Когда Уоллингфорд явился на обсуждение программы, остальные сотрудницы уже собрались. Дамы даже повизгивали от нетерпения и перетявкивались — точь-в-точь маленькие злобные собачонки. Одна из них так резко подтолкнула к Патрику по столу стопку листков, что та чуть не улетела на пол. На первый взгляд это был обыкновенный пресс-релиз со всеми новостями, которые Патрику были уже известны, но потом он увидел самое главное — в дополнение к своим новым обязанностям шефа отдела Мэри стала одним из продюсеров. Так вот почему Сабина была столь немногословна! Она ведь тоже продюсер, но, видно, Мэри ее здорово потеснила!

— Джо, я не понимаю тебя… Тебе что-то известно о Норме?…

Что же касается Уортона, то сей луноликий молчальник при обсуждении программ сидел, не раскрывая рта. Он вообще не спешил сказать свое слово, будучи, как говорится, крепок задним умом. И на летучке он хотел лишь выяснить, кто именно несет ответственность за слова, произнесенные Патриком Уоллингфордом перед камерой. Насколько влиятелен сам Уортон, так и осталось неясным.

— Мы следили за ним по монитору. По моему приказу вчера вечером Брогг прицепил ему «ухо». Сегодня утром он пошел к Ланою. К этому пройдохе.

— Тому, что арестован вами?

Сначала они просмотрели и отобрали монтажные материалы. Среди них не оказалось ни одного кадра, который уже не стал бы достоянием общественности. Самыми бесстыдными были пленки, отснятые тайком, когда Кэролайн Кеннеди-Шлоссберг пыталась загородить от камеры своего сына. Четкостью изображение не отличалось, но можно было рассмотреть, что мальчик играет в мяч на подъездной дорожке к летнему дому Шлоссбергов в Сагапонаке. Похоже, оператор пользовался телеобъективом: кустарник на заднем плане оказался не в фокусе. (Наверное, репортер умудрился просунуть камеру сквозь живую изгородь.) Мальчик камеру не заметил или делал вид, что не замечает.

— Да. Именно Ланой организовал все эти прыжки. Он заправлял всем этим бизнесом. Но мы его арестовали. Утром я буду его допрашивать. Так вот, Норм ушел к нему. Это довольно далеко — поездка туда у него заняла все утро. Мы определили его местонахождение с помощью телевектора, но пойми, мы никак не могли попасть туда вовремя! У меня здесь на ленте записано все, что только могло передать «ухо».

Кэролайн Кеннеди-Шлоссберг была заснята в профиль. Она по-прежнему держалась с достоинством, но лицо ее выглядело осунувшимся — то ли от бессонницы, то ли от тяжких переживаний. Да и весь ее облик говорил, что свыкнуться с горем не так-то легко и никакие утешительные сентенции тут не помогут.

— Он… исчез?

—Зачем вытащили эту съемку? — возмутился Патрик Уоллингфорд. — Неужели не стыдно? Ведь это по меньшей мере бестактно!

— Ничего страшного, Пат. Здесь просто требуется определенное голосовое сопровождение, — спокойно возразила ему Мэри Шаннахан.

— Исчез. В 2050 год. Ланой не уверен в том, что Норм попадет именно в этот год, но он сказал, что вероятность этого весьма велика. Я хочу, чтобы ты знала, Хелейн, что Норм все время думал о тебе, думал до самой последней минуты. Ты можешь послушать запись сама. Он говорил, что любит тебя и детей. Он хотел устроить так, чтобы ты и дети могли последовать за ним в 2050 год. Ланой согласился это сделать. Все это записано на ленте.

— Исчез… Он просто сбежал…

— Ага! И что скажет мой голос за кадром? Что-нибудь такое: «Мы, ньюйоркцы, всегда славились своим уважением к частной жизни известных людей, однако в последнее время наша репутация несколько пошатнулась». Годится? — спросил Уоллингфорд.

Ему никто не ответил. Голубые глаза Мэри сверкали, как лед, на лице сияла улыбка. Сотрудницы отдела новостей аж чесались от возбуждения. Того и гляди, перекусают друг друга, подумал Патрик.

— Пойми, ему было очень плохо, Хелейн! Послушала бы ты только, что он говорил сегодня утром. Знаешь, практически он был не в своем уме.

— Я это знала. Он такой уже давно. Я пыталась отвести его к фруду, но он…

— Или вот, к примеру, другой вариант, — неторопливо продолжил он. — «Согласно всеобщему мнению, Джон Ф. Кеннеди-младший был человеком скромным. Да-да, скромный, порядочный парень. Подобные качества можно только приветствовать, ведь нам-то они совершенно не свойственны!»

— Я могу чем-нибудь тебе помочь? Может, ты хочешь, чтобы я пришел и побыл с тобой?

Возникла пауза, которую можно было бы назвать вежливой, если бы не преувеличенно тяжкие вздохи сотрудниц новостной редакции.

— Нет.

— Я тут кое-что подготовила, — вкрадчиво сказала Мэри. Текст, впрочем, был уже записан на телесуфлер; должно быть, она сделала это еще вчера или даже позавчера.

— Я могу вызвать к тебе официальную службу утешения.

«Бывают дни или даже недели, — говорилось там, — когда приходится выступать в неблагодарной роли гонца, приносящего дурную весть…»

— Не беспокойся…

— Хелейн, ты должна поверить мне, я сделал все, что мог! Все, что было в моей власти, чтобы помешать ему стать прыгуном. И если ты решишь последовать за ним, я постараюсь предоставить тебе такую возможность. То есть если Верховное Правление разрешит совершать прыжки и дальше, теперь, когда мы арестовали Ланоя.

— Чушь собачья! — не сдержался Уоллингфорд. — Какая там «неблагодарная роль»! Да мы ею наслаждаемся, этой ролью!

— Я подумаю об этом, — тихо пробормотала Хелейн. — Не знаю еще, как я поступлю. Только оставь меня сейчас одну. Спасибо за все, Джо.

Но Мэри промолчала, по-прежнему сдержанно улыбаясь, а телесуфлер продолжал выдавать текст дальше: «Мы бы, конечно, предпочли роль друга и утешителя, а не ужасного вестника, но сейчас выпала как раз такая неделя». Далее по сценарию следовала пауза.

Она выключила экран и прервала связь. Теперь, когда самое плохое произошло, она почувствовала себя как-то странно спокойной. Холодной, как лед. Нет, она не отправится в прошлое в погоню за своим мужем. Теперь она вдова Помрат, обманутая и покинутая.

— Мне нравится, — сказала одна из сотрудниц. И Уоллингфорд отлично знал, что они, конечно же, успели все обсудить еще до летучки. (Так всегда бывало в редакции: обсуждение перед обсуждением.) И, несомненно, договорились, кто из них первым скажет это «мне нравится».

Потом другая сотрудница коснулась левой руки Патрика в известном месте и поддержала свою товарку:

— Мама, а где папа? — спросил Джозеф.

— И мне нравится. Ты не то чтобы извиняешься, но несколько смягчаешь свои вчерашние слова. — Руку свою она не убирала несколько дольше, чем было бы естественно или необходимо.

— Он ушел, сынок.

— Кстати, рейтинги той программы оказались просто потрясающими, — сообщил Уортон. Патрик старался на него не смотреть; круглая физиономия этого типа, сидевшего по ту сторону стола, расплывалась перед глазами, как блеклое пятно.

— Он скоро вернется?

— Да, Пат, вчера ты был на высоте! — в свою очередь высказалась и Мэри.

— Не думаю, — ответила Хелейн.

