтизируешь трущобы, потому что ты никогда там не была. А я там был, и могу сказать тебе — это страшно, быть бедным в Америке. Но я заплатил цену — высокую цену — чтобы выбраться из трущоб. И ценой была ты, Ванесса. И эта без счастья и любви женитьба на тебе. Все в порядке, я готов платить и сейчас, я готов сделать все, чтобы не разрушать наш брак. Но, по крайней мере, мы определим свои позиции. Я прав?

Она усмехнулась.

— Самое забавное в том, что все любят тебя, и все они ненавидят меня. А ты — настоящий подонок! — она ударила его по лицу. — Это — за вчерашнюю ночь. И за все ночи нашего фальшивого брака!

Он встал с постели.

— Я пришлю горничную упаковать твои вещи, — сказал он и направился к двери.

— Ты был бы рад избавиться от меня. Не так ли? — закричала она. — Ты был бы рад запереть меня в какой-нибудь клинике, а ключи выбросить как можно дальше. Потому что теперь я стою у тебя на пути. Я не стояла у тебя на пути пять лет назад, когда тебе были нужны мои деньги, но теперь я стала неудобной. Верно? Бедный Марко, он такой замечательный, но его жена, эта ужасная спившаяся жена! А может, я поэтому и пью: чтобы заставить тебя помучиться.

Стоя в дверях, он поднял на нее глаза.

— Знаешь, — сказал он, — вчера вечером я, правда, хотел тебя убить.

— Тогда почему ты не сделал этого? Я бы тоже этого хотела. Лучше бы я была мертвой, чем такой, как сейчас!

Она снова начала всхлипывать. Он еще раз посмотрел на нее и вышел из комнаты.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Образование «Женского Христианского Комитета Трезвенников» стало ответом в национальном масштабе на широко распространившееся в 1916 году в Америке повальное пьянство, и этот комитет стал направляющей силой движения за запрещение спиртного. «Сильвер Лейк» был в этом деле куда более частным случаем и куда более сдержанным ответом на распространенный порок алкоголизма среди высших слоев общества. Это был большой дом в новоанглийском стиле, типа фермерского, расположенный на вершине холма. Пациенты в шутку прозвали его «Кофейный домик». Он стоял прямо у Серебряного озера и был рассчитан на двадцать пациентов, не более. Атмосфера царила расслабляющая, а суть лечения сводилась к тому, что пациентов на достаточно долгое время изолировали от алкоголя, чтобы они отвыкли и физически окрепли.

Утром Ванесса проснулась в обставленной хорошей мебелью комнате и сразу почувствовала себя лучше, потому что не было неприятного ощущения похмелья. Она помылась, оделась и спустилась вниз к завтраку. В большой с низким потолком столовой стояли четыре круглых стола, за каждым размещалось по пять человек. Ванессу посадили между брокером с Уолл-стрит, у которого ежедневная бутылка виски в конце концов разрушила его брак, его печень и его бизнес, и издателем газеты из Хартфорда, который оскандалил свою семью и друзей тем, что написал в чашу для пунша во время танцев в загородном клубе. Они отнеслись к ней с дружеским участием, обслуживающий персонал тоже был весьма дружелюбен, еда была вкусная, и от всего этого Ванесса ощутила радость, как вдруг заметила пристально рассматривавшую ее поразительно красивую брюнетку, которая сидела за соседним столиком.

Взгляд был настолько настойчивым, что Ванесса почувствовала неловкость. Она чуть улыбнулась незнакомке, но продолжала ощущать на себе ее взгляд.

После завтрака Ванесса вышла из дома, чтобы прогуляться к озеру. На поляне росли ели и сосны и, хотя было жарко, с озера веяло ветерком, что делало летнее утро весьма приятным. Пчелы и жуки вовсю работали, и ей удалось даже заметить ленту змеи, спавшей на камне на солнышке. Ее любовь к животным и природе дополнили ощущение мира и спокойствия, и ее бунтующая натура почувствовала умиротворение.

У самого озера под сосной стояла скамейка. Она села на нее и стала смотреть на воду. Так прошло минут пять, вдруг за ее спиной раздался низкий голос:

— Вы не возражаете, если я присоединюсь к вам?

