Посуда вся вымыта, и он сел за стол напротив жены.

Хелен улыбнулась ему одной из своих самых обольстительных улыбок:

— Пойдем спать, милый.

— Не понравилось?

— Поговорим в постели.

— Черт возьми, Хелен! — возмутился он. — Первый раз за все это время мне удалось что-то написать. Я хочу знать твое мнение!

Она закусила губу и сняла очки, красный карандаш не оставил в тексте ни одной помарки.

— Я люблю тебя… — произнесла она.

— Хорошо, хорошо, — нетерпеливо перебил он. — Я тоже тебя люблю. Но трахаться, извини, мы можем в любое время. Как тебе мой рассказ?!

И Хелен сразу же успокоилась, ощутив, что каким-то непостижимым образом муж освободил ее от всех обязательств.

«По крайней мере, я сделала все», — подумала она, чувствуя огромное облегчение.

— Чертов рассказ, — сказала Хелен. — Да, он мне не нравится. И обсуждать его я сейчас не хочу. Но мои желания для тебя не существуют, это ясно. Ты, как маленький мальчик за обеденным столом. Все ему подай первому.

— Значит, не понравился? — повторил вопрос Гарп.

— Вообще-то, неплохо. Но ведь он, в сущности, ни о чем. Если это всего лишь разминка, то мне очень интересно — перед чем именно? Ты ведь и сам понимаешь, этот рассказ — пустячок. Для тебя свалять такой рассказ — раз плюнуть.

— Но ведь он смешной, разве нет?

— Да, смешной, — согласилась Хелен. — Как всякая шутка. Коротенький анекдотец. Но о чем он? Что это? Пародия на самого себя? Ты еще не стар и не так много написал, рано еще высмеивать самого себя. Это для своего личного пользования, что-то вроде самооправдания. И если уж говорить откровенно, ты это написал только о самом себе. Да, миленькая вещица!

— Какое нахальство! — взорвался Гарп. — «Миленькая»?!

— Ты же сам постоянно говоришь о писателях, которые хорошо пишут, а сказать им нечего. А это, по-твоему, что? Во всяком случае, до «Грильпарцера» далеко. Не то что одной пятой, а и одной десятой его не стоит!

— «Грильпарцер» — моя первая крупная вещь. Этот рассказ совсем в ином духе. Просто другая проза.

— Да уж, одна — о чем-то, а другая — ни о чем! — парировала Хелен. — Одна о людях, другая — о тебе самом. В одной — тайна и совершенство, в другой — игра ума.

Когда Хелен выступала в роли критика, остановить ее бывало нелегко.

— Сравнивать их нельзя — вставил Гарп. — Конечно, я понимаю, эта вещь менее значительна.

— Тогда давай больше не будем о ней говорить, — сказала Хелен.

Гарп с минуту дулся:

— Но тебе не понравилось и «Второе дыхание рогоносца». Не уверен, что тебе по душе придется и следующий роман.

— Следующий? Ты начал писать новую вещь?

Гарп опять надулся.

Хелен сейчас ненавидела его — как он может вытворять такое, провоцировать к себе ненависть, но она желала его — что поделать, она его любит.

— Пожалуйста, — снова попросила Хелен, — пойдем спать!

Но Гарп вдруг увидел возможность немного помучить ее в отместку и выложить пусть не всю, но хоть частицу правды. И он глянул на Хелен загоревшимся взглядом.

— Давай перестанем спорить! — взмолилась Хелен. — Идем наверх!

— Так ты считаешь, что «Грильпарцер» — моя лучшая вещь? — Гарп знал, что она думает о втором романе. Да, «Промедление» ей нравится, но первое произведение — всегда первое. Для нее «Грильпарцер» — лучшее из всего, что он написал.

— Да. Из всего написанного до сих пор — лучшая, — как можно мягче сказала она. — Ты прекрасный писатель. И знаешь, что я в этом убеждена.

— Выходит, — ехидно заключил Гарп, — я просто не могу реализовать свои возможности?

— Еще реализуешь! — сказала она, и в ее голосе все глуше звучала нежность.

Какое-то время они в упор глядели друг на друга. Хелен первой отвела глаза. Гарп встал и пошел наверх.

— Так ты идешь? — спросил он, не оборачиваясь.

Она видела только его спину; его намерения были ей непонятны, его чувства скрыты от нее; скрыты или поглощены его треклятой работой?

— Будешь еще что-то читать? — повернулся Гарп.

— Нет, с чтением пока все.

Гарп пошел дальше.

Когда Хелен легла, он уже спал; если бы он хоть немного думал о ней, разве бы он заснул, в отчаянии подумала Хелен. А Гарпа беспокоило сразу столько вещей, что он был в полной растерянности. Оттого и уснул. Думай он о чем-нибудь одном, он бы еще бодрствовал. И тогда многое в дальнейшем сложилось бы по-иному.

Но сейчас все сложилось именно так. Сидя на кровати рядом со спящим на спине мужем, она смотрела на его лицо с такой нежностью, какую, думала она, сердце не выдержит. Вот он зашевелился: на простыне внизу обозначился холмик. Значит, во сне он ждет ее прихода еще сильнее, чем наяву. Откинув простыню, она нежно прижалась губами к его мужской плоти… Гарп проснулся с удивленным и виноватым видом — казалось, он никак не может понять, где он и с кем. Хелен, напротив, не чувствовала себя виноватой, ей было грустно. Позже Гарп решит — очень похоже, что Хелен поняла: во сне он видел не ее, а миссис Ральф.

Когда Гарп вышел из ванной, Хелен спала. Заснула она тотчас же. Чувство вины отпустило ее — она вольна была видеть любые сны. Лежа с ней рядом, Гарп еще долго любовался удивительно чистым выражением на лице жены, пока ее не разбудили дети.