Ее замечание прозвучало очень вовремя и, несомненно, тоже было заранее отрепетировано на том «обсуждении перед обсуждением», что состоялось в кулуарах Не раздалось ни единого смешка; лица были строги, как у присяжных перед вынесением вердикта. Уортон, наверное, единственный среди всех собравшихся не знал, что вчера вечером Патрик Уоллингфорд уехал домой вместе с Мэри Шаннахан. Впрочем, для Уортона это ровно ничего не меняло.

Мэри дала Патрику вполне достаточно времени для ответа. Остальные тоже хранили вежливое молчание. Но, поняв, что никакого ответа не последует, Мэри сказала:

— Так что, папа умер? — спросила Марина.

— Ну, если всем все ясно…

— Не совсем, — с горечью усмехнулась Хелейн. — Это слишком сложно. Я объясню вам это как-нибудь в другой раз. Не обращайте ни на что внимание и делайте уроки. Ведь скоро спать.

Уоллингфорд не дослушав ее, встал и пошел в гримерку. Перебирая в памяти последние события, он не жалел только об одном разговоре с Мэри: когда они во второй раз трахались, окруженные розовыми сполохами рассвета, он рассказал ей, что безумно захотел девчонку-гримершу. Мэри тут же его заклеймила:

Она подошла к полке, где хранились алкогольные трубки. Быстро вынув одну, прижала ее к коже и резко произвела подкожное впрыскивание. Но при этом не почувствовала ни облегчения, ни еще большей удрученности. Она оставалась такой же холодной.

— Энжи?! Ты в своем уме, Пат?

Вдова Помрат! Бет Виснек будет приятно узнать это, ведь ей невыносима мысль, что у какой-нибудь другой женщины все есть муж.

А он и понятия не имел, как ее зовут, эту гримершу.

Закрыв глаза, она представила себе, как Норм оказывается в 2050 году, чужой для всех и поэтому такой одинокий! Он не умрет, нет. Ведь у него есть медицинские знания. Попав в примитивное прошлое, он станет врачом, возможно, даже сумеет утаить, что он перебежчик — иначе он оказался бы в списках зарегистрированных прыгунов. Он разбогатеет и будет преуспевать.

— Не знаю… Эта девчушка еще все время жвачку жует…

Пациенты будут толпами стекаться к нему, а особенно — пациентки. С его лица исчезнет тусклость неудачника, появится румянец благоденствия. Он станет выше, будет чаще улыбаться. Интересно, подумала Хелейн, на какой женщине он женится? Или, вернее, уже женился. Ведь это уже давно случилось.

— Ну да, Энжи! — воскликнула Мэри. — Да она же полная ду-у-ура!

Это было самым непонятным. Норм уже прожил свою жизнь и скончался, наверное, году в 2100, и за истекшие столетия тело его обратилось в прах, также как тела его другой жены и его других детей. По-видимому, среди нынешнего населения мира живет его многочисленное потомство. «Возможно, подумала Хелейн, я сама — один из его потомков». И с этим ничего нельзя поделать, судьба его была предопределена за сотни лет до их свадьбы. И ему было суждено бросить ее и вернуться в прошлое, чтобы умереть за сотни лет до своего рождения.

— Ну и что? Она меня жутко заводит. Черт ее знает, почему. Может, из-за жвачки?

— А может, тебе просто неймется?

У Хелейн закружилась голова. Она взяла еще одну алкогольную трубку, и на сей раз это чуть-чуть помогло ей. Дети сидели к ней спиной, поглощенные уроками, которые проводила с ними обучающая машина.

— Может быть.

«Я потеряна, — подумала она. — Я теперь — ничто. Вдова Помрат!» После третьей трубки ей в голову пришла еще одна мысль. \"Я ведь еще молодая. Стоит отдохнуть несколько месяцев, и я снова смогу стать привлекательной. Джо все устроит — должна быть специальная государственная пенсия для жен прыгунов. Ничего, все образуется, мои кости снова обрастут плотью! Тогда-то я и выйду замуж еще раз. Разумеется, мне больше нельзя иметь детей, но это не так уж важно.

Но на этом разговор о гримерше не кончился. Они шли пешком через центр, направляясь в кафе на Мэдисон-авеню, когда Мэри вдруг взорвалась:

Я найду мужчину, который вовсе не хочет стать отцом. Он усыновит Джозефа и Марину. Какой-нибудь высокий, интересный мужчина, с высоким положением в обществе. Может быть, мне удастся подцепить кого-нибудь с шестым разрядом? Вдовца, возможно, даже человека, жена которого подалась в прыгуны, если только за женщинами такое водится.

— Энжи! Господи помилуй, Пат! Да это же просто посмешище! Она до сих пор с родителями живет! И папаша у нее из транспортной полиции или что-то в этом роде. Она ведь из Куинса, Пат!

Да! Я отомщу Норму! Отхвачу себе настоящее сокровище. Посмотрим тогда, кто окажется в выигрыше!\" И вот она уже почувствовала, как расцветает ее тело, наполняется живительными соками, по жилам энергичнее забурлила кровь. Уже много месяцев, пожалуй, даже лет, она безысходно прозябала в этом ужасе, цеплялась за своего мужа и старалась вывести его из отчаяния, сделать все, лишь бы он не ушел от нее. Теперь, когда он все же удрал, ей уже больше не надо бояться, что он бросит ее. Да, теперь она может возвратиться к жизни.

— Какая разница, из какого она района? — осведомился Уоллингфорд.

Ведь она еще молода!

Вспоминая об этом, он подумал: интересно! Мэри хотела иметь от него ребенка, хотела заполучить его квартиру, хотела присоветовать ему, как наиболее выгодным способом добиться увольнения… В общем, она как будто хотела стать ему другом (в тщательно просчитанных пределах, разумеется). Она хотела даже, чтоб у него и в Висконсине все устроилось — во всяком случае, явной ревности по отношению к миссис Клаузен она не проявляла. И в то же время ее чуть удар не хватил, стоило ей услышать, что у него на уме юная гримерша. С чего бы это?

«Уж я покажу Норму Помрату! — думала она. — Он еще пожалеет о том, что сделал!»

Патрик сидел в гримерке, размышляя о причинах своей реакции на эту девушку, а Энжи трудилась, убирая морщинки и темные круги у него под глазами.

— Плохо спали, да? — спросила она, умело накладывая грим. Сегодня у нее была другая жвачка — вчера от нее пахло мятой, а теперь чем-то фруктовым.

— Да, к сожалению. Бессонница, — ответил Патрик.

13

— А отчего не спится-то? — спросила Энжи. Уоллингфорд нахмурился: он решал, как далеко можно с ней зайти.

Наступило утро. Квеллен умышленно оставил этого пойманного пройдоху Ланоя изнывать в баке для арестантов, чтобы мог вдоволь поразмышлять над своими преступлениями. Ланоя полностью лишили всех внешних чувственных восприятий, погрузив в теплую ванну с физиологическим раствором и отключив от нервной системы все органы чувств, все органы чувств, так что его сознание могло только отмечать то плачевное состояние, в котором он оказался. Такое обхождение часто заметно расслабляло даже самых закоренелых преступников. Судя по тому, что говорил Брогг, Ланой был самым матерым.

— Не надо хмуриться! Расслабьтесь, расслабьтесь! — велела Энжи, мягкой кисточкой нанося ему на лоб пудру телесного цвета. — Вот, так-то оно лучше! Так чего вам не спится? Может, скажете?

Известие о поимке Ланоя Квеллен получил уже дома, поздно вечером, незадолго до звонка Хелейн. Он отдал распоряжения, как обходиться с Ланоем, но не отправился в Управление, чтобы поглядеть на него. Привел его Ливард, Брогг остался возле хижины, в которой находилась машина времени.