Удивленная Ванесса оглянулась и увидела смотревшую на нее за завтраком брюнетку. Она была высокая, изящная и потрясающе красивая, с белоснежной кожей и чарующими глазами. Ее темные волосы были завязаны узлом на затылке, а легкие локоны обрамляли лицо. Она пользовалась помадой, чего Ванесса никогда не делала. На ней было светлое платье без рукавов, и на каждом запястье браслет из слоновой кости. У Ванессы не было вкуса, но, увидев эту женщину, она сумела оценить ее вкус, который у нее был совершенно особенный.

— Пожалуйста, — сказала Ванесса.

— Меня зовут Уна Марбери, — сказала женщина, садясь на скамейку. — Некоторые пациенты здесь пользуются чужими именами, но мое — это настоящее имя.

— А мое — Ванесса Санторелли. Оно тоже настоящее.

— О, вы не похожи на итальянку.

— Я не итальянка. У меня муж — итальянец.

— Да? Вы замужем? — она взглянула на левую руку Ванессы и заметила кольцо. — Я здесь из-за джина. А вы?

Ванесса улыбнулась.

— Алкоголь. Всех видов.

— Вы что-то натворили?

— Должно быть. Никто не хочет говорить об этом.

— А я люблю что-нибудь вытворить. Например, я люблю на вечеринках сбрасывать с себя одежду.

— Всю одежду?

— Ну, дорогая, мало кого заинтересует, если вы снимете только туфли. Я в душе несостоявшийся нудист.

— Вы не похожи на несостоявшегося человека.

— У меня есть приятельница, она актриса, и она утверждает, что может заниматься любовью только при открытых дверях. Она говорит, что, если ее никто не видит, то у нее внутри ничего даже не шелохнется.

Ванесса выглядела обескураженной.

— Но это неприлично.

Уна улыбнулась:

— Правда? У меня столько неприличных друзей. И я боготворю их.

— А где вы живете?

— В Гринвич Виллидж. Я — владелица художественного салона. О, я принадлежу к богеме, моя дорогая. К сердцу богемы. Моя семья не общается со мной годы. Слава Богу. Они такие скучные. Отец до сих пор голосует за республиканцев. Он души не чает в этом идиоте, сенаторе Огдене. Можете себе представить?

Ванесса вздрогнула.

— Я рассмешила вас, дорогая?

— Этот идиот, сенатор Огден, — мой отец.

— О, вы сделали ужасную социальную ошибку. Надеюсь, вы не разделяете его политических взглядов?

— Нет. Я — социалистка.

— Как это мило, дорогая. И я тоже. Нам будет о чем поговорить. Это место ужасно нудное.

Ванесса была в восторге.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Второе десятилетие двадцатого века было «золотым периодом» американского радикализма, а центром радикалов был Гринвич Виллидж. В политической литературе возвеличивали рабочего человека и обрушивались на буржуазию и капиталистических «эксплуататоров», провозглашали свободную любовь и поддерживали священный огонь на алтаре марксизма. Тот факт, что большинство интеллектуалов, писавших и читавших подобные публикации, никогда в жизни не бывали ни в шахте, ни на фабрике, и на самом деле считали рабочих абсолютными невеждами, не имел никакого значения. На Гринвич Виллидж имел значение только бунт — бунт в искусстве против реализма, бунт в литературе против сюжета, в музыке против гармонии и, наконец, в сексе против брака. Представители богемы в основном были выходцами из среднего класса. Джон Рид только окончил Гарвард. Многим из них суждено было испытать горькие разочарования. Так, Макс Ист Ман, проповедник нудизма, к концу жизни стал правым экстремистом. Но в 1916 году коммунизм еще являлся невостребованным идеалом, а молодежь искала в богемной жизни острых ощущений.

Джоны Риды и Уны Марбери из Гринвич Виллидж стремились к саморекламе — им необходимо было, чтобы их слышали и видели. Но была и совсем другая Гринвич Виллидж, заселенная бедняками, главным образом итальянцами, которые вели унылую, монотонную жизнь — занимались стиркой белья, ходили в ближайшую овощную лавку или в мастерскую по починке обуви. Это была Гринвич Виллидж булочников, каменщиков, владельцев похоронных бюро и ресторанчиков. И именно здесь были голоса, за которыми охотился Марко.

