Самыми оживленными местами в Пуант-о-Бариль, естественно, были винный магазин все на том же шоссе 69, магазин рыболовных принадлежностей и амбулатория. Недавно водитель санитарной машины остановил ехавшего на снегоходе Дэнни и сообщил, что на Шаванага-Бэй в полынью провалился один из катавшихся.

— Он утонул? — спросил Дэнни.

— Пока что его не нашли, — ответил водитель.

Если тело несчастного любителя гонять на снегоходе ушло под лед, его вряд ли найдут до середины апреля, когда растает ледяной покров. Тот же водитель сообщил Дэнни о «потрясающем лобовом столкновении» в районе Хани-Харбора. А еще он слышал, что возле Порт-Северна[231] кому-то «всмятку уделали весь зад машины». Зимняя жизнь в этих местах не отличалась патриархальной безмятежностью. Метели, мозги, разгоряченные алкоголем, нежелание считаться ни с природной стихией, ни с правилами дорожного движения и непонятная Дэнни страсть гнать с максимальной скоростью приводили к тому, о чем рассказывал водитель санитарной машины.

Эти десять недель жизни в окрестностях Пуант-о-Бариль давали Дэнни сильный заряд жизни на природе. Возможно, Кетчуму такой срок показался бы недостаточным, но Дэнни чувствовал: ему этого хватит на весь оставшийся год (независимо от того, одобрит Кетчум или нет).



«Ночью, когда ресторан закрыт» — восьмой и последний роман писателя, написанный под псевдонимом Дэнни Эйнджел, — вышел в 2002 году, через семь лет после «Ребенка на дороге». Предсказания Дэнни, которыми он когда-то поделился с Кетчумом, во многом оправдались. Издатели сетовали, что роман, вышедший под именем неизвестного автора Дэниела Бачагалупо, будет продаваться совсем не так, как очередное произведение знаменитого Дэнни Эйнджела.

Но писатель все же сумел втолковать своим издателям: роман «Ночью, когда ресторан закрыт» — это бесповоротно последняя вещь, которую он публикует под псевдонимом. В каждом интервью он настоятельно подчеркивал: его зовут Дэниелом Бачагалупо — и рассказывал об обстоятельствах, вынудивших его, молодого и начинающего писателя, взять себе псевдоним. Он никогда не делал секрета из того, что Дэнни Эйнджел — это псевдоним, а его настоящее имя — Дэниел Бачагалупо. Секретом до поры до времени оставались причины, побудившие его писать под псевдонимом.

Гибель сына писателя, злодейское убийство его престарелого отца и почти мгновенное возмездие, осуществленное самим писателем, — все это в свое время наделало много шуму. Дэнни мог бы настоять на том, что восьмой роман станет дебютом писателя Дэниела Бачагалупо, и его издатели, хоть и со скрипом, пошли бы на попятную. Он не стал этого делать. Достаточно, что дебютным станет его следующий, девятый роман.

Роман «Ночью, когда ресторан закрыт» читатели встретили тепло, роман получил в основном благожелательную критику. Автора часто хвалили за нетипичную для наших дней сдержанность. Дэнни это постоянно упоминавшееся слово почему-то раздражало, хотя оно и означало похвалу. Конечно, теперь уже Кетчума не спросишь, каково его мнение о романе «Ночью, когда ресторан закрыт», но, насколько помнил писатель, слова «сдержанность» не было среди любимых слов старого сплавщика. Во всяком случае, среди похвальных слов оно точно не значилось. Теперь уже не узнаешь, достигли Дэнни, по мнению Кетчума, необходимой писательской смелости. (Сам Дэнни явно так не думал.)

— Ты все время обходишь мрачные углы, — так когда-то сказал ему Кетчум.

Не были ли ночные усилия робкого сына знаменитого повара, который запоздало стремился овладеть секретами отцовского мастерства, очередной попыткой обойти «мрачные углы»? (Дэнни подспудно сознавал: так оно и есть. Иначе что ему помешало с гордостью выпустить роман под своим настоящим именем?)

«Это наиболее утонченный его роман», — ликовал один из критиков, описывая свои ощущения. Словарь Кетчума не отличался изысканностью, и само слово «изысканный» старый упрямец никогда не произносил как похвалу.

«Этот роман — самый символический из его произведений», — писал другой критик.

Трудно сказать, как бы отреагировал Кетчум на прилагательное «символический». Но Дэнни достаточно хорошо представлял, что бы при этом подумал старый сплавщик. Символизм, утонченность и сдержанность дополнили бы список недостатков, и Кетчум попросту прибавил бы их к прежнему упреку, что Дэнни сторонится «всего поганого и тошнотворного».

А захотел бы Кетчум знать, как отвечал Дэнни на повторяющиеся политические вопросы, которые ему задавали в разных местах, куда он ездил с презентациями романа «Ночью, когда ресторан закрыт»? (В 2005 году писатель все еще отвечал на политические вопросы, а поскольку готовились переводы романа на иностранные языки, он знал, что те же вопросы он услышит и в других странах.)

— Да, это правда: я по-прежнему живу в Канаде и намерен жить здесь и дальше, хотя причина моего переезда в эту страну из Соединенных Штатов, как однажды выразился старый друг нашей семьи, устранена.

(Слово, естественно, принадлежало Кетчуму, который неоднократно говорил об убитом Ковбое, что тот «устранен».)

— Нет, это неправда, что я, выражаясь вашими словами, «политически противлюсь» жизни в Соединенных Штатах, — часто говорил Дэнни на своих выступлениях. — Живя в Канаде и будучи канадским гражданином, я не намерен перестать писать об американцах и о поведении, которое считаю свойственным американцам. Я готов оспорить утверждение, что жизнь в другой стране — особенно в соседней со США Канаде — позволяет мне отчетливее видеть Америку или хотя бы воспринимать ее не в столь «американской» перспективе.

(Кетчум, несомненно, узнал бы источники, породившие этот ответ, хотя воинственному старому сплавщику явно не понравилась бы тактичность, с какой писатель отвечал на вопросы о своей политической оппозиции к родной стране.)

— Еще слишком рано делать выводы.

Так обычно Дэнни отвечал на излюбленный вопрос о последствиях терактов 11 сентября и возмездии Америки, вылившемся в войну в Афганистане и Ираке. Зачастую вопрос связывали с дальнейшей судьбой Канады: ожидает ли и ее спад и депрессия? (Штаты переживали то и другое, и канадские журналисты любили высказывать предположение, что рано или поздно кризис могущественного соседа захватит и Канаду.)

Почти четыре года назад Кетчум говорил, что страна катится ко всем чертям. Что бы старый сплавщик сказал о Штатах сейчас? В Канаде Дэнни все чаще приходилось отвечать на политические вопросы. Совсем недавно журналист из «Торонто стар»[232] задал ему обойму знакомых вопросов.

Не считает ли писатель, что Соединенные Штаты «безнадежно перенапряглись в военном отношении»? Не «сгибается» ли федеральное правительство под тяжестью громадного внешнего долга? А как писатель прокомментировал бы «воинственную, подстрекательскую природу» Америки? Не находится ли страна его «прежнего проживания» (так канадский журналист изволил выразиться о родине Дэнни) в состоянии загнивания?