«Да ладно, какого черта!» — подумал Патрик. Если миссис Клаузен его отвергнет, все остальное ему до лампочки. Ну, сделал он ребенка новому боссу, и что с того? Он уже решил — где-то посредине обсуждения программы, — что не станет меняться с Мэри квартирами. Но если Дорис скажет «да», это будет последняя ночь его мужской свободы. Известно же, что многие гуляки становятся добропорядочными семьянинами. Это напоминал о себе прежний Патрик Уоллингфорд — легкомысленный и беспутный, как в молодые годы.

Этот вечер для Квеллена был унылым. Он, разумеется, знал о том, что Норм Помрат отправился в прошлое. С этим уже ничего нельзя было сделать.

— А не спится мне потому, что я все время думаю о тебе, Энжи, — признался он.

Гримерша большим и указательным пальцами массировала складку в углах его губ — Энжи называла ее «улыбчатой». И Патрик почувствовал, что пальцы ее замерли.

Он слышал, подключившись к монитору, как Помрат и Ланой обсуждали план действий и в конце концов договорились, как Помрат выплатил свои деньги по сути он истратил все семейные сбережения — и ступил на платформу, с которой должен был отправиться в 2050 год. Передача, передаваемая «ухом», прекратилась внезапно. «Ухо» было очень чувствительным устройством, но продолжать трансляцию через временной промежуток оно не могло.

На ней была удобная кофточка с короткими рукавами, цветом напоминавшая апельсиновый шербет. На шее — цепочка с толстым перстнем, явно мужским; перстень тяжело лежал в ложбинке между грудей. Впрочем, даже груди ее, казалось, застыли как каменные. Она, похоже, и дышать перестала.

Окаменевшее лицо Хелейн было зрелищем не из приятных. Она упрекала его в том, что произошло, Квеллен это понимал. И она никогда по-настоящему не простит его. Так что его сестра, единственный родной для него человек, теперь была для него потеряна.

Потом все же вздохнула — и в воздухе сразу разлился отчетливый запах чуингама. Патрик видел в зеркале только свое лицо; лица Энжи видно не было, и он повернулся к ней. Она стояла, понурившись; мышцы на шее напряглись; пряди иссиня-черных волос до плеч упали на лицо. Сквозь ее оранжевую кофточку просвечивали бретельки лифчика, а сама кофточка задралась выше пояса узкой черной юбки. Олив-ково-смуглые руки были покрыты мягкими темными волосками.

И Джудит тоже потеряна. Как только он потерпел фиаско на церемонии отрыгивания, она отказалась отвечать на все его звонки. Он понял, что больше никогда не встретится с ней. Ее стройное обнаженное тело в напыленной одежде непрерывно стояло у него перед глазами, вызывая самые страстные желания, от чего он часто просыпался.

Единственным утешением в этой тоскливой ситуации было то, что Ланоя нашли и арестовали. Это значило, что охватившая Управление лихорадка скоро пройдет. Как только с прыгунами будет покончено, жизнь вернется в свое размеренное русло, и Квеллен снова обретет свободу, чтобы проводить большую часть своей жизни в Африке. Если только, разумеется, Брогг на самом деле не выдал его. Он как-то позабыл об этом. Недружелюбный тон Колла — неужели это означало, что, как только будет завершено дело Ланоя, Квеллена сразу же арестуют?

Ей было всего двадцать с небольшим, так что Уоллингфорд ничуть не удивился, узнав, что она все еще живет с родителями. Многие работающие девушки в Нью-Йорке жили вместе с родителями — завести собственную квартиру им не по карману, а родители все же лучше, чем неведомые и ненадежные соседи.

Ответ на это Квеллен получил незадолго до полуночи, когда позвонил Колл. Для Колла рабочий день никогда не заканчивался.

Патрик уж и верить перестал, что Энжи когда-нибудь выйдет из ступора и ее мягкие пальчики возобновят свою работу. Наконец девушка глубоко вздохнула, задержала дыхание, как бы обдумывая, что сказать, потом медленно выдохнула, распространяя сильный фруктовый запах, и снова принялась жевать, быстро работая челюстями и так же быстро дыша. Уоллингфорду стало не по себе, он чувствовал, что она внимательно изучает его лицо, причем не только пятна и морщинки.

— Я только что звонил в Управление, — сказал он. — И мне доложили, что вы изловили этого наглеца!

— Так вы на свидание меня приглашаете, что ли? — шепотом спросила Энжи и опасливо оглянулась на распахнутую дверь гримерной. Она все время оглядывалась на дверь, хотя в гримерной они с Патриком были одни. Ее напарница, занимавшаяся прическами, спустилась на улицу — выкурить сигаретку.

— Да. Его доставили около семи часов вечера. Брогг и Ливард наконец-то выследили его. Сейчас он находится в баке для арестованных. Утром я его допрошу.

— Ну, если хочешь, можно взглянуть на это иначе, — тоже шепотом ответил ей Патрик, слыша, как часто и возбужденно она дышит. — Это, между прочим, называется «сексуальными домогательствами на рабочем месте» — если ты, конечно, сумеешь правильно разыграть эту карту.

— Неплохо сработано! — кивнул Колл, и Квеллен заметил, как на лице коротышки промелькнул проблеск честной улыбки. — Это подтверждает наше мнение о вашем статусе, высказанное на совещании, которое мы со Спеннером провели сегодня утром. Я только что закончил составлять представление о вашем повышении. Несправедливо, чтобы комиссар по уголовным делам жил в секции для седьмого разряда, в то время как он должен иметь по крайней мере шестой. Скоро вы присоединитесь ко мне и Спеннеру в своем разряде общественного положения. Разумеется, это не изменит вашего служебного положения в иерархии Управления, но мне кажется, вы в конечном итоге добьетесь большего.

Сказав так, Патрик остался очень собой доволен: ему удалось придумать такой способ быть уволенным, какой Мэри Шаннахан и в голову не пришел бы. Вот только юная Энжи не поняла, что говорит он вполне серьезно, и решила, что он шутит, придуривается. К тому же, как правильно догадался Уоллингфорд, она действительно была влюблена в него как кошка.

Квеллен, разумеется, засиял. И у него отлегло от сердца. Значит, об Африке ничего не известно! Просто его виноватая совесть породила эти страхи. И тут возникло новое опасение: ведь он поместил незаконный стасис-генератор в свое тайное жилье совершенно незаметно. И даже ему было весьма трудно его достать. Вероятно, Колл заводит его еще дальше в западню. Квеллен прижал ладони к вискам и постарался унять испуг, не в силах дождаться утра и… Ланоя.

— Вы признаетесь в том, что пересылали людей в прошлое? — спросил Квеллен.

— Ха! — сказала вдруг Энжи, одарив Патрика игривой улыбкой, и он впервые разглядел, какого цвета у нее жвачка: пурпурного! (Должно быть, в него был добавлен виноградный сок или какой-то синтетический заменитель.) А Энжи тем временем достала щипчики и нацелилась прямо ему в переносицу. Когда она низко наклонилась над ним, он вдохнул смешанные ароматы духов, волос, жвачки. Пахло просто чудесно: как в парфюмерном отделе хорошего универмага.

— Конечно, — небрежно ответил арестованный. Квеллен смотрел на него, с каждой секундой ощущая, как все больший гнев накапливается в нем. Почему этот наглец так спокоен? — …конечно! — повторил Ланой. — Я и вас могу переслать в прошлое за двести кредитов.

В зеркале он видел, что пальцы его правой руки сами собой удобно устроились на узкой полоске ее обнаженного тела между поясом юбки и краем короткой кофтенки — казалось, он положил руку на клавиши пианино, готовясь играть. И в эту минуту он действительно и с полным бесстыдством чувствовал себя старым маэстро, хотя и давно не выступавшим перед публикой, но отнюдь не утратившим мастерства.

Ливард возвышался позади этого подлеца, а Квеллен глядел на него через стол для допросов. Брогг все еще не появлялся в Управлении. Колл и Спеннер прослушивали допрос в своем собственном кабинете за следующей дверью.