13. Простуды Уолта

Когда Уолт простужался, Гарп плохо спал по ночам. Просыпался, шел к мальчику, прижимался к его теплой щеке, целовал, словно хотел взять себе его болезнь и тем избавить от нее сына. Будь его воля, он бы и дышал за него.

— Господи, — говорила ему Хелен. — Это же всего-навсего простуда. Данкен в пять лет всю зиму ходил с насморком и кашлем.

Данкену скоро исполнялось одиннадцать, и он, похоже, с простудами расстался. Уолт же без конца болел; не вылежится как следует и опять болеет. Когда же пришел март с дождями и слякотью, организм Уолта совсем потерял сопротивляемость. По ночам он захлебывался кашлем, не дававшим заснуть ему самому и Гарпу. Вслушиваясь в дыхание мальчика, Гарп иногда засыпал рядом, но скоро испуганно вскакивал, не слыша биения его сердца; а это малыш отталкивал тяжелую голову отца, стараясь устроиться поудобнее.

И врач и Хелен твердили Гарпу — это простой кашель. Но каждую ночь неровное дыхание Уолта пугало его, мешая спать. К когда за полночь раздавался звонок Роберты, сна у него уже ни в одном глазу не было. Эти внезапные вторжения могучей мисс Малдун больше не путали его, он к ним привык. Но Хелен ночные бдения Гарпа раздражали.

— Если бы ты сел писать, то спал бы всю ночь без просыпу, — говорила она. Хелен была уверена: спать ему мешает избыток воображения. Гарп знал: если воображение слишком буйствует не на листках бумаги, а в жизни, значит, он недостаточно работает за письменным столом. Взять хотя бы сны. Гарпу часто стали сниться кошмары, где жертвами были его дети. Один из таких кошмаров начался с того, что Гарп сидел дома и рассматривал одну очень непристойную фотографию в порнографическом журнале. В борцовской команде университета — Гарп иногда тренировался вместе с ними — был в ходу особый лексикон для описания подобных картинок. И, что характерно, борцы его команды в Стиринге много лет назад употребляли точно такие слова, описывая подобные художества. С тех пор изменилось только одно — порнография стала куда более доступна.

Картинка, которую Гарп рассматривал во сне, относилась к высшей категории порнографических снимков. Классифицировались они по степени откровенности изображения. Если были видны только волосы на лобке, снимок назывался «зарослью»; если был виден половой орган, опушенный волосами, картинка именовалась «бобриха»; «бобриха», естественно, ценилась выше «заросли». Если же виднелись внутренности «бобрихи», это была уже «открытая бобриха». Ну а если при этом она еще и блестела, то это был шедевр порнографии — «влажная открытая бобриха», — означавший, что женщина не только обнажена, приняла позу, но и готова.

Во сне Гарп разглядывал то, что борцы называли «влажной открытой бобрихой». Вдруг ему послышался детский плач. Он оторвался от картинки и увидел: по лестнице спускаются дети — чьи, неизвестно. Но их вели Хелен и Дженни; дети шли мимо, и он стал лихорадочно прятать от них журнал. Спавших наверху детей что-то разбудило, и вот они идут в подвал, в бомбоубежище. Тут начали рваться бомбы, посыпалась штукатурка, замигали лампочки, и на Гарпа накатил неодолимый ужас. Дети шли по двое и плакали, а Хелен и Дженни вели их в укрытие, невозмутимые, как и полагается быть медицинским сестрам. Изредка они бросали на Гарпа грустный и вместе с тем презрительный взгляд, точно это он их всех подвел и бессилен теперь помочь им.

Может, надо было следить за вражескими самолетами, а он упивался «влажной открытой бобрихой»? Как бывает во сне, он не мог понять, почему в нем так сильно чувство вины и почему у них такой обиженный вид.

Последними шли, держась за руки, Уолт и Данкен. Маленький Уолт плакал, как в ту ночь, когда его мучил кошмар и он никак не мог проснуться. «Я вижу страшный сон, — хлюпал Уолт. Взглянул на отца и почти крикнул: — Я вижу страшный сон!»

Но в этом сне Гарп не мог спасти мальчика от кошмара. Данкен обернулся к отцу. На его красивом юношеском лице застыла молчаливая мужественная покорность. Им с отцом был ведом один секрет — это не сон, и Уолту уже ничем не поможешь.

— Разбуди меня! — плакал Уолт, но длинная двойная цепочка детей уже почти скрылась в бомбоубежище. Вырываясь от Данкена (Уолт едва доставал ему до пояса), он то и дело оглядывался на отца.

Гарп не шевельнул пальцем, не сказал ни слова, не попытался сбежать по лестнице, ведущей куда-то вниз. Осыпающаяся штукатурка делала все белым. Бомбы за окном продолжали падать.

— Это сон! — крикнул он вдогонку сыну. — Это просто плохой сон!

Но Гарп знал — это неправда.

Тут Хелен толкнула его, и он проснулся.

Вероятно, Хелен боялась, что безудержное воображение Гарпа, этот мучивший его амок, устремленный сейчас на Уолта, может перекинуться на нее. И тогда неизбежно разоблачение.

Хелен была уверена, что полностью контролирует происходящее; во всяком случае — самое начало событий. Открывая дверь кабинета и застав, как всегда, перед ней чуть сутулившегося Майкла Милтона, Хелен пригласила его войти, закрыла за ним дверь и быстро поцеловала в губы, обняв его тонкую шею, так что он едва смог перевести дух, и раздвинув коленкой его ноги; от неожиданности он двинул ногой по корзинке и выронил на пол тетрадку.