Пока писателю удавалось обходиться общими фразами, говорить о недопустимости скоропалительных выводов и приводить примеры, когда поспешные суждения впоследствии заставляли краснеть тех, кто их высказывал. Но он знал, что вечно избегать острых вопросов ему не удастся. Дэнни пробовал сглаживать острые углы шуткой.

— В отличие от компьютеров мой мозговой процессор работает медленно. У писателей он и не может работать быстро. К тому же я не документалист и не публицист. Я пишу художественные произведения. Это значит, что я не стану посвящать какой-либо из своих романов событиям одиннадцатого сентября, хотя и могу затронуть их, когда они перестанут быть столь недавними и острыми. Но все равно это произойдет только в контексте моего собственного сюжета.

(Уклончивость наряду с туманностью этого осторожного манифеста наверняка вызвали бы у Кетчума, не умевшего и не любившего читать между строк, упоминание о горах лосиного дерьма.)

При всей осторожности и заявлениях о писателях, находящихся в стороне, СМИ подхватили высказывание Дэнни о президентских выборах 2000 года, когда писатель заявил, что Буш «украл» голоса у Гора. Разве после этого Дэнни мог не прокомментировать выборы 2004 года, когда Буш с помощью сомнительной тактики и ради худшей из всех целей одолел Джона Керри?[233] По мнению писателя, Керри был дважды герой: вначале он отличился на войне во Вьетнаме, а затем — своими протестами против этой войны. Но Керри пришелся не по нраву «уличным патриотам с драчливыми наклонностями», которые либо по глупости, либо из упрямства продолжали поддерживать незаконную Вьетнамскую войну.

По этому поводу Дэнни сказал журналистам, что его так называемая «страна прежнего проживания» заставила его вспомнить и заново оценить известный афоризм Сэмюэла Джонсона[234]: «Патриотизм — последнее прибежище негодяя». К сожалению, Дэнни не ограничивался цитированием этого афоризма. В некоторых случаях он высказывался о президентских выборах 2004 года вполне в духе Кетчума, говоря, что считает негодяем не только Джорджа Буша-младшего, но и каждого дремуче тупого американского избирателя, посчитавшего Джона Керри недостаточно «патриотичным» для поста президента Соединенных Штатов.

Эти заявления будут повторять; в особенности его слова об «уличных патриотах с драчливыми наклонностями», не говоря уже о «дремуче тупых» американских избирателях. Итак, писатель Дэниел Бачагалупо действительно написал и опубликовал восемь романов под псевдонимом Дэнни Эйнджел; Дэнни с отцом бежали из Соединенных Штатов в Канаду, эмигрируя не из-за политического давления, а спасаясь от сумасшедшего бывшего полицейского, который тем не менее выследил и убил отца писателя. Но в мире по большей части почему-то считали, что Дэниел Бачагалупо предпочел остаться в Канаде по политическим соображениям.

Дэнни начинал уставать от попыток объяснить, как все было на самом деле. К тому же говорить в духе Кетчума оказалось проще. И когда он комментировал результаты недавнего опроса общественного мнения, то воображал себя Кетчумом. Число американцев, неприязненно относящихся к бракам между гомосексуалистами, возросло вдвое. Но те же американцы, которым так ненавистны однополые браки, высказывали лишь легкое беспокойство по поводу исхода войны в Ираке.

— Жгучая ненависть Буша к гомосексуалистам достойна осуждения, — говорил Дэнни.

(Комментарии подобного рода добавляли свои оттенки к политической репутации Дэнни. Когда он говорил «как Кетчум», его очень часто цитировали.)

На стенках холодильника в кухне его торонтского дома Дэнни составил целый список вопросов к Кетчуму. Правда, они не выглядели списком и не были упорядочены. Вопросы он записывал на листках для заметок и приклеивал скотчем. Таких листков накопилось достаточно много. Поскольку на каждом Дэнни ставил дату, получился своеобразный календарь — точнее, летопись развития войны в Ираке. Иногда Дэнни спрашивал себя: куда он будет лепить листки с вопросами, когда внешнее пространство холодильника окажется заполненным?

Канадские друзья писателя (даже те из них, что были весьма радикальными антиамериканистами) находили эту «политику на холодильнике» пустым подростковым занятием. (И напрасной тратой скотча.) В год публикации романа «Ночью, когда ресторан закрыт» у Дэнни появилась привычка слушать одну американскую радиостанцию, передававшую патриотические кантри-песенки. Вероятно, станция была недостаточно мощной, ибо поймать ее удавалось лишь поздно вечером. Дэнни казалось, что лучше всего эта станция слышна, когда над озером Онтарио дул южный ветер[235].

Зачем он слушал эти песенки? Чтобы злиться на свою бывшую родину? Нет, вовсе не для того. Дэнни очень хотелось услышать мнение Кетчума по поводу этих дурацких песен. Писателю страстно хотелось услышать слова старого сплавщика:

— Я объясню тебе, чем плох дремуче тупой патриотизм — он обманчив! Там нет ничего, кроме старой сказки: американцам нужно победить.

Разве Кетчум не сказал бы чего-нибудь подобного?

А сейчас, когда война в Ираке длилась уже два года, разве не пришел бы Кетчум в ярость от тупости большинства американских граждан и их неспособности увидеть в иракской войне очередное средство отвлечения? Отвлечения от чего? Конечно же, от войны с терроризмом, которую в 2001 году с такой помпой провозгласил президент Буш. И что, многих террористов он успел выследить и наказать?

Американские усилия давали обратный эффект. Спецслужбы ни на шаг не продвинулись к обнаружению и уничтожению террористической организации «Аль-Каеда».

— Пусть лучше выслеживают и уничтожают боевиков из Хамаса и Хезболлы, пока еще есть возможность! — гремел Кетчум, когда Дэнни звонил ему вскоре после поездки на Извилистую.

Но зачем вообще американцы сунулись в Ирак? Саддамовский Ирак был светской тиранией. Понимало ли большинство американцев эту разницу? Пока американцы не влезли в Ирак, никакой «Аль-Каеды» там не было. (От политических рассуждений у Дэнни голова начинала идти кругом. В таких вопросах он все-таки не обладал уверенностью Кетчума. К тому же у него просто не было времени читать столько, сколько читал старый сплавщик.)

А что бы сказал сердитый старый сплавщик из округа Коос, когда в мае 2003 года Соединенные Штаты объявили об окончании «главных боевых действий» в Ираке? Менее чем через два месяца после начала войны? Это давало богатейшую пищу для размышлений.

Возможно, вопросы к Кетчуму, оккупировавшие стенки и дверцу холодильника, и были напоминанием о глупостях войны. Писатель иногда спохватывался и спрашивал себя: зачем он продолжает это делать? Глупость иракской войны и так сверхочевидна. А прилепленные листки действовали на Дэнни угнетающе.

В мае 2003 года американский госсекретарь Колин Пауэлл[236] и британский министр Тони Блэр[237] сделали весьма похожие заявления. Они заявили, что данные разведки об иракском оружии массового поражения не были ни преувеличенными, ни искаженными и не служили средством оправдания для вторжения в Ирак. Дэнни так и видел перед собой усмехающегося Кетчума и слышал его слова:

— Отлично, ребята. А теперь покажите мне найденное оружие!

Иногда Дэнни зачитывал вопросы, адресованные Кетчуму, его псу Герою. («Даже этому псу хватило бы мозгов допереть, куда направлена их война!» — сказал бы Кетчум.)