Когда он был объявлен кандидатом в члены Конгресса, интеллектуалы Гринвич Виллидж отнеслись к этому с безразличием (какое им дело до местных политиков, когда они намерены изменить весь мир), а иногда с долей сарказма отпускали замечания о том, что он просто слепое орудие в руках своего богатого тестя. Однако, среди итальянцев весть, что один из них, такой же парень, как они сами, пытается добиться возможности представлять их в Конгрессе, распространилась очень быстро. И большинство итальянцев восприняли это с воодушевлением. А то, что итальянскому иммигранту удалось жениться на самой богатой девушке в Америке, давало мужчинам повод становиться преисполненными мужской гордости за всех итальянцев мужчин и отпускать бесчисленные шуточки относительно возможных размеров пениса Марко. А итальянские женщины, не имевшие права голоса, бросали влюбленные взгляды на его фотографию на листовках, которые стали появляться в Гринвич Виллидж, и хором вздыхали: «Bellissimo»[31]. Поначалу это выглядело так, будто Марко разворошил муравейник.

Получив финансовую поддержку от Фиппса, Марко снял небольшой трехэтажный федеральной дом на улочке Джоунс, между Бликер и Западной Четвертой улицей, и обосновался со своей штаб-квартирой на первых двух этажах, превратив третий этаж во pied-a-terr[32]e, которое давало ему необходимое пристанище в этом районе. Он взял напрокат все необходимое оборудование для офиса, столы и пишущие машинки, нанял трех девушек-американок итальянского происхождения в качестве секретарей, и на первом этаже устроил себе кабинет.

Но самое главное — он последовал совету Фиппса и нанял Джина Файрчайлда в качестве доверенного лица в его предвыборной кампании. Джин был лысый, худой, сорокалетний мужчина, носивший галстук-бабочку и рубашку без пиджака. Он постоянно курил, от чего все время кашлял, издавая звуки, похожие на трубы органа. Но Джин был знаком со всеми политиками, и первое, что он сказал Марко, было:

— Пристально следи за двумя: Майком Мерфи и Сандро Альбертини.



— Позволь рассказать тебе одну историю, — сказал Кейзи О\'Доннелл, откинувшись на спинку кресла и забросив свои длинные ноги на стол. — Девять лет тому назад бедный итальяшка приехал в каюте третьего класса в Нью-Йорк. Денег у него не было, не было образования, и он едва говорил по-английски. Что бы ты сказал? Что с ним должно было произойти?

— Ну, он мог бы стать брадобреем, — ответил Майк Мерфи, доверенное лицо Вильяма Райана в кампании по выборам его в конгрессмены.

Оба они находились в бруклинском офисе Кейзи. Утро было жаркое, и у открытого окна жужжал электрический вентилятор. Мерфи, в молодости работавший в доках, теперь, в свои тридцать восемь, позволил собственной мускулатуре расслабиться. Он сбросил темно-синий пиджак и ослабил галстук.

— Либо парикмахером, либо строителем.

— Правильно! Для девяносто девяти процентов итальяшек. Но этот не таков. Он был знаком с актрисой, мисс Чертериз. Она приезжает в Нью-Йорк со спектаклем. Итальяшка молод и хорош собой. И вдруг он начинает носить костюмы от «Братьев Брукс» и покупает себе два грузовика. И что ты скажешь, что произошло теперь?

Майк Мерфи, казалось, очень заинтересовался.

— Я бы сказал, что он спал с мисс Чартериз. Мы говорим о Санторелли?

— О ком же еще? Дальше история продолжается. Мисс Чартериз выходит замуж за сенатора Огдена. Затем совершенно неожиданно сенатор начинает проявлять интерес к нашему бедному итальяшке и отправляет его учиться в частную школу, оплачивая все его расходы. Почему?

Тонкие губы Майка Мерфи растянулись в хищной улыбке.

— Здесь две возможности — либо Санторелли шантажировал его тем, что был дружком его жены, либо он до сих пор все еще крутит с женой сенатора, и она хочет дать ему образование, чтобы он не шокировал общество в ее присутствии.

— Любой из этих вариантов возможен, и ты прекрасно в этом разбираешься. Противно попахивает скандалом, верно? Ну, дальше ты сам прекрасно знаешь всю историю. Санторелли женится на богатой дочке и теперь собирается баллотироваться против Билла Райана. Надеюсь, я не должен разжевывать, что должно быть в предвыборных выступлениях Билла? Нам следует выставить его на посмешище.

Майк Мерфи вытер со лба пот.

— Нет, Билл не должен так атаковать его. Мы ведь не можем это доказать, а значит, это вызовет ответный огонь итальянских избирателей. Итальяшки ведь обожают своих парней, которые чисто мужскими способностями пробиваются наверх. Но слушок, Кейзи, мы пустим, не беспокойся.