— Обсуждать больше нечего, — сказала Хелен, обретая дыхание. Она быстро провела языком по его верхней губе, хотела разобраться, нравятся ли ей его усы. Решила, что нравятся, по крайней мере в эту минуту.

— Поедем к тебе, — сказала она. — Больше некуда.

— Я живу за рекой.

— Знаю. У тебя там чисто?

— Конечно. И отличный вид на реку.

— Вид меня не волнует, — сказала Хелен. — А вот чистота — да.

— Довольно чисто. Но можно сделать почище.

— И поедем на твоей машине.

— У меня нет машины, — ответил он.

— Знаю, что нет. Где-то придется взять.

Он улыбнулся; Хелен, надо признаться, застала его врасплох, но теперь он опять обрел присущую ему самоуверенность.

— Прямо сейчас? — Он прижался губами к ее шее, коснулся груди. Хелен высвободилась из его объятий.

— Возьми напрокат, — сказала она. — Мы никогда не будем ездить на моей; и никто никогда не должен видеть нас вместе — ни на улице, ни в автобусе. Если кто-нибудь узнает, все кончено. Ты понял?

Она села за стол, а он, почувствовав, что она не зовет его к себе, тоже сел, где всегда — на стул для студентов.

— Понял, — ответил он.

— Я люблю мужа и никогда не причиню ему боль, — пояснила Хелен, и Майкл Милтон сообразил — улыбаться не следует.

— Пойду за машиной сейчас же, — сказал он.

— И приберись в квартире или скажи, чтобы прибрались.

— Непременно, — ответил он. И рискнул чуть-чуть улыбнуться.

— Какую машину лучше взять?

— Мне все равно, — ответила она. — Лишь бы ездила, а не стояла вечно на ремонте. И чтобы спереди сиденье не разделялось на два.

У него на лице изобразилось такое недоумение, что Хелен пришлось пояснить:

— Я хочу, чтобы мне было удобно лежать. Я положу голову тебе на колени, и никто меня не увидит.

— Не беспокойся, — он опять улыбнулся.

— Городок у нас маленький. Пойми, никто ничего не должен знать, — сказала Хелен.

— Не такой уж он и маленький, — возразил Майкл Милтон.

— В этом смысле любой город маленький, а наш и подавно. Хочешь, я тебе сейчас кое-что скажу?

— Что именно? — спросил он.

— Что ты спишь с Марджи Толуорт. Она занимается у меня литературной композицией на втором курсе, — сказала Хелен. — И еще ты встречаешься с совсем молоденькой студенткой из класса Дерксона. Она, кажется, первокурсница, но я не знаю, спал ли ты с ней. Если нет, то не по своей вине. Насколько мне известно, ты пока не трогал никого из своих сокурсниц. Наверняка я кого-нибудь пропустила. Но тогда, скорее всего, это было еще до меня.

Майкл Милтон был и застенчив, и самоуверен, а на сей раз полностью потерял контроль над своим лицом. То, что увидела Хелен, ей не очень понравилось. И она отвернулась.

— Вот как мал наш городишко, — продолжала Хелен. — Если я буду твоей, никого другого быть не должно. Эти юные создания все замечают, а я знаю, какие они болтливые.

— Понимаю, — сказал Майкл Милтон, готовый, кажется, записывать ее слова, как лекцию.

Хелен вдруг о чем-то подумала, и на лице у нее отразился испуг.

— А у тебя есть водительские права? — спросила она.

— А как же! — ответил Майкл Милтон, оба рассмеялись, и Хелен опять успокоилась, но когда он, обойдя стол, наклонился поцеловать ее, она покачала головой и жестом отстранила его.

— Здесь ты никогда больше не дотронешься до меня. В этом кабинете не может быть никаких интимностей. Дверь я не запираю. Не люблю даже закрывать ее. Так что, пожалуйста, открой дверь, — велела она, и он без слов повиновался.

Он нашел машину, огромный старый «бьюик» с деревянными панелями по бокам. Выпуска 1951 года, тяжелый, сверкающий старомодным никелем и настоящим дубом. Весил он почти полторы тонны, требовал 3,5 литра масла и 80 литров бензина. Новым он стоил 2850 долларов, но Майклу Милтону удалось купить его за шестьсот.

— Восьмицилиндровый, на 320 кубиков, с усилением рулевого управления и картеровским карбюратором, — говорил продавец Майклу. — И не слишком проржавел.

Машина была тусклого, неприметного цвета свернувшейся крови, шириной два метра, длиной пять. Переднее сиденье было такое длинное и глубокое, что Хелен могла вытянуться на нем, почти не сгибая колен и даже не кладя головы на колени Майкла Милтона. Но в этот раз она положила, потому что ей нравилось смотреть на приборную доску. Ей нравилось лежать на коленях Майкла, чувствуя, как напрягаются мышцы его ноги и слегка двигается бедро, когда нога переходит с тормоза на газ. Голове было покойно лежать на этих коленях, потому что у машины не было сцепления и водитель работал только одной ногой, да и то нечасто. Майкл Милтон, предусмотрительно переложил мелочь в левый карман брюк, справа были только мягкие бороздки вельветовых штанов, оставлявшие едва заметный отпечаток на щеке Хелен, да еще иногда ухом или шеей она чувствовала эрекцию.

Минутами она воображала, что берет его в рот, и они мчатся через весь город в большом автомобиле с радиаторной решеткой, похожей на рыбью пасть, и надписью «бьюик-8», выложенной поперек зубов. Но Хелен сознавала, это небезопасно.

Скоро начались неожиданности: Марджи Толуорт перестала заниматься в семинаре Хелен и даже не потрудилась объяснить причину ухода — первый намек на то, что тайна их встреч известна. Хелен боялась, что дело не в отсутствии интереса, а в чем-то другом, и пригласила мисс Толуорт к себе в кабинет поговорить о причинах принятого решения.