В наступающий сезон распутицы Дэниелу Бачагалупо исполнится шестьдесят три. Он потерял единственного сына, а затем и отца. Он жил один, не говоря уже о том, что он был писателем. Естественно, Дэнни разговаривал с псом.

Героя не слишком удивляло эксцентричное поведение Дэнни. С «уокеровским кунхаундом» и раньше разговаривали. И потом, это выдерживать легче, чем когда тебя треплет медведь.



Никто не знал, сколько Герою лет. Кетчум весьма туманно высказывался о возрасте этого «замечательного животного» — потомка нескольких других Героев, живших с Кетчумом эти тридцать с лишним лет. На морде пса прибавилось седых волосков (пятнистая шкура их скрывала). Хромота Героя свидетельствовала не только о его почтенном возрасте, а и о поврежденном суставе. Раны от медвежьих когтей давным-давно зарубцевались, но покалеченный сустав остался памятью на всю собачью жизнь. Ухо, наполовину откусанное медведем, тоже зажило, но шерсть на черном шраме не росла.

Самым шокирующим для тех, кто встречался с Героем впервые, было отсутствие у старого пса одного века (как раз на противоположной стороне от изуродованного уха). Века он лишился в последней схватке с немецкой овчаркой Нормы Шесть. Битва произошла в собачьем загоне. Герой одержал победу. Норме Шесть пришлось усыпить своего кобеля. Она не сердилась на Героя и говорила, что оба пса всегда искренне ненавидели друг друга.

Для писателя этот потрепанный жизнью, изуродованный гончак служил живой копией округа Коос, где смертельная ненависть не являлась редкостью и никто не пытался ее пресекать. (Впрочем, в других уголках мира творилось то же самое — достаточно было взглянуть на холодильник, густо покрытый бумажными чешуйками.)

В январе 2004 года число американских солдат, погибших в Ираке с момента начала войны, достигло пятисот. Услышав это сообщение, Дэнни сразу представил реплику Кетчума:

— Пятьсот — это только начало. Подождите, за несколько лет их станет пять тысяч, а высокопоставленные задницы будут по-прежнему нам долдонить, что мир и стабильность — совсем рядом.

— Что ты об этом думаешь, Герой? — спросил Дэнни.

Пес шевельнул единственным ухом.

— Как бы наш общий друг высказался сейчас по поводу этой войны?

Дэнни затруднялся сказать, когда пес действительно его слушал, а когда просто спал. Если Герой только делал вид, что спит, его глаз, лишенный века, следил за Дэнни. Но когда пес спал, глаз тоже куда-то глядел, что и сбивало писателя с толку.

В Торонто Герой спал на кухне, где ему соорудили подстилку, набитую кедровыми щепками. Оказалось, что насчет собачьего пуканья Кетчум ничуть не преувеличивал: Дэнни не только это слышал, но и обонял. Лежа на подстилке, Герой любил жевать старый чехол от самого длинного браунинговского ножа. Когда-то этот нож длиною в целый фут торчал из кармашка над солнцезащитным козырьком в кабине пикапа. Чехол пах маслом, которым Кетчум смазывал точильный оселок. Возможно также, что кожа сохранила и слабый запах медведя. Поэтому Дэнни вполне понимал болезненную привязанность пса к чехлу и потребность его грызть. Запоздалая месть медведю.

Сам нож для писателя особой пользы не представлял. Желая полностью очистить его от остатков масла, Дэнни вымыл нож в посудомоечной машине. Процедура не дала ожидаемого эффекта, но сильно затупила лезвие. Дэнни отнес нож в магазин, торгующий кухонной утварью, где его безуспешно пытались заточить. Увы, в торонтском магазине не владели секретом затачивания ножей «по Кетчуму». И теперь нож висел на кухонной стене: хорошо видимый, но не слишком досягаемый. Чем-то он напоминал ритуальный меч.

Другое дело — оружие Кетчума. Дэнни не хотел держать этот арсенал в торонтском доме. Он отвез все Энди Гранту, с которым ежегодно в ноябре охотился на оленей. После убийства Карла Дэнни стало легче стрелять по оленям, но он категорически отказывался стрелять из дробовика. («Никогда снова», — так он сказал Энди.) Дэнни брал на охоту старый «ремингтон» со стандартными патронами. Винтовка была не самым удобным оружием для охоты в лесу, и Дэнни не всегда удавалось подстрелить из нее оленя даже на близком расстоянии. Но отдача и сам звук выстрела из короткоствольной винтовки отличались от его недолгого опыта обращения с дробовиком «винчестер-рейнджер» двадцатого калибра.

Энди Грант знал Бэйфилд как свои пять пальцев: он здесь охотился начиная с мальчишеского возраста. Но чаще всего Энди водил Дэнни в более знакомые писателю места: к западу от озера Лост-Тауэр, в лесок между Пейн-роуд и Шаванага-Бэй. Оттуда было недалеко до ангара, где стояли снегоходы. Иногда из-за деревьев был виден задний причал на Тернер-Айленде. Здесь тоже пролегали оленьи тропы. Таким образом, приезжая в ноябре, Дэнни смотрел через серые воды залива на свое зимнее островное пристанище. На материке он нашел несколько мест, выходящих на залив Шаванага-Бэй, откуда был виден задний причал и даже крыша хижины деда Шарлотты, куда однажды Кетчум забросил шкуру убитой им гремучей змеи.

Яир

Приезжая в ноябре на охоту, Дэнни всегда останавливался в «Таверне Ларри». В баре шумно обсуждали очередные слухи о том, что на север пойдет новое шоссе и мотель с баром снесут, чтобы освободить место. Старожилы возмущались и ратовали за сохранение «Таверны Ларри». Дэнни участия в этих разговорах не принимал. Он здесь чужак. Ему не было жалко ни мотеля, ни бара (тем более что поблизости обязательно построят новый), но он не мог отрицать, что для этих людей «Таверна Ларри» долгие годы служила местом общения (хотя и весьма разрушительного для их здоровья).

Каждую зиму, когда Дэнни приезжал на Тернер-Айленд, Энди одалживал писателю кетчумовский «ремингтон». («На случай зверюшек», — обычно говорил Кетчум.) Энди давал ему на зиму две обоймы патронов. Герой непременно узнавал карабин. Наступал тот редкий момент, когда медвежий гончак принимался вилять хвостом. Карабин был излюбленным оружием Кетчума в охоте на медведя. Герою он напоминал азарт погони, а может — своего прежнего хозяина.

3 апреля



Мирьям,

Дэнни понадобилось два года, чтобы научить пса лаять. Писатель подозревал, что неделикатные привычки рычать, храпеть и пукать усвоены Героем непосредственно от Кетчума. Однако прежде «уокеровский кунхаунд» не лаял. Когда Дэнни только начал процесс обучения, ему казалось, что Кетчум просто не любил лая и еще в щенячьем возрасте отучал своих Героев лаять.

Возле дома в Роуздейле был небольшой парк и игровая площадка размером с футбольное поле. Там выгуливали своих собак жители окрестных домов, включая и недавно построенные кондоминиумы. (К счастью, ни один из них не загородил вид на Саммерхиллскую башню из окон писательской комнаты.) Дэнни выводил Героя три-четыре раза в день, преимущественно на поводке. Мало ли, вдруг на площадке псу встретится немецкая овчарка и в собачьей памяти пробудятся не слишком приятные воспоминания о битве с теперь уже покойным кобелем Нормы Шесть?