Да любой адвокат Нью-Йорка с радостью согласился бы представлять ее иск в суде! Пусть только не уродует мне лицо своими щипчиками, думал Уоллинг-форд.

Но Энжи, стоило ему прикоснуться к теплой полоске ее обнаженной кожи, сразу, точно кошка, выгнула спину и прислонилась, нет, лучше сказать, плотно прижалась к его руке! И с нежностью вырвала своими щипчиками какой-то лишний волосок у него на переносице. А потом, чуть приоткрыв рот, поцеловала его прямо в губы, и он почувствовал вкус ее жвачки.

— Ланой — ваше настоящее имя? — резко спросил Квеллен.

— Так меня зовут. — Он был невысоким, смуглым, в нем чувствовалось какое-то внутреннее напряжение, что-то кроличье было в его выражении лица и манерах. Его тонкие губы непрерывно шевелились. — Разумеется, я — Ланой.

Он-то хотел сказать ей что-нибудь вроде: «Энжи, черт возьми, ты ведь запросто можешь мне иск вчинить!», но так и не смог отлепить свою здоровую руку от ее тела. А пальцы сами собой забрались ей под кофточку и скользнули по спине прямо к застежке лифчика…

— У тебя чудная жвачка, — пробормотал он: былой повеса легко отыскал нужные слова. Энжи опять поцеловала его — на этот раз решительно раздвинув ему своим язычком сперва губы, а потом и зубы.

— Невысокий пройдоха как бы излучал самоуверенную запальчивость. Он с каждым мгновением набирал все большую силу. Теперь он сидел, закинув ногу на ногу и откинувшись назад.

Патрик растерялся и слегка вздрогнул, когда Энжи впихнула ему в рот скользкий комочек жвачки; в какой-то момент ему даже показалось, что он откусил ей язык К подобным играм он не привык, нечасто ему приходилось иметь дело с любительницами чуингама. Голая спина Энжи напряглась под его рукой, он грудью чувствовал ее груди, прикрытые лишь мягкой кофточкой. Он почти достиг своей цели: хорошо бы Мэри Шаннахан собственными глазами увидела, как он лапает гримершу Энжи и целуется с ней! Впрочем, он не сомневался: об этом Мэри и так доложат еще до того, как начнется эфир.

— Ваши ребята весьма гнусным способом выследили меня, — сказал Ланой. — И без того паршиво, что вы обманом заставили этого тупого беднягу-пролетария вывести вас на меня. Я провел отвратительную ночь. Вы же знаете, что я не делал ничего противозаконного. Мне придется подать на вас в суд.

— Ничего противозаконного? — искренне изумился Квеллен. — Да именно вы нарушаете спокойствие последних пяти столетий!

— У тебя пять минут, Пат! — крикнула ему одна из сотрудниц.

Энжи, так и оставив свою жвачку у него во рту, принялась судорожно обдергивать кофточку. Как раз вернулась и парикмахерша, крупная чернокожая баба, от которой вечно пахло изюмом и корицей. Она притворно сердилась, если Патрик не нуждался в ее услугах. Иногда она все же прыскала ему на волосы лаком или втирала в них немного геля. Но сегодня лишь похлопала его по макушке и опять убралась из гримерки.

— Вовсе нет, — покачал головой Ланой. — Ничего подобного. Оно уже и так было нарушено. Вам известно, что все это отражено в архивных документах. Я просто слежу за тем, чтобы история прошлых веков происходила точно так же, как это записано в официальных документах. Так что, если вы меня поняли, то меня скорее следовало бы назвать благодетелем общества. Что если бы из-за моей нерасторопности не произошло то, о чем свидетельствуют архивы?

Квеллен сверкнул взглядом на высокомерного наглеца. Встал, попытался было начать расхаживать, но со злостью обнаружив, что в этом крохотном кабинете не развернешься, снова сел за стол. Он чувствовал себя как-то необычно слабым в присутствии этого хитреца. Это несомненно, был сильный человек.

— Ты хоть знаешь, во что вляпался? — спросила его Энжи. — У меня ведь всяких сложностей навалом! У меня полно проблем, понимаешь?

— Вы признаетесь, что пересылали пролетариев в прошлое?

— Каких проблем, Энжи?

Ланой улыбнулся, но промолчал.

— Ну, если мы нынче вечером пойдем куда-нибудь, так мне сперва надо целую кучу дел спихнуть, — пояснила она. — Сколько одних телефонных звонков сделать надо, ужас!

— Но мне бы совсем не хотелось осложнять тебе жизнь, Энжи…

— Почему? — задал следующий вопрос Квеллен.

— Чтобы заработать себе на жизнь, — Ланой издевательски усмехнулся. — Разве не понятно? Я обладаю уникальным и ценным технологическим процессом и хочу выжать из него все, что смогу, чтобы подзаработать.

Она не слушала; она сосредоточенно рылась в своей сумочке — надо полагать, искала записную книжку. Нет, как оказалось, не книжку, а очередную пластинку жвачки.

— Вы — изобретатель процесса перемещения во времени?

— Слушай, — она уже снова жевала, — так ты нынче вечером куда-нибудь намылился со мной, или как? Нет проблем — мне только позвонить надо. Прямо сейчас.

— Я этого не утверждаю. И это не имеет особого значения, — махнул рукой Ланой. — Лучше сказать, что я сейчас контролирую его.

— Ага, намылился, — кивнул Патрик.

— Если вы хотите эксплуатировать свою машину ради денег, почему бы вам просто не отправляться в прошлое и не красть там что-нибудь… вы могли бы также делать ставки на тараканьих бегах, чтобы заработать себе на жизнь?

Почему бы и нет? Почему бы и не сегодня? Он ведь не только не женат на миссис Клаузен, но она никак не поощряет его намерения. Вряд ли он когда-нибудь женится на ней, хотя ему бы очень хотелось просить ее руки. Так почему же не оттянуться напоследок? При сложившихся обстоятельствах некоторая вольность не только понятна, но и вполне допустима. (По крайней мере, с точки зрения прежнего Патрика Уоллинг-форда.)

— Мне, наверно, надо будет оставить своим твой телефон, — продолжала между тем Энжи. — Говори номер, я никому его не дам, только уж если очень нужно будет…

— Я бы, может, и занялся чем-то подобным, — согласился Ланой. — Но процесс необратим, так что я не смог бы вернуться назад, в настоящее, со своими приобретениями. Или награбленным. К тому же мне нравится здесь жить.

Он написал ей номер на клочке бумаги; в это время в дверях опять появилась та же сотрудница, которая, естественно, увидела, как он передает Энжи записку. «Так! — весело подумал Уоллингфорд. — Все лучше и лучше!»

— Осталось две минуты, Пат, — сообщила бдительная сотрудница.

Квеллен почесал затылок. Ему здесь нравится? Казалось невероятным, чтобы хоть кому-нибудь здесь могло нравиться, но, судя по всему, Ланой говорил искренне. Несомненно, это один из тех извращенных эстетов, которые находят красоту даже в навозной куче.

Мэри уже ждала его в студии. Подставила ладонь и велела:

— Послушайте, Ланой, — произнес Квеллен, — не буду с вами темнить. Вы подлежите наказанию за предпринимательскую деятельность без разрешения Верховного Правления. Сам Клуфман приказал вас арестовать. Я не знаю, какой приговор вам вынесут, но он может быть любым, вплоть до полного уничтожения личности. Многое зависит от вас. Верховное Правление хочет обладать вашей аппаратурой для путешествий во времени. Передайте ее моим людям — не просто, сами понимаете, набор электронных устройств, а сам метод. Ваше сотрудничество в некоторой степени смягчит приговор…

— Выплюнь жвачку, дубина!

— Извините, — оборвал его Ланой. — Но это оборудование — частная собственность. У вас нет на него никаких прав!