Марджи Толуорт училась второй год и знала, что имеет право в начале семестра поменять семинар без каких-либо объяснений.

— Разве я обязана давать объяснение? — спросила она, нахмурившись.

— Не обязаны, конечно, — ответила Хелен. — Но мне интересно, почему вы решили бросить мой семинар.

— Я не обязана давать объяснений, — сказала Марджи Толуорт, выдержала взгляд Хелен и встала, чтобы уйти. Марджи была миниатюрная, очень хорошенькая девушка, прекрасно одетая для студентки. Если и было что общее между бывшей подружкой Майкла Милтона и нынешним его выбором, то, видимо, только то, что он предпочитал женщин, умеющих одеваться.

— Что ж, мне жаль, что мы не будем работать вместе, — сказала Хелен вполне искренне, нащупывая подход к Марджи.

Она знает, решила Хелен, и тут же обвинила Майкла.

— Ты уже растрепался, — сказала она ему холодно, ибо могла говорить с ним холодно только по телефону. — Скажи, как ты порвал с Марджи Толуорт?

— С большим тактом, — самонадеянно ответил Майкл Милтон. — Но ведь разрыв есть разрыв, что ни говори.

Хелен не нравилось, когда он пытался учить ее. Во всем, кроме секса; тут она давала мальчику волю, тем более что ему, кажется, необходимо играть главенствующую роль. Для нее это было внове, и она ничего не имела против. Иногда он бывал грубоват, но не опасен, и если она решительно восставала против чего-нибудь, он тотчас повиновался. Однажды ей пришлось сказать: «Мне так не нравится, я не хочу так». И тут же прибавила: «Пожалуйста!», потому что не была в нем уверена. Он покорился. Бывало, что он прибегал к силе, но всегда с ее молчаливого согласия. Ей даже нравилось, что она не может полностью доверять ему. Но чтобы нельзя было доверить тайну — это другое дело; узнай она, что он хоть слово кому-то сказал об их отношениях, все было бы кончено в ту же секунду.

— Я ничего не говорил, — настаивал Майкл. — Я сказал ей только: Марджи, у нас все кончено, что-то в таком духе. Даже не сказал, что есть другая женщина, и, уж конечно, ничего не говорил о тебе.

— Но ты наверняка говорил обо мне раньше, — сказала Хелен. — Когда еще ничего не было.

— Ей все равно не нравился твой курс, — ответил Майкл. — Мы как-то говорили об этом.

— Не нравился мой курс? — искренне удивилась Хелен.

— Она не очень-то умна, — пренебрежительно заметил Майкл.

— Тем более она ни о чем не должна знать. Пожалуйста, выведай у нее, что ей известно.

Но он ничего не выведал. Марджи Толуорт не захотела с ним разговаривать. Он молол ей по телефону, что вернулась старая подружка, приехала из другого города, ей негде остановиться, и все опять пошло-поехало. Но Марджи Толуорт повесила трубку, даже не дослушав его.

Хелен стала больше курить. Несколько дней она с тревогой следила за Гарпом, однажды во время близости опять ощутила себя виноватой: она отдалась ему не по велению плоти, а желая рассеять его подозрения, если таковые появились.

Но никаких подозрений у него не было. Правда, он несколько дней недоумевал, откуда на бедрах у Хелен синяки. Гарп был очень силен физически, но с детьми и женой никогда не демонстрировал своей силы. Кроме того, будучи борцом, он знал, как выглядят синяки, оставленные пальцами. Но спустя день-другой заметил такие же синяки на руках у Данкена; он занимался с сыном борьбой и, видно, сжал его сильнее, чем следовало. И Гарп заключил — у Хелен на бедрах синяки от его собственных пальцев.

Не так-то легко было пробудить в нем ревность, он был слишком уверен в себе. И он давно забыл имя, которое однажды утром сорвалось у него с губ. Ему больше не попадались на глаза письменные работы Майкла Милтона, Хелен ни с чем больше не засиживалась допоздна. Более того, она стала ложиться раньше — ей нужен был отдых.

У Хелен появилась какая-то странная любовь к острому, без набалдашника, рычагу переключения скоростей на ее «вольво»; ей было приятно чувствовать, как он упирался в ладонь; нередко Хелен с такой силой давила на него, что казалось, вот-вот лопнет кожа. На глаза ее наворачивались слезы, она снова чувствовала себя чистой и могла спокойно встретить мальчиков, махавших ей из окна комнаты с телевизором, посмотреть в глаза Гарпу, объявлявшему, завидя ее на пороге кухни, что ужин готов.

Страшно было даже подумать, что Марджи Толуорт кое-что знает; она ведь сказала себе и Майклу: все будет кончено, если хоть одна душа проведает об их связи. Но оказалось, что порвать не так-то легко. Она обнимала Гарпа, уповая на неведение Марджи Толуорт.

Марджи, святая простота во многом, насчет Майкла и Хелен не заблуждалась. Она считала свое банальное увлечение Майклом «истинной любовью, вышедшей за рамки секса». Хелен же, по ее мнению, просто им забавлялась. На деле, ничего, кроме секса, Марджи с Майклом Милтоном не связывало, да иначе и быть не могло. Но, оценивая отношения Майкла и Хелен, она была не так уж далека от истины. Вообще Марджи Толуорт любила выносить суждения и оценки, которые почти всегда бывали скоропалительны и, мягко говоря, не точны. Но на сей раз она не ошиблась.