ты меня не знаешь, и сейчас, когда я это пишу, я тоже не очень-то себя знаю. Я пробовал не писать (целых два дня!), но не выдержал.

В парке Дэнни преподавал Герою «уроки лая». Писатель старался лаять как можно естественнее, однако пса его усилия оставляли равнодушным. Потратив год на свои бесплодные попытки, Дэнни стал задумываться, не прекратить ли их. Вдруг Герой считал лай проявлением собачьей слабости?

Владельцев собак весьма настораживали уродства Героя, его бойцовский настрой и сверхъестественное равнодушие к другим собакам. Люди не знали, чего ждать от хромого пса, у которого плохо сгибается задняя лапа и который смотрит на вас странным глазом, лишенным века. Многие находили этот взгляд угрожающим.

Я увидел тебя позавчера на встрече выпускников, ты меня не видела, я стоял поодаль и, наверное, вне поля твоего зрения. Кто-то произнес твое имя, и несколько ребят обратились к тебе: «учительница». Ты была с высоким мужчиной, очевидно, мужем. Это все, что я о тебе знаю, но даже этого для меня слишком много! Не пугайся — я не ищу встреч с тобой, не хочу нарушать твою обычную жизнь — мне вполне достаточно твоего согласия получать от меня письма. Ну, чтобы я мог (иногда) письменно рассказывать о себе. Не потому, что моя жизнь так уж интересна (совсем наоборот, хотя я и не жалуюсь), просто хочу делиться с тобой тем, что мне некому больше дать. Я говорю о том, чем, по моему мнению, невозможно ни с кем поделиться или даже захотеть поделиться. Разумеется, это тебя ни к чему не обязывает, ты не должна отвечать мне (и я почти уверен, что не ответишь), но на тот случай, если все же захочешь дать мне знать, что ты это читаешь, я указываю на конверте номер почтового ящика, который абонировал сегодня утром специально для этого.

— Поверьте, у него нет никаких злых намерений, — терпеливо убеждал собаковладельцев Дэнни. — Вас просто пугает отсутствие века и покалеченное ухо.

— А что у него с ухом? — спросила молодая женщина, приходившая гулять с дурашливым спаниелем.

Если надо объяснять, то — не надо!.. Допускаю, что я ошибся, и ты — не та, кого я видел там: обнимающую себя, с надломленной улыбкой. Но если вдруг…, думаю — ты меня поймешь.

— Медведь откусил.

— Медведь?

Яир В.

— А что у бедняги с бедром? И откуда эти ужасные шрамы? — спрашивал нервного вида мужчина, прогуливавший шнауцера.

7 апреля

— Все тот же медведь.

Мирьям, здравствуй,

В их вторую зиму на Тернер-Айленде Герой вдруг залаял. Как-то Дэнни ездил на глиссере за продуктами. Он подвел глиссер к заднему причалу и стал выгружать покупки. Герой молча встретил его и так же молча следил за разгрузкой. Дэнни попробовал еще раз преподать псу «урок лая» (хотя серьезно подумывал бросить это дело). К удивлению писателя и Героя, отозвалось эхо, прилетевшее со стороны соседнего Барклай-Айленда. И когда Герой услышал эхо, он залаял в ответ. Естественно, эхо повторило и его лай. Неожиданно пес обрел громадное наслаждение в ответном лае.

Безостановочный лай продолжался больше часа. (Наверное, будь рядом Кетчум, он просто уложил бы пса из винтовки.) «Что я наделал?» — с опаской думал писатель. Однако через какое-то время Герой умолк.

с тех пор, как получил твое письмо, я ничего не могу делать — не работаю, не живу, только мысленно бегаю вокруг тебя, крича твое имя, и, будь ты здесь сейчас, я бы обнял тебя изо всех сил, и мы оба растворились бы во всем том, что в эту минуту рвется из меня к тебе навстречу (не бойся, я не так силен!). Обещаю, что отвечу на все твои вопросы, — самые честные ответы полагаются тебе за то, что ты написала, и за то, что вообще ответила! Что согласилась! Что не испугалась моего сдержанно-самоубийственного письма (от него у меня на внутренней поверхности щек остались глубокие следы зубов). Но, прежде всего, хочу напомнить, как мы на самом деле встретились… (Ты ответила! Всего через день! Не посмеялась над психом, который вдруг «раскололся» перед тобой!)…, я не имею в виду ту встречу в школе на прошлой неделе, она принадлежит реальности; какое нам дело до реальности, разве найдется в ней место для нас?

С тех пор пес лаял нормально. Он облаивал снегоходы, отзывался на гул глиссера, идущего по протоке. Герой отвечал лаем на гудки поездов, доносящиеся с материка, и реже — на визг шин тяжелых грузовиков, ехавших по шоссе 69. Что ж, теперь писатель мог не опасаться, что незваные гости (если таковые появятся) сумеют проникнуть на остров незамеченными. Но когда приехал Энди Грант, Герой радостно облаял и его.

Дэнни не знал, считать ли поведение пса нормальным или почти нормальным, но лай сделал Героя в глазах окружающих менее свирепым. Теперь собаковладельцы, встречавшиеся Дэнни в Скривнер-парке, держались уже не так настороженно. Начав лаять, Герой стал меньше рычать. К сожалению, Дэнни не удавалось отучить его храпеть и, уж конечно, пукать.

…С чего начать? Если бы можно было начать со всего сразу… (о, это внезапное чувство, что в каждом слове так много лишних букв, правда? Будто кто-то на кончике пера превращает иврит во французский… Не представлял, что так трудно будет объяснить, превратить это чувство в слова.) Ты пишешь, что я напоминаю тебе человека в сапогах-скороходах. О, если бы только можно было миновать этапы «объяснений» и «здравого смысла», чтобы ты узнала все сразу, целиком меня всего, а я, открыв глаза, — увидел бы твою улыбку и услышал: «Всё хорошо, можно начинать» (Здесь я прервусь. Чувствую, что каждое новое слово только все портит. Теперь твоя очередь).

Раньше писатель и не подозревал, что значит иметь собаку. Чем больше он разговаривал с Героем, тем меньше был склонен думать о возможных высказываниях Кетчума по поводу войны в Ираке. Стал ли он менее политизированным, живя в обществе пса? (Честно говоря, Дэнни никогда не был по-настоящему политизированным, таким как Кэти или Кетчум.)

Яир

В своих взглядах Дэнни занимал ту или иную сторону; он имел мнения по вопросам политики. Но он не был антиамериканистом. Он даже не ощущал себя изгнанником! Мир, состоявший из бумажных «чешуек», облепивших холодильник в его торонтском доме, становился все менее и менее важным для писателя. Дэниел Бачагалупо обнаруживал в себе нарастающее нежелание думать об этом мире; в особенности, пользуясь словами Кетчума, думать «как писатель».