— Суд…

На ладони у нее лежала бумажная салфетка. Больше Мэри не прибавила ни слова, и Патрик с огромным удовольствием выплюнул скользкий комок прямо ей в руку.

— Я не делаю ничего противозаконного, и поэтому меня не волнует никакой приговор. И я отказываюсь уступать вам свои юридические права. Мой ответ краток — нет!

— Добрый вечер! — Этим дежурным приветствием он начал свою пятничную программу. Слов «добрый вечер» на экране телесуфлера не было, но Уоллингфорду хотелось, чтобы речь его звучала натянуто и фальшиво — в тон дальнейшему тексту. — Бывают дни или даже недели, когда приходится выступать в неблагодарной роли гонца, приносящего дурную весть. Мы бы, конечно, предпочли роль друга и утешителя, а не ужасного вестника, но сейчас выпала как раз такая неделя, — послушно бубнил он.

Квеллен подумал о том, какому давлению он подвергается со стороны Колла и Спеннера и даже Клуфмана, чтобы решить это дело, и это рассердило и одновременно испугало его.

У него было ощущение, что слова падают рядом с ним на пол, как мокрая одежда — этого он и добивался. Когда на экране возник монтажный сюжет из старых кадров, Патрик понял, что камера сейчас на него не смотрит, и оглянулся, ища глазами Мэри. Но она уже ушла вместе с Уортоном. Бездарный телесюжет уныло тянулся, как слишком длинная церковная служба. Да уж, думал Патрик, нетрудно догадаться, каков сейчас рейтинг их передачи!

Он выпалил:

— Когда я разделаюсь с вами, Ланой, вы пожалеете о том, что не воспользовались своей собственной машиной и не дали стрекача на миллион лет в прошлое. Мы в состоянии склонить вас к сотрудничеству с нами, учтите это! Мы можем стереть вас в порошок!

Наконец на экране возникли отснятые каким-то папарацци кадры с Кэролайн Кеннеди-Шлоссберг, пытавшейся заслонить сына от наглого глаза телеобъектива. Когда изображение на секунду застыло, Патрик приготовился произнести заключительные слова. Времени оставалось ровно столько, чтобы сказать: «Спокойной ночи, Дорис. Спокойной ночи, мой маленький Отто», или что-нибудь равное по длительности.

Презрительно ухмыляющийся Ланой даже не вздрогнул. Таким же спокойным тоном он произнес:

Хотя Уоллингфорд отнюдь не считал, что изменил миссис Клаузен, — они ведь даже и не женаты! — ему все же казалось предательством закончить эту передачу обычным пожеланием спокойной ночи ей и их сыну. Памятуя о том, чем он занимался прошлой ночью с Мэри Шаннахан, и зная, чем будет заниматься сегодняшней ночью с гримершей Энжи, он не испытывал ни малейшего желания поминать само имя миссис Кляузен.

— Действуйте, комиссар. Вы начинаете терять самообладание, а это уже неразумно. Не говоря уже о том, что опасно.

Ему хотелось сказать кое-что другое. Когда тягомотный сюжет наконец закончился, он произнес, глядя прямо в объектив камеры:

Квеллен почувствовал, что Ланой прав. Он изо всех сил пытался успокоиться, но ему это не удавалось. Горло его было будто узлами перевязано:

— Будем надеяться, что на этом можно поставить точку.

Фраза оказалась практически той же длины, что и его обычное прощание с Дорис и Отто-младшим, правда, в ней не надо было делать паузу, так что она заняла три секунды с хвостиком вместо обычных четырех; это Патрик знал точно, поскольку засек время.

— Я буду держать вас в баке до тех пор, пока вы не сгниете! — прохрипел наконец он.

— И чего вы этим добьетесь? Я стану покрытой плесенью падалью, а вы так и не передадите в руки Верховного Правления технологию перемещения во времени, — Ланой пожал плечами. — Между прочим, не могли бы вы немного увеличить подачу кислорода? Я начинаю задыхаться.

Если заключительные слова Уоллингфорда и не спасли рейтинг передачи, то вызвали положительные отзывы прессы. В «Нью-Йорк тайме», ядовито комментировавшей подачу материалов, связанных с гибелью Кеннеди-младшего, Патрика даже похвалили, сказав, что «это были единственные три секунды честности за целую неделю лжи». Узел стянулся еще туже, и добиться увольнения стало еще труднее.

К своему удивлению, несмотря на наглость этого требования, Квеллен полностью открыл кран подачи кислорода. Ливард сразу же отметил, как изменилось настроение Ланоя. Несомненно, наблюдатели из соседнего кабинета тоже были поражены внезапной капитуляцией Квеллена.

Под конец пятничной программы Мэри Шаннахан, разумеется, так и не нашли; Уортон и Сабина тоже куда-то смылись. Наверное, они где-то что-то снова обсуждали. Однако публики было достаточно, и Патрик устроил настоящее шоу, демонстрируя свои чувства к Энжи, так что даже чернокожая парикмахерша в гневе выбежала из гримерки, хлопнув дверью. Кроме того, Уоллингфорд сознательно выждал, пока перед лифтами не собралась небольшая, но весьма говорливая толпа сотрудниц, и только тогда появился там вместе с Энжи, явно намереваясь и уйти вместе с нею.

Не обманывал ли он самого себя? Вряд ли можно считать интрижку с двадцатилетней девушкой шагом на пути к самосовершенствованию. Но, быть может, в нем пробудился прежний Патрик Уоллингфорд? Со всеми его штучками? Сколько раз мужчина должен повторить свои «подвиги», чтобы они стали частью его натуры?

— Если вы арестуете меня, — продолжал Ланой, — то я уничтожу вас, Квеллен! Я повторяю, в том, что я делал, нет ничего противозаконного! Вот поглядите. У меня есть разрешение. — Ланой вытащил карточку с соответствующими печатями.

Квеллен был загнан в тупик. Ланой вывел его из равновесия. Он довольно легко справлялся с обычными преступниками, но события последних нескольких трудных дней выбили его из колеи. Квеллен прикусил губу, внимательно посмотрел на маленького человечка и отчаянно захотел снова очутиться где-нибудь в дебрях Конго и бросать камешками в крокодилов.

И все-таки Уоллингфорд чувствовал себя другим человеком; он выбрался на дорогу и знал, куда ему идти. Долгий окольный путь вел его в Висконсин, хотя ему и приходилось делать на этом пути изрядный крюк. И не один. Как оправдать, например, тот «крюк», который он сделал прошлой ночью? И тем не менее все эти обходные маневры были просто подготовкой для решающей встречи с миссис Клаузен и решающей попытки завоевать наконец ее сердце. Примерно так убеждал себя Патрик.

— В любом случае я намерен прекратить этот ваш бизнес, — в конце концов произнес Квеллен.

Он повез Энжи в ресторан на Третьей авеню в районе Восьмидесятых улиц. После ужина с вином они пешком отправились к дому Уоллингфорда. Энжи слегка спотыкалась. Она уже немного завелась и во время очередного поцелуя с взаимным проникновением языков опять наградила Патрика своей жвачкой. Скользкий комочек оказался у него во рту буквально через секунду после того, как Патрик отпер и снова запер — уже изнутри — замок на входной двери своей квартиры.

Ланой тихо засмеялся:

— Не советую это делать, Квеллен.

Жвачка была другой, с новым холодящим вкусом и серебристого цвета. Когда Уоллингфорд выдохнул через нос, в ноздрях у него довольно сильно защипало; а когда он попробовал дышать ртом, язык сразу замерз. Как только Энжи, извинившись, ушла в ванную, Патрик выплюнул жвачку себе на ладонь и внимательно рассмотрел. Отливающий металлом комочек был похож на шарик ртути. Патрик успел бросить его в раковину на кухне, включить воду и даже вымыть руку до того, как Энжи выскочила из ванной, в одном полотенце и кинулась в объятия Уоллингфорда. Ничего себе, прыткая девочка! Ночка, видимо, будет о-го-го! А ведь надо еще собрать вещи для поездки в Висконсин…

— Здесь не вы, а я даю советы!