Марджи заподозрила неладное еще в то время, когда Майкл Милтон и Хелен действительно занимались работами Майкла: с ним невозможны никакие отношения, кроме секса. Что-что, а это она знала наверняка. Стало быть, она предвидела ход событий еще до того, как сама Хелен поверила в их неизбежность.

Осведомленность Марджи Толуорт объяснялась просто. С четвертого этажа отделения английской литературы, из окна дамского туалета она разглядела через лобовое стекло внутренность допотопного «бьюика», когда он наподобие королевского катафалка, выплывал со стоянки, и увидела на переднем сиденье длинные стройные ножки миссис Гарп. Ездить в машине таким образом можно только с близкими друзьями.

Марджи понимала отношение Хелен к Майклу лучше, чем свое собственное. Она надолго уходила гулять, стараясь забыть Майкла Милтона и между прочим разведать, где, как и с кем живет Хелен. Поэтому она скоро узнала и образ жизни мужа Хелен, так как его образ жизни был на редкость устойчив. По утрам он долго ходил из комнаты в комнату, возможно, потому, что был безработный. Это не противоречило представлению о муже-рогоносце; безработному сам Бог велит изменять. В полдень он вылетал из двери в спортивном костюме на пробежку; пробежав несколько миль, возвращался домой и читал почту — ее почти всегда доставляли в его отсутствие. Потом опять шатался по дому, скидывая по очереди одежду перед душем, а выйдя из него, не торопился одеться. Одно только не отвечало ее представлению о рогоносце — у Гарпа было сильное красивое тело. Потом долго торчал на кухне. И Марджи Толуорт предположила, что он — потерявший работу повар.

Потом возвращались домой их дети, и сердце Марджи Толуорт таяло. Он был такой милый и добрый, играя с детьми, и это, разумеется, отвечало ее представлениям о рогоносцах — они беззаботно резвятся с детьми, а их жен тем временем трахают. (Это словцо употребляли все — и борцы университетской команды, и школьная команда Стиринга. Постоянно кто-нибудь хвастался, как «трахнул влажную открытую бобриху».)

И вот однажды, подождав, когда Гарп выскочил из дому в спортивном костюме и скрылся из виду, Марджи поднялась на крыльцо, зажав в руке надушенную записочку, которую она хотела опустить в почтовый ящик. Она тщательно рассчитала, что у него будет время прочесть записку и, даст Бог, прийти в себя до возвращения детей. Самый лучший способ, рассудила она, сообщить подобную новость. Сначала, конечно, у человека шок, но мало-помалу он приходит в себя и встречает детей, уже вполне оправившись. Еще одно скоропалительное суждение Марджи Толуорт.

Сочинение записки далось ей с трудом, поскольку она не очень владела письменной речью. И надушена она была не специально, а просто потому, что у Марджи Толуорт каждый клочок бумаги был пропитан духами. Если бы она хоть немного подумала, она бы сообразила, что для такой записки духи не подходят. Но это было выше ее разумения. Духами веяло даже от ее домашних заданий; проверяя первое ее сочинение, Хелен чуть не чихнула от неожиданности.

В записке было несколько слов: «У вашей жены связь с Майклом Милтоном».

Марджи Толуорт предстояло стать одной из тех женщин, что никогда не скажут «он умер», а только: «он ушел от нас в мир иной». И вот, держа в руке надушенную записку, она замешкалась на крыльце Гарпов, потому что начался дождь.

А дождь для Гарпа был наказанием Господним. Чуть только начинало накрапывать, он со всех ног мчался домой — терпеть не мог промокшие тапочки. Он бегал в мороз, в снегопад, но стоило пойти дождю, как Гарп, ругнувшись, мчался домой и добрый час торчал у плиты в самом пакостном настроении. Потом надевал пончо и спешил на автобус, чтобы успеть к началу тренировки. По пути забирал Уолта из детского сада и тащил его с собой в зал, где занимался вольной борьбой. Из спортзала звонил домой, проверял, вернулся ли из школы Данкен. Иногда давал Данкену распоряжение, если на плите что-то доваривалось, но обычно просто напоминал ему, что на велосипеде надо ездить осторожней, и заставлял повторить на память номера телефонов, по которым следовало звонить в случае пожара, взрыва, вооруженного ограбления и уличных беспорядков.

После этого шел на помост, а после тренировки в душ, прихватив с собой Уолта, и когда снова звонил домой, Хелен была уже дома и ждала только звонка, чтобы ехать за ними.

Поэтому Гарп не любил дождя, и, хотя борьба доставляла ему удовольствие, дождь ломал его привычный распорядок дня. Так что для Марджи Толуорт было полной неожиданностью, когда он, злой, тяжело дышащий, появился у нее за спиной на крыльце.

— А-а! — воскликнула она и сжала записочку так, как будто это была яремная жила какого-то животного и надо остановить в ней ток крови.

— Привет! — сказал Гарп. Он принял ее за няню, которую приглашают посидеть с детьми. Гарпы только недавно перестали пользоваться их услугами. И улыбнулся ей с откровенным любопытством.

— А-а-а! — опять издала протяжный звук Марджи Толуорт. Говорить она не могла. Гарп увидел в ее руке смятую записку; не раскрывая глаз, она протянула ему бумажку, как будто сунула руку в огонь.

И если поначалу Гарп принял ее за одну из студенток Хелен, то теперь ему в голову пришло совсем другое. Видно было, что девушка не может говорить и очень смущается, протягивая записку. Весь опыт общения с женщинами, утратившими дар речи и от этого смущавшимися, ограничивался у Гарпа знакомством с джеймсианками, и он постарался подавить в себе злую вспышку — ну вот, еще одна безумная навязывается в друзья. А может, она пришла с целью выудить что-нибудь интересное у живущего замкнуто сына знаменитой Дженни Филдз?