7 апреля



На шоссе 69, возле поворота к озеру Хорсшу, произошла авария. Какой-то лихач с мозгами, набитыми дерьмом, врезался на своем «хаммере»[238] в заднюю часть автофургона, перевозившего скот, погубив себя и нескольких телят. Катастрофа эта случилась в первую зиму жизни на Тернер-Айленде. Дэнни узнал о ней от своей уборщицы — девушки-индианки из «Первой нации»: черноволосой, черноглазой, с приятным лицом и крупными сильными руками. Раз в неделю Дэнни отправлялся на глиссере к причалу поселения Шаванага, забирал уборщицу, вез ее на остров, а в конце дня отвозил обратно. Судя по пустынности причала и окрестных мест, зимой там никто не жил. Поселение было летней приманкой для туристов, а индейцы жили в деревушке с одноименным названием. Но были и те, кто предпочитал жить в соседнем Скерриворе. Во всяком случае, так Дэнни объяснил Энди Грант. (Зимой в оба места можно было без особых трудностей добраться на снегоходах.)

(Еще только несколько слов). Отправив письмо, я вернулся, но не успокоился, да и кому нужен покой; слушай, Мирьям, не обращай ты внимания на идиота, который с самого утра не может сдержать улыбку, и который от счастья хотел бы сейчас же, не медля, не просто раздеться, но и вовсе освободиться от эпидермиса, от всего и встать перед тобой совсем раскрытым до самого белого зернышка души. Если бы я мог нарисовать, или прореветь, проржать, пролаять, да даже просвистеть тебе то, что захлестывает меня. Помню, как лет в двадцать примерно я искал способ стать одним из тридцати шести праведников[1], но только на светский манер. Я планировал, как хотя бы раз в неделю буду садиться в автобусе позади одинокой женщины, (лучше, конечно, чтобы это была женщина в черной одежде вдовы, но выбирать не приходится), и, невидимый для нее, буду тихонько насвистывать мелодию, полную любви. И мелодия, блуждая в самых потаенных извилинах её уха, коснется всего, что в ней уснуло, отчаялось, застыло…

Молодой индианке нравились поездки на глиссере. Дэнни брал второй шлем, чтобы и ее уши не страдали от гула двигателя. Познакомившись с Героем, девушка спросила писателя, почему бы псу не кататься вместе с ними.

Нет, меня совсем не пугает, что мы чужие друг другу. Наоборот, конечно же, наоборот — скажи, есть ли что-либо более привлекательное, чем потрясающая возможность отдать самое дорогое, (тайну ли, слабость, а может быть просьбу, такую же необоснованную, как та, с которой я к тебе обратился), в совершенно чужие руки (именно в чужие!), и мучиться от стыда, что соблазнился такой призрачной иллюзией, — во мне вообще есть эта склонность к нищенству — и так три дня и три ночи, минуту за минутой, как в карцере или в западне, и, когда я уже был готов отступить, вздорно, самоуничижительно и мрачно, вдруг — твоя спасительная белая рука…

— Глиссер — слишком шумный вид транспорта для собачьих ушей, — объяснил ей Дэнни. — По крайней мере, для одного уха. Насчет второго не знаю, насколько хорошо Герой им слышит.

Однако уборщица умела ладить с собаками. Она предложила писателю надевать Герою шлем, когда Дэнни едет за ней и когда возвращается вечером, отвезя ее обратно. (Как ни странно, пес покорно дал нацепить на себя шлем.) Когда же девушка ехала вместе с ними, она сажала Героя к себе на колени и закрывала ему уши руками. До этого Дэнни не видел, чтобы пес сидел у кого-нибудь на коленях. Особенно если учесть, что весил он фунтов шестьдесят, если не все семьдесят.

Ты, видимо, не понимаешь, что меня так взволновало; это всё — твоё письмо такое теплое и лучистое, и особенно постскриптум (всего лишь одна строчка); для меня это было подобно твоему приходу: взяла за руку и вывела из тени на свет так просто, как будто это совершенно естественно — сделать такое для чужого человека.

Пока девушка занималась уборкой и прочими хозяйственными делами, Герой не отходил от нее ни на шаг. Точно так же он повсюду сопровождал Дэнни, когда они оставались одни. Но стоило писателю взять в руки бензопилу — Герой тут же отходил подальше. (Должно быть, научился этому от Кетчума.)

(Ну вот, волна холода. Но почему теперь, в эту самую минуту? Потому что мне хорошо? Холод поднимается из живота, под сердцем — некий холодный кулак. Будьте знакомы!)

Если ты сможешь понять, что я действительно имею в виду лишь переписку, не встречу, и уж конечно не тело, не плоть, (не твою, это видно из твоего ответа), только слова! Потому что лицом к лицу мы все испортим, мигом скатимся на знакомые тропинки. И конечно, при абсолютной секретности, чтоб никому ни слова, чтоб не обернулись наши слова против нас самих. Только мои слова будут встречаться с твоими, и постепенно мы почувствуем, что дышим в общем ритме. Я так устал писать, но это не обычная усталость, — через каждые несколько строк я должен останавливаться, чтобы отдышаться и успокоиться…

Писатель никак не мог понять, где же все-таки эта девушка живет. Когда он высаживал ее на причале Шаванаги, индианку там никто не ждал. Загадкой оставалось и то, как она добирается до своего жилища. Однажды, когда любопытство перевесило в нем приличия, Дэнни все-таки спросил, где она живет.



— На земле оджибве, — ответила она.

Ответ был остроумным, отчасти загадочным и ничего не объяснял. Конечно, писатель мог бы спросить у Энди Гранта, какое место здесь так зовется. Но почему-то ему не захотелось вторгаться в эту тайну. «Земля оджибве» — пусть будет так.

Уже вечер. Я сделал перерыв, чтобы прийти в себя… Ровно десять часов назад я нашел в почтовом ящике белый конверт с моим именем с одной стороны и твоим — с другой (может, мне больше ничего и не нужно было для начала). А внутри на половинке листа (у тебя не было времени?) — твой ответ. В первые мгновения я даже не понимал, что я читаю. Как будто каждое слово, даже самое пустячное, ослепляло меня вспышкой, такой, как в слове «Я», если вдуматься. Миг понимания, и затем будто потёмки, расходящиеся из центра и засасывающие меня, а когда я дошёл до P.S., до «спасибо» за мой нежданный подарок (ты ещё и благодаришь меня!), и до твоего сердца, вдруг наполнившегося тоской по себе самому, когда оно было маленьким…

Возможно, при первой встрече девушка назвала ему свое имя, но Дэнни тут же его забыл. Как-то в первую зиму, восхищаясь ее работой, писатель сказал:

Согласна, что в такую минуту большего сказать невозможно? Что все главное — уже сказано?

— Да ты просто неутомимая.

Его поразило, с какой легкостью она проделала в озере прорубь и сколько ведер воды натаскала в дом. Индианка улыбнулась: ей понравилось слово «неутомимая».

Знаешь, я вычитал у мудрецов, что есть в человеческом теле одна маленькая косточка (самый верхний позвонок, он называется «атлант»), которую невозможно уничтожить: она не разлагается после смерти и не сгорает в огне, и что с нее начнут создавать человека заново, когда будет воскрешение мертвых. И у меня появилась игра: я пытался угадать в чём атлант знакомых мне людей, то последнее, что от них останется, недоступное разрушению, и из чего они будут заново созданы. И, конечно же, я искал и свой атлант, но ничто не отвечало всем требованиям. А потом я прекратил спрашивать и искать, мой атлант был объявлен несуществующим, до тех пор, пока не увидел тебя на школьном дворе, и старая игра вернулась из забвения, и с ней возникла сумасшедшая и сладостная идея: что, если мой атлант находится вовсе не во мне, а в другом человеке?