Вдобавок ко всему приходилось выслушивать бесконечные телефонные звонки и включенный на полную громкость автоответчик. Патрик хотел уменьшить звук, но Энжи нужно было знать, кто именно звонит: на всякий случай она оставила номер Патрика своим многочисленным родственникам. Впрочем, первый звонок был от нового шефа новостной редакции — от Мэри Шаннахан.

— Я бы не советовал вам доставлять мне хлопоты, Квеллен, — нагло повторил Ланой. — Если вы сейчас приостановите поток перебежчиков, то все прошлое полетит вверх тормашками. Эти люди попали в прошлое. Это отмечено в исторических архивах. Некоторые из них женились и обзавелись детьми.

Потомки этих детей живут сегодня.

Ее голос звучал на фоне обычной трескотни сотрудниц, праздновавших, видимо, новое назначение Мэри. Контрастом на этом фоне звучал баритон официанта, перечислявшего «особые блюда» сегодняшнего меню. Собственно, именно его голос Патрик и услышал, прежде чем Мэри успела произнести хоть слово. Он тут же представил ее себе сгорбилась над своим мобильником, словно тайком пробуя какое-то блюдо, и одной ладонью прикрывает ухо, а другой — телефонную трубку и рот. Пряди светлых волос свисают ей на лицо и заслоняют ярко-синий глаз. А сотрудницы редакции, конечно же, догадываются, что она звонит именно ему.

— Я знаю все это. Мы до мельчайших подробностей изучили теорию.

— Ты скверно пошутил, Пат! — Этими грозными словами начиналось послание Мэри, оставленное ему на автоответчике.

— Так вот, вам нужно понять, Квеллен, что вы сами, может быть, потомок какого-нибудь прыгуна, которого я наметил отправить в прошлое на следующей неделе. И если этот прыгун не попадет в прошлое, то и ваше, Квеллен, существование тотчас же прекратится, погаснет, как задутая свеча. Мне сдается, это приятный способ умереть. Но вы-то разве хотите умирать, а?

— Господи, да ведь это мисс Шаннахан! — в панике прошептала Энжи, словно Мэри могла ее услышать.

Квеллен угрюмо смотрел куда-то в пустоту. Слова Ланоя не выходили у него из головы. Ему стало совершенно ясно, что все это заговор, чтобы свести его с ума. Марок, Колл, Спеннер, Брогг, Джудит, Хелейн и вот теперь Ланой — все они были преисполнены решимости довести Квеллена до помешательства. Это был тайный сговор. Он про себя обругал все сотни миллионов толкущихся жителей Аппалаччии и задумался, выпадут ли ему хоть когда-нибудь мгновения одиночества.

— Да, она, — также шепотом ответил Патрик. Гримерша как раз его оседлала, и роскошная иссиня-черная грива упала ей на лицо. Уоллингфорд хорошо видел только ее уши, точнее, одно ухо, зато (по запаху) определил, что у нее новая жвачка — малиновая или клубничная.

Затем глубоко вздохнул:

— От тебя, естественно, доброго слова не дождешься! Даже поздравить меня не мог! — говорила его Мэри. — Я, конечно, переживу, но эту ужасную девку я тебе никогда не прощу! Ты что, хотел меня унизить? Да, Пат?

— Прошлое нельзя изменить, Ланой. Мы все равно упрячем вас в тюрьму и заберем вашу машину. Таким образом, мы можем сами позаботиться о том, чтобы поток прыгунов не иссякал. Мы не такие уж дураки, Ланой. Мы сами позаботимся о том, чтобы все происходило так, как и должно происходить.

— Это я-то ужасная девка? — спросила Энжи и вдруг начала задыхаться. При этом у нее из горла исходило какое-то низкое рычание — возможно, из-за жвачки.

Ланой какое-то мгновение почти с жалостью смотрел на него, как, может быть, смотрят на особо редкую бабочку, наколотую на булавку на выставочном стенде.

— Ага, ты, — отплевываясь от ее волос, которые все время попадали ему в рот, ответил Патрик.

— Такова ваша игра, комиссар? Вы и правда считаете, что научитесь управлять машиной?

— А какое мисс Шаннахан до меня дело? — спросила Энжи, задыхаясь еще сильнее. «Неужели вторая Кристал Питни?» — с ужасом подумал Уоллингфорд.

— Я в этом уверен.

— Я вчера спал с ней, — сказал он Энжи. — И может быть, даже сделал ей ребенка. Она очень этого хотела.

— В таком случае мне придется принять меры, чтобы защитить себя.

— А-а-а. Тогда понятно, — прорычала гримерша. —Я знаю, что ты дома! Возьми трубку, засранец! — визжал в автоответчике голос Мэри.

Квеллену стало немного не по себе.

— Что же вы можете сделать?

— Господи… — начала было Энжи, попытавшись перевалить Уоллингфорда на себя, чтоб он наконец оказался сверху — видимо, ей уже надоело «скакать» на нем.

— Посмотрим. Предположим, вы на какое-то время поместите меня в арестантский бак, а сами тем временем рассмотрите имеющиеся у вас возможности. Затем заберете меня из бака и снова переговорите со мной. С глазу на глаз. У меня есть для вас кое-что интересное. Но вы, думаю, не захотите, чтобы это услышал кто-нибудь еще.

— Ты же должен был собираться в Висконсин! — верещала Мэри. — Ты же хотел отдохнуть перед поездкой! — Одна из сотрудниц, похоже, попыталась ее утихомирить. Потом донесся зычный голос официанта, вещавшего что-то насчет «сезона трюфелей».

В небе разверзся какой-то проем, будто невидимая рука расстегнула на нем застежку-молнию. Норм Помрат провалился сквозь него. Его желудок воспротивился столь быстрому падению. «Ланой мог бы сказать мне о том, подумал Помрат, — что я окажусь прямо в воздухе». В последнюю секунду он изогнулся и приземлился на бок и левую ногу, стукнувшись коленной чашечкой о мостовую. Помрат охнул и на какое-то время превратился в неподвижную груду костей, кожи и мускулов, которая мучительно пульсировала в тех местах, которые он ушиб при падении.

Патрик узнал его голос это был официант из итальянского ресторана на Семнадцатой улице.

Он понимал, что нельзя лежать здесь долго. Поэтому собрался с силами и, шатаясь, поднялся на ноги, смахнул с себя пыль. Улица была потрясающе грязной. Весь его левый бок мучительно болел. Он проковылял к стене ближайшего здания, прильнул к нему на мгновение и, сцепив зубы, проделал одно из рекомендуемых в подобных случаях упражнений, ускоряющих кровообращение. Боль начала утихать, как только капилляры, которые он повредил, опустели.

— Ну, так что насчет Висконсина?! — не унималась Мэри. — Я, между прочим, хотела провести уик-энд в твоей квартире, пока ты летаешь в Висконсин, чтобы просто попробовать…— Она расплакалась.

Вот так. Так лучше. Ушибы будут ныть еще несколько часов, но это можно будет перетерпеть.

— А что насчет Висконсина? — спросила Патрика несколько запыхавшаяся Энжи.

— Я лечу туда первым утренним рейсом. — Больше Уоллингфорд ничего ей говорить не стал.

Только теперь он обрел способность взглянуть на мир 2050 года, но тот не произвел на него особого впечатления. Город казался таким же загроможденным и суматошным, как и через четыре с половиной столетия, но шум и хаос были какими-то неупорядоченными. Здания — башни архаичной архитектуры — торчали повсюду. Не было видно платформ монорельсовых дорог и мостов между зданиями над уровнем улиц. Мостовую покрывали трещины.