Кейзи сбросил ноги со стола и поднялся.

— Этот клоун Санторелли обманул и бросил мою племянницу ради женитьбы на дочери Огдена, — произнес он тихо. — И я хочу, чтобы Билли не просто победил его. Я хочу, чтобы он похоронил его.

— У нас есть масса возможностей похоронить его.



Незадолго до полуночи в салун «Неаполитанский залив», расположенный на углу Перри-стрит и Седьмой авеню вошли четверо. Маленький бар уже собирался закрываться. Последние посетители допивали по последнему стаканчику пива.

— Эй, Гвидо, — улыбнулся Майк Мерфи, подойдя к стойке бара, где толстый бармен вытирал стаканы. — Как дела?

Гвидо Мартинелли пожал плечами.

— Ничего-а, Майк. Ничего-а.

Майк оглядел бар. Четыре предвыборные листовки Марко были развешаны по стенам. Три спутника Майка подошли к нему.

— Мы доставим тебе пиво утром, Гвидо.

Майк также был вице-президентом компании по грузоперевозкам Кейзи О\'Доннелла.

— Какое пиво? Я не заказывал пива.

Майк повернулся к своим спутника. Те подошли к сидевшим за столиками и сказали:

— Мы закрываемся.

— Что вы хотите сказать «Мы закрываемся»? — воскликнул Гвидо. — Эй, что здесь происходит? Я здесь хозяин!

— Заткнись, — прорычал Майк.

Когда посетителей выпроводили, спутники Майка закрыли дверь и задернули шторы. Гвидо сразу взмок.

— Что происходит, Майк? — прошептал он. — Я хороший клиент. Я никогда не создавал тебе проблем. В чем дело?

— Мистер О\'Доннелл считает, что ты покупаешь недостаточно пива, Гвидо, — сказал Майк, взяв из тарелочки на стойке бара несколько зернышек поп-корна и закинув их себе в рот. — В прошлом месяце мы поставили тебе всего два бочонка. Это недостаточный бизнес, Гвидо.

— Но мои посетители не пьют много пива. Ты ведь знаешь — они итальянцы, они пьют вино.

— Да, но мы не поставляем вино — мы поставляем пиво. Поэтому завтра утром мы привезем тебе пиво.

Гвидо в отчаянии заломил руки.

— Вы не можете сделать этого со мной! — воскликнул он.

— Не могу?

Майк сделал знак своим головорезам. Один из них прыгнул за стойку бара и смел всю полку со стаканами на пол, где они разбились вдребезги.

— Берешь пиво?

— Это непорядочно, — простонал он.

— Заткнись, толстяк. Мы не хотим разбивать здесь что-нибудь еще. Берешь?

— Конечно, беру. Я не хочу проблем, Майк. Я беру, — простонал он опять.

— Отлично. И еще: нам не нравится твой политик, — он указал на предвыборные плакаты.

Трое мужчин быстро сорвали их со стен.

— Но это мой кандидат! — закричал Гвидо. — Он такой же итальянец, как и я.

— Он итальяшка и бездельник, как и ты. Завтра утром вместе с пивом мы привезем предвыборные листовки Билла Райана. Понятно? И тогда у нас с тобой не будет проблем. Capishe[33]?

Гвидо кивнул.

— Отлично. Buona sera[34]. Пошли, ребята.

Они вышли из салуна. Гвидо, печально тряся головой, начал собирать разбитые стаканы.

— Bastardi[35], — прошептал он.



Клуб «Голубой грот» на Томпсон-стрит вряд ли можно было считать борделем, соответствовавшем по классу Гринвич Виллидж, но, будучи доступным, пользовался популярностью среди итальянцев. Внизу был бар с четырьмя автоматами, а по стенам кругом стояли деревянные скамейки, на которых «Джоны» сидели, потягивая спиртное и разглядывая девиц, ходивших, как на параде, по кругу в самых разнообразных вариантах одежды — одни в детских платьицах с бантами маленьких девочек в волосах и с бантами на туфлях, на других вообще не было ничего, кроме кружевного черного нижнего белья и черных чулок-сеточек. Среди девушек были и итальянки, и канадки, и какие-то южанки. Виляя бедрами, они повторяли бессмертные фразы, вроде таких как: «Хочешь получить удовольствие, миленький?» «Я умею делать это по-французски, малыш. Тебе понравится» или «Я могу и спереди и сзади, мальчик. Выбор твой. Но ртом на три бакса дороже».