— Можете звать меня так. Пожалуйста, зовите меня так, — попросила она.

7 апреля

— Неутомимой?

— Это мое имя, — ответила индианка. — Такая я и есть.

И снова я. Минута до полуночи. Это — третье за сегодня, не пугайся, ты не представляешь, сколько писем я не отправил тебе сегодня, но это наш первый общий день, день, когда пришло твоё письмо, и я ответил, и, пока не пришло от тебя следующее письмо, я могу верить, что ты читаешь меня точно так же, как я тебе пишу, — в полудреме, в полубреду (сегодня на работе я не ходил, а прямо танцевал), и я могу бормотать тебе «море, море…», — тонким голосом (у меня голос утоньшается, когда я вспоминаю тебя), — «…море, окати меня, море…», — не знаю, почему, может быть из-за моря, которое в имени твоём (Мирьям), а может, потому, что без жидкости нет зарождения жизни, а я чувствую, телом чувствую, что мы оба нуждаемся в море воды вокруг нас, в водопадах и реках, чтобы просто начать жить.

После этого писателю было неловко спрашивать ее настоящее имя. Конечно, он мог бы спросить у Энди Гранта. Но зачем? Раз этой девушке нравится, чтобы ее звали Неутомимой, пусть будет так. Дэнни такое имя вполне устраивало.



Иногда он видел из окон «писательской хижины», как Неутомимая оказывала почтение островному инуксуку. Она не кланялась нагромождению камней, но осторожно сметала с них снег. Дэнни не просил об этом, Неутомимая делала это по собственной инициативе, выказывая почтение древней святыне. Даже Герой старался держаться в такие моменты от Неутомимой подальше, видимо, понимая смысл ее священнодействий.

Я преувеличиваю? Скажи резче: тебя заносит! Чувствую, как тебя коробит (нет, правда: твоё тело досадливо сморщилось…), может быть, тебя что-то задело в моих словах? Тебе надо меня направлять, объясняя, где болит, и где надо мне быть осторожным. …А может, я просто утомил тебя сегодня?

В те дни, когда Неутомимая была на острове, Дэнни не прерывал своей писательской работы. Ее присутствие не мешало ему. (В остальные дни он так же привык к присутствию в «писательской хижине» Героя, который спал, храпя и пукая.) Как-то, выглянув в окно, Дэнни увидел, что Неутомимая стоит возле согнутой ветром сосны. Девушка не счищала с дерева снег. Она, словно часовой, просто стояла. Рядом, естественно, застыл Герой. Ни индианка, ни пес даже не догадывались, что Дэнни наблюдает за ними. Они всматривались в залив, будто надеялись что-то разглядеть среди царившей вокруг белизны.

Естественно, Неутомимая убирала и в «писательской хижине». Тогда Дэнни прекращал работу и шел в коттедж приготовить себе чай. Обычно девушка справлялась с уборкой раньше, чем он заканчивал чаепитие.

Я ведь сам выматываюсь, когда пишу тебе, я уже говорил. Никогда не чувствовал такой слабости от написания письма. Пять-десять строк — и чувствую головокружение. Но это даже приятно, напоминает детские ощущения, когда выходишь на улицу впервые после долгой болезни. Может нам стоит заранее договориться, что эта переписка не будет слишком долгой? Скажем, на один год? Или до тех пор, пока это наслаждение не станет невыносимым? Ибо, если тело моё сейчас говорит правду, а тело, как известно, не лжёт…

Если не считать Энди Гранта и тех, кого Дэнни встречал в магазине и изредка — в «Таверне Ларри» и «Гавани», Неутомимая была его единственной собеседницей, единственным человеком, с кем он общался более или менее продолжительное время, пока жил на острове. Десять недель — десять встреч с индианкой. Как-то, приехав в поселок, Дэнни зашел к Энди Гранту и высказал свое восхищение усердной работой Неутомимой.



— Мы с Героем просто влюбились в нее, — признался писатель. — С ней удивительно легко общаться. Мне очень приятно, когда она приезжает на остров.

Нет?.. Не лжёт?.. А сколько раз я лгал телом? Сколько раз обнимал, целовал, закрывал глаза со стоном, и кончал в экстазе, не вкладывая в это никакого особого смысла?

— Тебя послушать — ты почти готов на ней жениться.

Конечно, Энди пошутил, но пару минут Дэнни весьма серьезно раздумывал над его словами.

А ты — сколько раз?

Позже, когда они с псом сидели в кабине глиссера и Дэнни уже собирался надеть на Героя шлем и завести двигатель, он спросил своего четвероногого спутника:

— Герой, а я действительно кажусь тебе одиноким? Должно быть, я немного одинок, да?

Мирьям, если то, что я испытываю к тебе, искренне, то и одного года нам обоим будет слишком много. Мы не выдержим дольше, да еще и посеем разрушение во всём, что нас окружает, а мне кажется, что нам обоим есть, что терять вовне, поэтому я подумал (мысль идиотская, но всё же, может, договоримся заранее?)… Назначим себе некую дату, или дождёмся, пока что-то определённое произойдёт в мире, что-то вне нас и нам совершенно безразличное, но то, что будет нашим личным знаком в общем календаре. Ну что, это тебя немного успокоило (по крайней мере, это устанавливает хоть какие-то границы)? Так мы будем заранее знать, что разлука от нас не зависит, и что мы обязаны всё к этому времени прекратить. Быть всем или ничем, как думаешь?



В преддверии 2004 года «политика» на кухонном холодильнике начинала все сильнее утомлять писателя. Политические проблемы и раньше вгоняли его в скуку, но только сейчас Дэнни обратил внимание, насколько тривиальными и детскими кажутся ему все эти «вопросы к Кетчуму» по сравнению с подробной и достаточно личной историей, которую он рассказывал в своем девятом романе.

Как всегда, он начал с конца повествования. Дэнни не только написал последнюю фразу романа, но и обдумал, так сказать, траекторию произведения. Это был первый роман, который он писал под своим настоящим именем — Дэниел Бачагалупо. Медленно, неспешно он двигался назад, к тому моменту, откуда, по его мнению, роман должен был начаться. Так он работал всегда: придумывал конец сюжета и двигался к началу. В результате первую главу романа Дэнни обдумывал в последнюю очередь. Когда он добирался до первой фразы, то есть когда эта фраза ложилась на бумагу, проходило года два, а то и больше. Однако к тому времени Дэнни уже знал всю историю целиком. Тогда история начинала разворачиваться, правильнее сказать, возвращалась к тому месту, откуда началась.

Как всегда, чем глубже Дэнни погружался в роман, тем интенсивнее спадали с него политические наслоения. И хотя в своих политических воззрениях писатель не юлил, он с готовностью признавался, что вообще не доверяет политике. Разве стремление стать писателем не было отчасти обусловлено его весьма субъективным восприятием мира? Сочинение романов являлось не просто делом, которое он умел делать лучше всего; это было единственное, что он по-настоящему умел в жизни. В писательстве он был мастеровым, а не теоретиком, рассказчиком, а не интеллектуалом.