Улицы заполнены пешеходами. Нельзя было сказать, что их намного меньше, хотя он и знал, что население планеты в это время было в три раза меньше, чем в его время. Его заинтересовала одежда пешеходов. Хотя стояла весна и было тепло, казалось, что все стремятся скрыть тело, как можно больше.

А из автоответчика тем временем раздался совсем другой голос — видимо, одна из сотрудниц редакции отняла у Мэри мобильник, когда та захлебнулась в слезах и в соплях.

— Скотина ты, Пат! — кратко сообщила она Уоллингфорду, и он тут же представил себе ее лицо, облагороженное скальпелем пластического хирурга. С этой редакторшей он когда-то мотался в Бангкок — тогда, правда, лицо у нее было значительно моложе.

Женщины были укутаны от лодыжек до подбородка, свободные накидки, надетые на мужчинах, полностью скрывали контуры их тел. Помрат понял, что попал примерно в то время, о котором договаривался с Ланоем.

— Ха! — победоносно вскричала Энжи, которой наконец удалось завалить их обоих, приведя в несколько непривычное для Уоллингфорда положение «на боку». Ему было немного больно, но гримерша только набирала темп — ее рычанье превратилось в сладострастный стон.

Помрат дома уже кое-как подготовился к своему прыжку. Он знал, что середина двадцать первого века была временем неопуританской реакции на плотские излишества ближайшего прошлого. Это ему нравилось. Ничто его так не раздражало, как эпоха бесстыдно выставлявших себя напоказ гологрудых женщин и мужчин с прозрачными гульфиками. Подлинная чувственность, он понимал, процветала только во времена подавления эротики. Чувственные наслаждения были одной из приманок, которые он искал. После десяти лет верного брака и преданного отцовства Норману хотелось пожить весело.

Когда автоответчик среагировал на следующий звонок, Энжи в экстазе саданула пяткой Патрику по спине, по-прежнему удерживая его в позиции «на боку» и громко похрюкивая от удовольствия. Печальный женский голос спросил похоронным тоном:

Он также знал и то, что неопуританская фаза вскоре пройдет. Так что ему удастся вкусить лучшее от обеих этих культур: сначала тайное наслаждение внутренним бунтом против морали общества, а затем, на закате дней своих, радость быть свидетелем полного крушения этой морали. Он выбрал хорошую эпоху. Войн нет даже в помине, никаких особых кризисов. Человек здесь может наслаждаться жизнью. Особенно, если у него есть полезные навыки.

— Скажите, моя девочка у вас? Чем ты там занимаешься, доченька? Перестань сейчас же, детка! Ох, Энжи, Энжи! Сердце разрывается!..

Специалисты вроде него должны процветать в эпоху примитивной медицины.

— Господи, мама… — но Энжи не хватило воздуха. И стон ее опять превратился в рычанье, а рычанье в львиный рев.

Никто не обратил внимания на его появление. Во всяком случае все, кто мог бы быть свидетелем его материализации, спешили по своим делам, ничем другим не интересуясь. Прекрасно!

«Уж больно громко она кончает, — подумал Уоллингфорд. — Соседи еще, чего доброго, решат, что я тут кого-то убиваю… Да и в Висконсин собираться пора…» И тут Энжи, резко повернувшись, оказалась на спине, а ее нога каким-то непостижимым образом — ведь за все это время они ни разу не расцеплялись — воздвиглась ему на плечо. Патрик попытался поцеловать девушку, но мешало ее высоко задранное колено.

Теперь ему надо тщательно следить за своими поступками.

А мамаша Энжи продолжала тем временем монотонно и довольно ритмично причитать. Потом автоответчик вдруг издал какой-то странный звук, словно он тоже испытывал оргазм, и Уоллингфорд так и не услышал, когда именно мать Энжи повесила трубку: последние звуки ее рыданий были полностью заглушены истошными воплями самой Энжи. Даже во время родов так не орут, предположил Патрик (тут он, конечно, ошибался); даже Жанна д\'Арк, наверное, так не кричала в пламени костра… Наконец Энжи затихла. На мгновение она замерла, как будто ее хватил удар, а потом начала дергаться, толкаться, вырываться. Ее волосы хлестали Уоллингфорда по лицу, тело резко выгнулось, как у взбрыкнувшей лошади, ногти впились ему в спину…

Он находился в большом городе, предположительно в Нью-Йорке. Его окружало множество магазинов и контор. Помрат влился в людской поток. В киоске на углу продавались какие-то листы бумаги, которые могли, как догадался Помрат, быть газетами. Помрат пригляделся к одной из них. На ней стояла дата — 6 мая 2051 года. Добрый старый Ланой! В пределах одного года от заказанной даты! Из щели автомата рядом струилась желтая лента. Помрат с трудом разбирал древний шрифт. Он не сумел сразу разобрать буквы, настолько они изменились. Однако мгновением позже все стало на свои места.

«Ничего себе, — думал Патрик. — Она не только орет, когда кончает, но еще и царапается!» Он хорошо помнил, какой была юная, незамужняя Кристал Питни. На всякий случай, чтобы Энжи ненароком не выцарапала ему глаза, он прижался лицом к ее горлу. Честно говоря, он уже опасался следующей стадии ее оргазма — у этой девицы, похоже, был сверхчеловеческий запас сил. Беззвучно, не издав ни стона, ни вздоха, она снова выгнулась дугой и сбросила его с себя; он съехал на бок, потом перевалился на спину, но, что удивительно, при этом они так и не расцепились! Казалось, они срослись друг с другом, образовав новый вид живой материи. Патрик чувствовал, как бьется ее сердце, как ходуном ходит вся ее грудь, однако же, она не издавала ни звука и, похоже, даже не дышала.

Прекрасно! Теперь все, что ему было нужно — это деньги, удостоверение личности, место для жилья. За неделю, он чувствовал это, он полностью освоится в этой эпохе!

И вдруг он понял: да ведь девчонка и впрямь не дышит! Только этого не хватало: вопит, царапается, да еще и сознание теряет! Уоллингфорд поднапрягся, высвободил правую руку, спихнул Энжи с себя и только тут понял, что она подавилась жвачкой — лицо у нее посинело, темные глаза закатились под лоб, так что видны стали только белки. Он подхватил ее здоровой рукой под подбородок, а культей что было сил врезал ей под дых — этакий хук без кулака. И сразу почувствовал резкую боль, как в первые дни после трансплантации — боль ударила снизу, от локтя к плечу и шее. Энжи закашлялась, и жвачка вылетела у нее изо рта.

Он наполнил легкие воздухом, и ощутил себя уверенным, сильным, бодрым.

Телефон зазвонил, когда перепуганная девушка лежала у него на груди, сотрясаясь от рыданий и хватая ртом воздух.

Здесь нет машины по трудоустройству, здесь можно жить, используя собственное умение, ведя в одиночку битву с неумолимыми силами Вселенной и по сути заставляя ее идти на некоторые уступки. В свою собственную эпоху он был просто набором отверстий на кодовой ленте. Здесь же он волен выбирать себе роль сам и извлекать из этого пользу.

Помрат зашел наугад в один из магазинов. Здесь продавались книги. Не кассеты, а настоящие книги. Он в изумлении оглядывался. Дешевая тонкая бумага… нечеткая печать… хрупкая обложка. Он взял один из романов, перелистал страницы, положил книгу на полку. Нашел то, что ему показалось популярным медицинским справочником. \"Он будет полезен, — подумал Помрат.

— Чуть не загнулась! — с трудом проговорила она. Патрик молчал, думая, что у нее все еще продолжается оргазм, и тут включился автоответчик. — Помирала и кончала, бывает же такое! — прибавила Энжи.