«Привет! Меня зовут Марджи. Я джеймсианка, — наверняка говорилось в ее глупой записке. — Вы знаете, что это такое?»

Следующий их шаг — создание союза, вроде того, что организовали помешанные на вере идиотки, разносящие по домам брошюрки и листовки о Христе. Отвратительно, что джеймсианки добрались уже до таких молоденьких девушек; эта, например, так молода, подумалось ему, что вряд ли даже осознает, как ужасна вся дальнейшая жизнь без языка. Он покачал головой, отказываясь от записки.

— Да-да, я все знаю. — сказал Гарп. — Ну так что?

К такому повороту Марджи Толуорт была не готова. Она явилась ангелом-мстителем, чтобы исполнить свой кошмарный долг, — если бы кто знал, как он для нее тяжек! Она принесла в дом дурную весть. А он уже все знает! И его это ничуть не трогает!

Марджи обеими руками прижала записку к своей хорошенькой, вздымающейся груди, причем так стремительно, что волна ее духов и аромата юности с головой окатила глядящего на нее во все глаза Гарпа.

— Ну так что? — повторил Гарп. — Неужели вы думаете, что можно уважать женщин, которые отрезают себе язык?

— Что? — еле слышно проговорила Марджи. Она очень испугалась. Теперь понятно, почему бедняга целыми днями ходит взад-вперед по дому: он душевнобольной.

Гарп четко расслышал произнесенное слово. Это было не придушенное «А-а!», сказанное безъязыким ртом. Это было настоящее слово.

— Что? — переспросил он.

— Что? — снова произнесла она.

Он уставился на записку, все еще прижатую к груди.

— Вы умеете говорить? — удивился он.

— Конечно, — кивнула она.

— А это что? — он показал на записку.

Но теперь она уже испугалась смертельно. Рогоносец, да еще умалишенный. Бог знает, на что он способен. Может убить детей, ее. Вон какой здоровый и сильный. Такой убьет Майкла Милтона одной левой. И вообще любой мужчина, пристающий с расспросами, небезопасен. Марджи Толуорт подалась назад, чтобы повернуться и бежать от него.

— Стойте! — воскликнул Гарп. — Это записка для меня? Что в ней? Записка для Хелен? Кто вы?

Марджи Толуорт покачала головой. «Произошла ошибка», — прошептала она и, повернувшись, столкнулась с промокшим насквозь почтальоном. Тот выронил сумку, из нее посыпалась почта. Гарпу вспомнилась Дюна, выжившая из ума медведица, когда она гналась по лестнице за почтальоном в Вене. Только с Марджи получилось проще, она упала на крыльце, порвав чулки и ободрав коленку.

Почтальон решил, что пришел в не очень удобную минуту, и нагнулся, пытаясь найти среди рассыпавшихся конвертов письма Гарпа, но того сейчас интересовало только послание плачущей девушки.

— Что это у вас? — спросил он мягко, пытаясь помочь ей встать, но она не хотела подниматься и без удержу плакала.

— Простите меня, — пролепетала Марджи Толуорт. Вся ее решимость куда-то улетучилась, к тому же, побыв немножко с Гарпом, она почувствовала, что он ей, пожалуй, нравится. А она принесла ему такую ужасную весть.

— Коленка не очень пострадала, — сказал Гарп. — Надо только продезинфицировать ранку.

Он пошел в дом за йодом и бинтами, а Марджи, воспользовавшись его отсутствием, прихрамывая, сошла с крыльца и скоро скрылась за ближайшим углом. Она не могла из рук в руки передать записку, но не могла и утаить от него жестокой правды. И она оставила записку вместе с почтой. Почтальон смотрел ей вслед, пока она ковыляла по переулку до автобусной остановки. «Вечно с этими Гарпами что-то происходит», — подумал он. И еще подумал — у Гарпов самая большая почта в округе.

Это были письма, которые Гарп писал издателю Джону Вулфу и на которые тот с такими мучениями отвечал. Приходили книги, присланные на рецензию; Гарп отдавал их Хелен. Она по крайней мере их читала. Приходили и журналы, выписанные Хелен. Гарп считал, что их слишком много. Сам он выписывал только два — «Гурман» и «Новости вольной борьбы». И конечно, шли счета. Частенько приходили письма от Дженни — единственное, что она теперь писала. Время от времени слал письма, короткие и милые, Эрни Холм. Иногда им обоим писал Гарри Флетчер; Гарпу продолжала слать очаровательно-бессодержательные письма Элис.

И вот теперь среди обычной почты оказалась эта пахнущая духами и мокрая от слез записка. Гарп отложил йод и бинты; девушка его не интересовала. Он держал в руках смятое послание и думал, что в общем-то знает, о чем оно.

Он спросил себя, как это он сам не догадался, ведь на это указывало слишком многое. И все же, если подумать, он догадывался, но старался загнать ревность в подсознание. Листок разворачивался медленно, с осенним хрустом, хотя на дворе стоял холодный март, превращавший замерзшую почву в слякоть. Он разворачивал записку, и она хрустела, как ломающиеся кости. Ощущая запах духов, он снова и снова слышал коротенькое испуганное восклицание девушки: «Что!»

Он знал «что», не знал только «с кем»; имя, что как-то утром сорвалось у него с губ, забылось. В записке, конечно, и окажется это имя — Майкл Милтон. Оно прозвучало для Гарпа как название нового сорта мороженого; недавно он угощал детей в одном кафе. Там были «земляничная смесь», «шоколадная чаша», «сладкий Майк». Майкл Милтон — как раз им под стать. Отвратительное название, отвратительное имя. Гарп даже как будто ощутил его вкус… Тяжелыми шагами он подошел к водостоку, смял гнусно пахнущую бумажку и затолкал ее сквозь решетку. Войдя в дом, нашел это имя в телефонной книге, несколько раз произнес его.