Те «Джоны», которые выбрали девочку, поднимались с ней наверх. Там в холле за небольшим столиком сидела миссис Косматани. После того, как клиент уплачивал деньги, она вручала полотенце и металлический номерок девушке. Самый дешевый способ, без всяких ухищрений, стоил два доллара. Затем по коридору они шли в отведенную для них комнату. Это была крохотная клетушка, в которой стояла одна кровать. Миссис Косматани усиливала романтичность обстановки постоянно повторяющимися: «Номер восьмой — закончили. Номер девятый — закончили. Клиенты дожидаются, не занимайте всю ночь».

В два часа ночи в клуб «Голубой грот» зашел хорошо одетый мужчина в верблюжьем пальто в сопровождении бывшего борца-призера по имени Паоло. Мужчина подошел к стойке бара, и к нему тут же поспешил бармен.

— Как дела? — спросил Сандро Альбертини.

— Прекрасно! Замечательный вечер, мистер Альбертини.

— Что у тебя для меня?

— Давайте поднимемся наверх, мистер Альбертини.

Бармен поспешил к кассе, открыл ее, достал оттуда конверт и быстро вернулся.

— Это вам, сэр, — сказал он, протягивая ему конверт.

Альбертини положил конверт в карман и взглянул на часы.

— Здесь должен быть мистер Мерфи, — сказал он.

— Он здесь, мистер Альбертини. Он ожидает вас в задней комнате. Я угостил его пивом. А вам принести стакан молока?

— Да. Пришли туда. Пошли, Паоло.

Они спустились вниз и каким-то длинным и узким коридором прошли в маленькую плохо освещенную комнатку с круглым покрытым зеленым сукном покерным столом в центре. За столом с сигарой в зубах и стаканом пива в руке сидел Майк Мерфи. Он вскочил и протянул руку.

— Рад видеть тебя, Альбертини, — сказал он, улыбаясь.

— Заткнись, — ответил тот, игнорируя протянутую руку. — В чем дело?

Когда Паоло закрыл дверь, Майк сел.

— Выборы, — сказал он, делая затяжку. — Нам не нравится итальянский кандидат.

— Кому «нам»? Райану? О\'Доннеллу?

Майк кивнул.

— Слышал, ты занимаешься шантажом некоторых владельцев салунов, — проговорил Альбертини. — Это мелочь, но мне она не нравится.

— Мы договоримся. Ты можешь убрать итальянского кандидата?

— Может быть. А что мне от этого будет?

— То, что полицейские года два будут смотреть на все, что ты делаешь, сквозь пальцы.

Раздался стук в дверь. Паоло открыл. Бармен принес стакан молока на подносе. Паоло взял поднос, закрыл дверь и поставил его на покерный стол. Альбертини сделал глоток.

— Этого мало, — сказал он.

— И десять штук.

Альбертини сделал еще глоток, затем встал.

— Я подумаю, — сказал он.

— Нам нужен скорый ответ.

— Вы получите ответ тогда, когда я буду готов его дать. Пошли, Паоло.

Они вышли из комнаты.

Майк Мерфи сделал еще одну затяжку, затем встал и кинул сигару в стакан с молоком.



Марко диктовал письмо одной из своих секретарш, когда мужчина в верблюжьем пальто вошел в здание штаб-квартиры на Джонс-стрит. Марко помнил Сандро Альбертини, но мелкий ростовщик, поднявшийся до главы криминального бизнеса Гринвич Виллидж, казалось, не вспомнил Марко. Но он узнал кандидата по листовкам и подошел прямо к нему.

Когда ему это было надо, Альбертини мог быть любезным. Он улыбнулся и протянул руку.

— Мистер Санторелли? — спросил он. — Меня зовут Сандро Альбертини. Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

Марко уставился на человека, который много лет назад приказал привязать его к горячему радиатору. Затем он пожал его руку.

— Почему бы и нет? Пройдемте ко мне.

Они вошли в небольшую комнату. Хотя в кабинете было тепло Альбертини не снял пальто. Марко закрыл дверь, предложил ему стул, и сам сел за стол.

— Может, вы знаете, кто я, — сказал Альбертини.

— Знаю.

— Хорошо. Тогда я перейду сразу к делу. Я бы хотел помочь вам победить на выборах.