— Только как его приобрести, не имея денег?\" Он не хотел никому признаваться в том, что он перебежчик. Он собирался всего добиться, полагаясь только на самого себя.

В этот момент из автоответчика донесся новый голос, сопровождаемый грохотом городской подземки — металлическим лязгом и дребезжанием колес. Отец Энжи, транспортный полицейский, обращался к любимой дочурке:

Мужчина, который, по его мнению, был владельцем магазина, подошел к нему — толстый, с грязным лицом и водянистыми голубыми глазами. Помрат улыбнулся. Он знал, что одежда выдаст в нем иностранца, но страстно желал, чтобы она не выдала в нем перебежчика во времени.

— Энжи! Ты что, мать в гроб вогнать хочешь? Она уж и есть перестала, и к мессе не пошла… — Налетевший поезд заглушил причитания полисмена.

— Внизу есть получше, — тихо сказал мужчина как-то заискивающе. — Хотите подержаться за ляжки?

— Это папа, — ритмично двигая бедрами, сообщила Энжи Уоллингфорду. Они по-прежнему были нераздельны — вечная пара, божок и богиня, символизирующие смерть от наслажденья.

Помрат еще шире улыбнулся:

Энжи опять закричала, и телефон почти сразу зазвонил в четвертый раз. «Интересно, который теперь час?» — подумал Патрик и, взглянув на свой электронный будильник, увидел, что циферблат залеплен чем-то розовым. Походило на кусок легкого, но оказалось, это всего лишь чуингам с ягодным вкусом. Сквозь розовую пленку слабо просвечивали электронные цифры, придавая жвачке вид живой плоти.

— Извините, я плохо разговариваю. Английский мне очень тяжело дается.

— Господи! — только и успел он пробормотать, как их захлестнула новая волна — на этот раз обоих одновременно. Зубы юной гримерши, словно соскучившись по жвачке, тут же впились ему в левое плечо. Патрик довольно легко перенес бы эту боль — ему случалось терпеть и похуже, — но такого энтузиазма от Энжи он, признаться, не ожидал. Кончая, она не только кричала и давилась жвачкой, но еще и очень больно кусалась. И только она вознамерилась посильнее вонзить зубы ему в плечо, как снова отключилась.

— Ляжки, я сказал. Ну, бедра. Внизу. Вы не из этого города?

— Я из одной из славянских стран. Мне очень тяжело усвоить тонкости вашего языка. — Помрат старался придать своему произношению то, что ему казалось чешским акцентом. — Может быть, вы поможете? Мне трудно разобраться.

— Эй ты, урод! — раздался в ту же минуту новый голос из автоответчика. — Знаешь, мистер Однорукий, я ведь тебя запросто не только второй руки лишить могу, но и того, что у тебя промеж ног болтается! Одна дырка останется!

— А я что думал? Одинокий иностранец! Ну что ж, ступайте вниз. Девушки вас быстро утешат. И всего за двадцать долларов. У вас есть доллары?

Уоллингфорд спешно попытался привести Энжи в чувство, поцеловал ее, но она лишь улыбнулась, не открывая глаз.

Помрат начал понимать, что происходит в подвале книжного магазина. Он понимающе кивнул и направился в глубь магазина, все еще держа в руках медицинский справочник. Владелец, похоже, не заметил того, что он взял с собой книгу.

— Тебе тут звонят, — шептал ей на ухо Патрик. — На этот раз лучше все-таки взять трубку.

Вниз вела лестница. Лестница! Помрат едва понимал, что это такое. Он крепко схватился за перила и, неуверенно ступая, начал спускаться. Внизу его обвел луч какого-то сканирующего устройства и он услышал прерывистый звук, по-видимому, означавший, что оружия у него нет. Навстречу ему вышла толстая женщина в свободной одежде.

— Рожа поганая! — продолжал мужской голос. — Знаешь, наверное, что и телевизионные знаменитости иногда исчезают! — Похоже, он говорил из машины, где работало радио: Патрик слышал негромкие звуки джаза и голос Джонни Мэтиса. Он вдруг вспомнил мужской перстень у Энжи на цепочке; такой перстень разве что на большой палец ноги надевать. Но перед тем, как лечь в постель, Энжи цепочку с перстнем сняла, открестившись от его дарителя — «так, ничего особенного, это просто один парень, он за границу уехал». Но тогда чей же голос доносится из автоответчика?

В его собственную эпоху существовали публичные сексуальные крохотные спальни, доступные для всех, притом совершенно открыто. Тогда же считалось, что в неопуританские эпохи, подобные этой, должны были существовать тайные комнаты с девушками в нижних уровнях заплесневевших старых построек. «Порок, — подумал Помрат, — скорее всего здесь еще более обычное дело, чем там, в будущем».

— Энжи, по-моему, тебе стоит послушать, — снова шепнул Патрик, нежно приподнял ее и усадил. Черные волосы падали ей на лицо, прикрывая и прелестные груди. Пахло от нее восхитительно — какой-то коктейль цветочно-фруктовых ароматов, а все ее тело покрывал тонкий блестящий слой пота.

— Слышь, ты, мистер Однорукий! — доносилось из автоответчика. — Я ж твой член в блендер засуну! А потом тебя же это пойло пить заставлю! — И голос наконец умолк.

— Вы — тот иностранец, который, как передал Эл, должен был сюда спуститься? — спросила женщина. — Да, вид у вас вполне заграничный. Откуда вы?

— Из славянских территорий. Прага.

Когда Энжи проснулась, Уоллингфорд уже собирал вещи для поездки в Висконсин.

— Где это?

— Ой, как я писать хочу! — заявила она и бросилась в туалет.

На лице Помрата отразилась неуверенность.

— Тут тебе еще звонили! — крикнул ей Патрик — Но не мать, а какой-то парень, который пообещал, что засунет мой пенис в блендер.

— В Европе… Восточной…

— Так это, наверно, мой братишка, Витторио. Его все просто Вито зовут! — крикнула в ответ Энжи. Она сидела на унитазе, оставив дверь открытой. — Неужели он так и сказал: «пенис»?

— Нет, вообще-то он сказал «член».

Женщина пожала плечами и пропустила его внутрь. Помрат очутился в небольшой комнате с низким потолком, в которой находились кровать, умывальник и девушка-блондинка с одутловатым нездоровым лицом. Девушка тут же сбросила с себя халат. Тело ее было мягким и несколько дряблым, но вполне сносным. На вид она была моложе и гораздо умнее, чем требовалось для этой работы.

— Двадцать долларов, — терпеливо произнесла она.

— Тогда это точно Вито! — удовлетворенно кивнула Энжи. — Он и мухи не обидит. У него даже работы нет. — Интересно, каким образом отсутствие у Вито работы связано с его незлобивостью? — А зачем тебе в Миннесоту? — спросила она.

— В Висконсин, — поправил Патрик.

Помрат понял, что настал момент истины. Он осторожно обвел взглядом комнату, но не обнаружил никаких признаков сканирующих устройств, хотя и не был, естественно, полностью уверен в этом. Даже в этом далеком прошлом предки были весьма искушены в вопросах подсматривания и он не сомневался, что в эту эпоху они выделывают такие же грязные трюки, какие стали обычными в его собственную. Но ему приходилось рисковать. Рано или поздно, но он должен был найти сообщника в этом чужом времени, и сейчас было вполне разумно начать.

— Кто у тебя там?

— У меня совсем нет денег, — сказал Помрат, отбросив поддельный акцент.

— Одна женщина, которой я намерен сделать предложение. Хотя она, вероятно, мне откажет.

— Тогда убирайся отсюда!

— Ш-ш-ш-ш. Не так быстро. У меня есть кое-какие идеи. Садись! И выслушай спокойно. Неужели ты не хочешь разбогатеть?