Теперь ему казалось, что Хелен уже давно изменяет ему; что, пожалуй, он давно догадывался. Но чтобы с Майклом Милтоном! На каком-то приеме он познакомился с этим юнцом. Обсуждая с Хелен его усики, он тогда назвал его «хиляком». Майкл Милтон! А имя-то какое, Господи! Он все повторял и повторял его, тупо глядя в телефонный справочник. Вернувшийся из школы Данкен подумал, что отец опять выискивает в телефонной книге имена для своих героев.

— Ты еще не забрал Уолта? — спросил Данкен.

Гарп про Уолта забыл. А ведь у него насморк. Как же это он мог забыть?

— Поехали за ним вместе, — сказал он Данкену. К удивлению мальчика, Гарп швырнул телефонную книгу в мусорный ящик. И они сразу отправились на автобусную остановку.

Гарп был в тренировочном костюме, а дождь все шел. «Очень странно», — подумал Данкен, но ничего не сказал.

— Я сегодня забил два гола, — похвастался он. Неизвестно почему, в школе у Данкена играли только в футбол. Осенью, зимой, весной — только футбол. Школа была маленькой, но, кажется, была тому и другая причина, однако Гарп не мог припомнить какая. В любом случае он считал, что это неправильно.

— Два гола, — повторил Данкен.

— Молодец! — отреагировал Гарп.

— Один головой, — продолжал Данкен.

— Собственной головой? Великолепно!

— С подачи Ральфа. Он здорово играет.

— И все равно великолепно, — сказал Гарп. — И Ральф молодец.

Он обнял Данкена, но не чмокнул, зная, что Данкен смутится. А Уолт пока еще позволяет целовать себя, подумал Гарп. Ему вдруг захотелось поцеловать Хелен, и он чуть не оказался под колесами автобуса.

— Папа! — воскликнул Данкен. Потом, уже в автобусе, спросил:

— У тебя все в порядке?

— Конечно, — ответил Гарп.

— Я думал, ты в спортзале, — сказал Данкен. — Ну и дождь!

Из детского сада была видна река, и Гарп пытался определить, где живет Майкл Милтон: он запомнил его адрес, напечатанный в телефонном справочнике.

— Где ты был? — пожаловался Уолт. Он кашлял, из носа текло; ему было жарко. Он привык, когда дождь, ездить с отцом в спортзал.

— Давайте сейчас все вместе поедем бороться, раз уж мы в городе, — предложил Данкен. Это была вполне здравая мысль, но Гарп сказал, что сегодня ему бороться не хочется.

— Почему? — спросил Данкен.

— Балда, что, не видишь, он в костюме для бега, — сказал Уолт.

— Заткнись, — возмутился Данкен. Мальчишки были готовы вцепиться друг в дружку, но Гарп сказал, что больным драться нельзя.

— Я не больной, — заявил Уолт.

— Нет, больной, — сказал Гарп.

— Больной, больной, — поддразнил Уолта Данкен.

— Данкен, перестань! — приказал Гарп.

— Ну и настроение у тебя, — вздохнул Данкен, и Гарпу захотелось расцеловать его. Он хотел показать ему, что настроение у него отличное, но Данкен смущался, когда отец целовал его, и Гарп поцеловал Уолта.

— Пап! — пожаловался Уолт. — Ты весь мокрый и потный!

— Он же в тренировочном костюме, балда! — объяснил Данкен.

— Он называет меня балдой! — пожаловался Уолт Гарпу.

— Я слышал.

— Я не балда!

— Нет, балда! — сказал Данкен.

— Сейчас же перестаньте, — приказал Гарп.

— Видишь, Уолт, какой наш папа сегодня веселый? — заметил Данкен.

— Еще бы не вижу, — ответил Уолт.

Чтобы не ссориться, мальчишки стали подшучивать над отцом, пока не приехали на свою остановку. Дождь лил как из ведра. В квартале от дома промокшую насквозь троицу остановила притормозившая возле них машина. Запотевшее стекло опустилось, и Гарп увидел влажное от пота, блестящее лицо миссис Ральф. Она улыбнулась им.

— Ты не видел Ральфа? — спросила она у Данкена.

— Нет.

— Этот идиот, конечно, не сообразит спрятаться от дождя, — сказала она. — Впрочем, и вы хороши: гулять под таким дождем, — заметила она, обращаясь к Гарпу. Она все улыбалась, и Гарп попытался улыбнуться, но не мог выдавить из себя ни слова. Должно быть, она что-то прочитала на его лице, ибо никогда не пропускала случая поддразнить Гарпа. Но вымученная улыбка Гарпа почему-то вдруг расстроила ее, и она спешно подняла стекло.

— Пока, — сказала она и медленно отъехала.

— Пока, — буркнул ей вслед Гарп. Его восхищала эта женщина, но, может, теперь это наваждение кончится.

Дома он налил в ванну горячей воды для Уолта и залез в нее с мальчиком — он частенько пользовался любым предлогом, чтобы побарахтаться в воде с маленьким тельцем сына. Данкен вырос, и они вдвоем больше не помещались в ванной.

— Что на ужин? — крикнул Данкен снизу.

Гарп вспомнил, что ужина-то нет.

— Я забыл про ужин! — крикнул он в ответ.

— Забыл?! — возмутился Уолт, но Гарп сунул его под воду и стал щекотать, Уолт ответил ему тем же, и оба забыли про ужин.

— Ты не приготовил ужин? — переспросил Данкен снизу.