— Почему? Потому что я итальянец?

— Вы можете быть сербо-хорватом, меня это не волнует, и даже проклятым турком. Я хочу помочь вам с голосами итальянцев, потому что ваш тесть имеет гораздо больше власти, чем Кейзи О\'Доннелл, и он тратит в неделю больше денег, чем Кейзи увидит за всю свою жизнь.

— Я смотрю, вы — идеалист.

— Что?

— Ничего. Мне не нужна ваша помощь, Альбертини. Думаю, что все итальянские избиратели и так на моей стороне.

— Может — да, а может — и нет. Многое может произойти до ноября. Я могу Вам гарантировать голоса итальянских избирателей. Давайте сформулируем это следующим образом: я буду вашим страховым обществом.

— И сколько будет стоить эта страховка?

— Двадцать пять тысяч наличными. Это сумма, которую ваш тесть платит в месяц за отопление.

— Интересно. А если я скажу нет?

— Ваши соперники сделали мне подобное предложение. Если вы скажете нет, я соглашусь на их условия.

— А какие гарантии у меня будут, что вы не возьмете мои деньги и их? Я знаю, что Билл Райан улаживает ваши дела с полицией, так что вам выгодно сохранять положение таким, какое оно есть сейчас. Я не простачок, Альбертини.

Альбертини удивился, что Марко разгадал его игру: он предполагал, что молодой кандидат — всего лишь пешка в игре Огдена, но тот старается скрывать это.

— Спросите любого в Гринвич Виллидж: мое слово — это гарантия.

Марко рассмеялся.

— Бог мой, и вы имеете наглость утверждать это. Вы ведь не помните меня, не так ли?

Он снял пиджак.

— А почему я должен вас помнить?

— Мы встречались раньше, много лет назад. Я только прибыл в Америку и пытался занять денег — и я пришел к вам. Вы ссудили мне двести долларов на покупку грузовика, а когда я разбил его, вы приказали на полчаса привязать меня к горячему радиатору.

Он закатал рукава.

— Видите эти шрамы? Это — сувениры на память. Тот радиатор — это было очень больно, Альбертини, но, даже если бы у меня не остался долг вам за тот случай, и так я не стал бы платить вам в вашей грязной игре. И я скажу вам больше: если я выиграю эти выборы, я заставлю полицейских растоптать вас вместе с вашими притонами, рэкетом, грабительскими займами — весь ваш вонючий бизнес. Вы слишком долго сосали соки из бедных итальянцев, и, если я выиграю, вашему бизнесу придет конец.

Альбертини улыбнулся.

— Хорошая речь, Санторелли — настоящая разгромная политическая речь, — он встал. — Когда я расправлюсь с вами, вы будете мечтать вновь оказаться на том радиаторе.

Он вышел из кабинета. Марко сел и позвонил своему тестю в Нью-Йорк.

— Только что приходил Сандро Альбертини, — сказал он Фиппсу. — Он пытался заставить меня заплатить ему двадцать пять тысяч долларов за голоса итальянцев. Я послал его к черту. Это было глупо?

— Нет, это было отлично, — сказал Фиппс без тени сомнения. — Тебе не нужны подонки, типа Альбертини. Но не удивлюсь, если он затеет какое-нибудь грязное дело. Думаю, тебе стоит обзавестись телохранителем.

— Я не хочу телохранителя.

— Альбертини может пойти на все.

— Знаю, но он не запугает меня.

— Это смело, Марко, но не очень разумно. Почему бы тебе, по крайней мере, не купить пистолет? Повторяю, Альбертини опасен, а тебе надо защитить себя.

Марко вспомнил радиатор.

— Хорошо, — неохотно сказал он. — Я куплю пистолет.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

— Скажешь ты мне, наконец, что, черт возьми, происходит? — прошептал Джин. — У меня достаточно хлопот с твоими выборами, чтобы ты тут при мне еще и спятил.

Марко все еще смотрел на Джорджи. И пока она не вошла в дом Бриджит, он не заговорил.

— Это племянница Кейзи О\'Доннелла.

— Брось разыгрывать меня! А она, что, слепая?

— Да.

— А какая красавица! Ты знаком с ней?

— Был когда-то.

— А почему же ты не поздоровался с ней?

Марко на мгновение закрыл глаза.

— Я бы всем сердцем желал, чтобы у меня хватило на это смелости.

Затем он открыл глаза:

— Пошли.