Но ему крепко запомнились два последних вертолета, покидавших Сайгон; десятки тех, кто цеплялся за салазки, пытаясь улететь, и сотни отчаявшихся вьетнамцев, оставшихся во дворе покинутого американского посольства. Писатель не сомневался: нечто подобное он увидит и в репортажах из Ирака. «Тень» Вьетнама? Эта мысль выдавала его возраст, поскольку Ирак не был точным повторением Вьетнама. (Кетчум в свое время назвал его «неисправимым парнем шестидесятых», и прошедшие десятилетия ничего в нем не изменили.)

Голос Дэнни звучал не слишком убедительно, когда он говорил зевающему псу:

— Герой, мы можем поспорить с тобой на коробку собачьих галет, что все будет как обычно: сначала значительно хуже и только потом чуточку лучше.

«Уокеровский кунхаунд» даже не отреагировал на собачьи галеты. Как и Дэнни, он находил политику скучной. Разве мир когда-нибудь был иным? И кто из них двоих мог хоть что-то изменить в мировом порядке вещей? Явно не писатель. Да и у Героя шансов было не больше. (Дэнни дипломатично не сказал об этом Герою — не хотел обижать благородного пса.)



Декабрьским утром 2004 года, после того как на стенку холодильника был скотчем приклеен последний (и уже забытый) вопрос к Кетчуму, Люпита — уборщица-мексиканка, женщина, много выстрадавшая в своей жизни и по-прежнему преданная дому на Клуни-драйв, — нашла писателя в кухне. Но он не пытался приготовить что-либо из еды, он там писал. Это встревожило Люпиту, которая обладала весьма консервативными воззрениями на назначение каждого помещения в доме. И кухня никак не предназначалась для литературного творчества.

Люпита много чего не одобряла, но свыклась с досками для объявлений и с обилием бумаги для пишущих машинок в спортзале, где не было ни одной машинки. Она скрепя сердце мирилась с желтыми бумажками для заметок, которые встречались ей повсюду (липкая полоска на обратной стороне позволяла приклеивать их без всякого скотча). Что же касается политических вопросов, адресованных мистеру Кетчуму, Люпита читала их все с меньшим интересом, если вообще читала. Все эти бумажки, приклеенные скотчем, мешали ей стирать пыль с холодильника, и она досадовала, что узкие пространства между ними стали настоящими пылесборниками.

Дом на Клуни-драйв был для Люпиты не просто местом, куда она приходила работать и получать деньги за работу. Для нее этот трехэтажный дом стал местом нескольких серьезных сердечных потрясений. Одно то, что мистер Кетчум больше никогда не приедет в Торонто на Рождество, заставляло мексиканку плакать (и особенно сейчас, в предрождественские дни). А какой шок она пережила, отмывая комнату повара после случившейся там трагедии! Люпита сама чуть не умерла. Естественно, окровавленную кровать оттуда убрали и забрызганные обои заменили новыми. Люпита сама оттирала пятна с фотографий на доске, оказавшейся над злополучным ночным столиком. А пол она отскребала так, что ее собственные руки и колени начали кровоточить. Она убедила Дэнни сменить и занавески, иначе запах пороха остался бы здесь еще надолго.

Интересная деталь: обе женщины, с которыми Дэнни поддерживал общение в этот период своей жизни, были уборщицами. Но если Неутомимая просто убирала, даже не помышляя распоряжаться на острове, Люпита оказывала на писателя весьма заметное влияние. По ее настоянию Дэнни избавился от кушетки на третьем этаже. Люпита утверждала, что там остался след от лежания грузного Карла и она этот след отчетливо видит.

— Я так и вижу, как он лежит, не шелохнувшись, и ждет, когда вы и ваш отец уснете, — сказала Дэнни мексиканка.

Естественно, писатель тут же распорядился вынести кушетку. Дэниел Бачагалупо не видел следов лежания на ней бывшего помощника шерифа, но если Люпита заикнулась об этом, он знал, что творческое воображение заставит и его увидеть следы.

Однако Люпита на этом не остановилась. Вскоре после того, как в доме поселился Герой, уборщица предложила более монументальные перемены. Они касались досок, на которых в непонятной последовательности, перекрывая друг друга, были прикноплены десятки фотографий из разных периодов жизни (сотни снимков лежали в ящиках отцовского письменного стола). По мнению Люпиты, было бесполезно держать эти доски там, где их никто не видит.

— Они должны висеть в вашей спальне, мистер писатель, — заявила Люпита.

(Она называла его то «мистер писатель», то «сеньор писатель», и Дэнни не мог вспомнить, когда это началось.)

Само собой, это означало, что со стен писательской спальни исчезнут фотографии Шарлотты.

— Они здесь не к месту, — сказала Дэнни Люпита.

Сказанное означало, что ему больше не стоит спать в окружении ностальгических воспоминаний о Шарлотте Тернер, которая давно была замужем и имела свою семью. (Без единственного слова возражения со стороны «мистера писателя», Люпита убрала снимки Шарлотты и заменила их «фотодосками».)

Предложение Люпиты было резонным. Комната покойного повара теперь служила второй гостевой комнатой. Она редко использовалась, но оказывалась очень кстати, если к писателю в гости приезжала пара с ребенком (или детьми). Снимки Шарлотты не были убраны в стол, а переместились сюда. Учитывая то, в какую форму вылились отношения писателя с этой женщиной, все оказывалось очень даже логичным. Уважение к ней сохранялось, но переезд снимков в другой конец коридора подчеркивал и отстраненность, какая нынче существовала между Дэниелом Бачагалупо и Шарлоттой Тернер.

Спать в окружении «фотодосок», имеющих больше отношения к нему и его близким, — такую перемену Дэнни счел вполне разумной. Ему следовало бы благодарить Люпиту за осуществление этой перемены. Как и при жизни повара, она продолжала следить за снимками, убирая одни и добавляя другие (среди них были и те, что ни разу не оказывались на досках, и те, что уже когда-то там висели). Один-два раза в неделю Дэнни внимательно разглядывал снимки, чтобы отметить очередную «смену экспозиции», произведенную Люпитой.

Иногда среди фотографий мелькали снимки Шарлотты: в основном те, где она была сфотографирована вместе с Джо. (Каким-то образом им удалось пройти через непостижимые критерии отбора, установленные Люпитой.) На досках хватало снимков с Кетчумом; Люпита даже разыскала новые, еще ни разу не покидавшие ящиков письменного стола. Были фото молодой матери Дэнни и его еще более молодого отца. Эти снимки «кузины Рози» достались Дэнни вместе с Героем и ружьями (не говоря уже о бензопиле). Кетчум оберегал старые снимки от губительного действия света, закладывая их между страницами любимых романов Рози (те тоже оказались теперь у Дэнни). Писателя поражало, какую массу книг собрал у себя Кетчум! Но сколько из них он сумел прочитать?

Декабрьским утром 2004 года, когда Люпита застигла Дэнни работающим в кухне, он додумывал пару сцен, с которых можно было бы начать разворот событий в новом романе. Писатель даже набросал несколько фраз. Он подошел совсем близко к началу первой главы, но самая первая фраза, с которой должен был начаться роман, постоянно ускользала от него. Дэнни писал в простом линованном блокноте с пружинным креплением. Люпита знала, что у него приличный запас таких блокнотов и все они лежат в комнате на третьем этаже, где, по ее мнению, сейчас и должен был бы работать писатель.