Гарп решил не вылезать из ванны. Пар полезен для легких Уолта, думал он. Пусть сидит в ванне сколько хочет. И понемногу подливал горячей воды. Когда вернулась Хелен, они все еще сидели в ванне.

— Папа забыл про ужин, — немедленно доложил ей Данкен.

— Забыл про ужин?

— Да, совсем забыл.

— Где он? — спросила Хелен.

— Принимает с Уолтом ванну, — ответил Данкен. — Они там уже целый час плещутся.

— О Боже! — воскликнула Хелен. — А если они утонули?

— Вот бы ты обрадовалась! — прокричал из ванной Гарп. Данкену стало смешно.

— Он сегодня в отличном настроении, — сказал он матери.

— Сама вижу. — Она мягко положила руку на плечо Данкену. Только бы он не понял, что это она оперлась на него. У нее неожиданно пол пошел из-под ног. С нижней ступеньки она крикнула Гарпу:

— У тебя был трудный день?

Гарп с головой погрузился в воду, чтобы не выдать себя. В нем вспыхнула жгучая ненависть, но Уолту совсем негоже быть свидетелем этого.

Не слыша ответа, Хелен крепче сжала плечо Данкена. Пожалуйста, только не на глазах у детей, взмолилась она про себя. Ситуация для нее необычная: в ссоре с Гарпом она — виновная сторона. И ей стало страшно.

— Мне подняться? — крикнула она.

Опять нет ответа — Гарп умел надолго задерживать дыхание.

Уолт крикнул ей:

— Папа под водой!

— Папа сегодня очень странный, — заметил Данкен.

Гарп приподнял голову, чтобы набрать воздуха, и тут Уолт снова прокричал:

— Он задержал дыхание!

Надеюсь, подумала Хелен. Она не знала, что предпринять, и потому стояла, не двигаясь с места.

Через пару минут Гарп шепнул Уолту:

— Крикни ей, что я все еще под водой, Уолт. Хорошо?

Уолт подумал, что это такая чертовски веселая игра, и он крикнул Хелен:

— Папа все еще под водой!

— Ого! — сказал Данкен. — Надо засечь время. Он поставит рекорд.

Но на Хелен уже напал панический ужас. Данкен выскользнул из-под ее ладони — кинулся вверх по лестнице взглянуть на новоявленного рекордсмена, а Хелен почувствовала, как ноги у нее наливаются свинцом.

— Он еще под водой! — снова закричал Уолт, хотя в эту минуту они с отцом стояли нагишом на коврике перед большим зеркалом. Гарп уже вытер Уолта и кончал вытирать ванну. Увидев входящего Данкена, Гарп приложил палец к губам, чтобы тот помалкивал.

— А теперь вдвоем, — прошептал он. — На счет «три» кричите: «Он еще под водой!» Раз, два, три!

— Он еще под водой! — дружно крикнули Данкен с Уолтом, и Хелен показалось, что у нее вот-вот разорвется сердце. Как будто из груди у нее вырвался вопль, хотя не слышно было ни звука. Она бросилась вверх по лестнице: только ее муж мог додуматься до такой мести — утопиться на глазах собственных сыновей, предоставив ей объяснять, почему он так поступил.

Заливаясь слезами, она влетела в ванную, чем несказанно удивила Данкена и Уолта. Сразу же пришлось взять себя в руки: дети могли не на шутку перепугаться. Гарп сидел нагишом перед зеркалом, вытирая пальцы ног, и глядел на нее взглядом борца, который ищет у противника слабое место, как учил его Эрни Холм.

— Ты опоздала, — сказал он ей. — Я уже умер. Очень трогательно, хотя и странно, что ты так расстроилась.

— Давай поговорим потом? — попросила она с мольбой и вместе с тем улыбаясь, точно все это было веселой шуткой.

— Мы тебя обманули! — кричал Уолт, тыкая пальцем в бедро Хелен.

— Если бы мы тебя так разыграли, — сказал Данкен отцу, — ты бы здорово разозлился.

— Дети еще не ужинали, — сказала Хелен.

— Никто не ужинал, — отозвался Гарп. — Впрочем, ты, наверное, уже ела.

— Я-то могу подождать, — сказала она.

— Я тоже, — ответил Гарп.

— Пойду приготовлю что-нибудь мальчишкам, — сказала Хелен, выталкивая Уолта из ванной. — Яйца и хлопья наверняка есть.

— На ужин? — возмутился Данкен. — Тоже мне ужин!

— Я просто забыл, Данкен, — сказал Гарп.

— А я хочу гренки, — потребовал Уолт.

— Можно и гренки, — заметила Хелен.

— Ты справишься с гренками, точно? — спросил Гарп у Хелен.

Она только улыбнулась в ответ.

— Боже, даже я справился бы с гренками, — изрек Данкен. — А хлопья и Уолт приготовит.

— Вот с яйцами дело сложнее, — попыталась опять улыбнуться Хелен.

Гарп продолжал вытирать пальцы ног. Когда дети вышли, Хелен просунула голову в ванную.

— Прости меня, я очень, очень тебя люблю, — сказала она, но Гарп даже не взглянул на нее, не оторвался от своих занятий с полотенцем.

— Я не хотела причинять тебе боли, — продолжала она. — Только как ты узнал? Я ведь старалась уберечь тебя. Это та девчонка? — прошептала она, но Гарп не отрывался от ног.

Поставив перед детьми еду (как будто они были два котенка, подумалось ей позднее), она снова поднялась к нему. Он все еще сидел нагишом на краю ванны.

— Он ничего для меня не значит, он ничего у тебя не отнял, — сказала Хелен. — И между нами все кончено, честное слово.

— С каких пор? — спросил он.

— С этой минуты, — ответила Хелен. — Я только должна сказать ему.