— Вы пишете в кухне, — сказала уборщица.

Это было сказано как констатация факта, однако Дэнни уловил оттенок осуждения, словно он занимался чем-то предосудительным, если не сказать, непристойным. Почему-то фраза мексиканки застала его врасплох.

— Видите ли, Люпита, я не совсем пишу, — начал оправдываться Дэнни. — Я делаю наметки, по которым потом буду писать.

— Что бы вы ни делали, вы занимаетесь этим в кухне, — стояла на своем Люпита.

— Да, — признался Дэнни, не очень понимая, какой будет следующая фраза мексиканки.

— В таком случае я могу начать уборку с третьего этажа. С вашей писательской комнаты, где вы сейчас не работаете, — тоном обвинителя на процессе заявила Люпита.

Люпита вздохнула, будто мир был для нее нескончаемым источником страданий (впрочем, Дэнни знал, что так оно и есть). Писатель терпимо относился к ее характеру и проявлениям властности. Эта женщина хватила горя, и, прежде всего, она потеряла своего ребенка. Одно это делало Дэнни снисходительным к ее ворчанию и выговорам в его адрес. Но перед тем как Люпита покинула кухню (страдая от нарушения заведенного ею порядка уборки), Дэнни сказал ей:

— Люпита, можно вас попросить вычистить холодильник? Просто выбросите все вон.

Мексиканку было трудно чем-либо удивить, но сейчас Люпита застыла на месте и некоторое время стояла неподвижно. Придя в себя, она открыла дверцу холодильника и убедилась, что внутри совсем чисто (она недавно там убирала). Продуктов внутри почти не было. (Они появлялись, лишь когда Дэнни приглашал гостей, а такое на памяти Люпиты было за это время всего один или два раза.)

— Нет, я имел в виду — вычистить снаружи. Отдерите все эти листочки и выбросите их.

Здесь недовольство Люпиты сменилось беспокойством.

— ¿Enfermo? — вдруг спросила мексиканка.

Ее полная рука коснулась лба писателя. Лоб был вполне холодным.

— Нет, Люпита, я не заболел, — успокоил ее Дэнни. — Мне просто надоело отвлекаться на посторонние вещи.

Люпита знала: предрождественские и рождественские дни — тяжелое время для писателя, который далеко не мальчик. Рождество тяжело для всякого, кто потерял родных: в этом Люпита не сомневалась. Она немедленно принялась выполнять просьбу Дэнни. (Люпита даже обрадовалась возможности прервать его кухонные писания, поскольку он работал в неположенном месте.) Уборщица охотно содрала все листочки с дверцы и стенок холодильника. Сложнее было удалить скотч: здесь Люпита пустила в ход собственные ногти. Оставалось вымыть холодильник снаружи бактерицидной жидкостью, но это она успеет и потом.

Вряд ли мексиканка догадывалась, что вместе с бумажками сдирает целый пласт навязчивых мыслей Дэнни о том, как отнесся бы Кетчум к тем или иным ошибкам Буша в Ираке. Но она оказалась проницательнее и сообразила: здесь что-то большее, чем «отвлечение на посторонние вещи». Сам писатель думал о том, что этим шагом он хотя бы немного освободится от злости, испытываемый по отношению к «стране его прежнего проживания».

Кетчум называл Америку погибшей империей, а американцев — исчезнувшим народом. Дэниел Бачагалупо не знал, справедливо ли так говорить (по крайней мере, в данное время). Но как писатель, он знал: для него Америка действительно стала бывшей страной. С момента переизбрания Буша на второй срок Дэнни понял, что Америка для него потеряна; отныне он — сторонний наблюдатель, живущий в Канаде и намеренный жить здесь до конца своих дней.

Пока Люпита возилась с холодильником, Дэнни пошел в спортзал и оттуда позвонил в ресторан «Поцелуй волка». Как всегда по утрам, голос Патриса, записанный на автоответчик, предложил ему оставить сообщение. Дэнни неторопливо и подробно изложил свою просьбу. Он просил зарезервировать ему столик на все вечера, пока Патрис и Сильвестро не закроют ресторан на рождественские каникулы. Люпита была права: с некоторых пор Рождество приносило ему одни потери. Сначала гибель Джо, оборвавшая веселые рождественские поездки в Колорадо. Потом гибель отца, застреленного Карлом сразу после Рождества. А через год он лишился и Кетчума. Теперь предрождественские и рождественские дни не сулили ему ничего, кроме тяжких воспоминаний.

Дэнни не был Кетчумом; он даже не был «как Кетчум», хотя писатель иногда старался подражать старому сплавщику. О, до чего усердно он старался! Но это не было его работой, если понимать слово «работа» так, как понимал Кетчум. Работой Дэнни было писательство, и Кетчум это понял намного раньше самого Дэнни.

— Как писатель, ты должен совать нос во все поганое и тошнотворное и не морщиться, а давать полную волю своему воображению, — так однажды сказал ему Кетчум.

Дэниел Бачагалупо старался это делать. Если писатель не мог быть Кетчумом, он мог хотя бы сделать этого человека героем своего романа. Но разве это просто — превратить Кетчума в героя?

— Писателям, Дэнни, полезно знать, как тяжело иногда умирают, — сказал Кетчум, когда Дэнни пришлось выпустить три патрона, чтобы уложить своего первого оленя.

«Черт побери, я уже тогда должен был бы догадаться, что имел в виду Кетчум», — думал писатель в то утро, когда Люпита, отчистив холодильник, лихорадочно наводила порядок во всем доме. (Да, он должен был бы догадаться.)

Глава 17. Исключая Кетчума

Дэнни чувствовал: Кетчум что-то задумал. Точнее, он догадывался, что именно, но не представлял себе, как это произойдет. Разъяснение писатель получил неожиданно. Впрочем, не то чтобы разъяснение. Скорее, некоторую ясность. И произошло это в ноябре 2001 года, когда в соседней Америке отмечали День благодарения. В тот вечер Дэнни ужинал в «Поцелуе волка» с женщиной, которая была их с отцом семейным врачом. Отношения между писателем и этой женщиной не были интимными, но их связывала серьезная дружба. Являясь поклонницей его творчества, она написала ему письмо (тогда Дэнни еще жил в Штатах). Между ними завязалась переписка. Когда он переехал в Торонто, они достаточно быстро сблизились.

Женщину звали Эрин Рейли. Она была почти ровесницей Дэнни: двое взрослых детей, которые уже сами стали родителями. Не так давно муж бросил Эрин, уйдя к ее секретарше.

— Мне давно следовало догадаться, — с философским спокойствием рассказывала доктор Рейли. — Та особа и мой муж по сто раз на дню спрашивали меня, все ли со мной в порядке.

В Торонто Эрин стала для писателя тем, кем в Вермонте был для него Армандо де Симоне. Дэнни и сейчас переписывался с Армандо, но он и Мэри больше не ездили в Канаду. Путь на автомобиле стал для них тяжеловат, а летать самолетом они отказывались по причине возраста, но в еще большей степени — из-за множества правил, ограничивающих свободу этих вольнолюбивых людей.

— В службу безопасности аэропортов набирают отъявленных тупиц, — жаловался Армандо. — Представляешь, они мне заявили, что швейцарские армейские ножи можно проносить на борт только по специальному разрешению!

Эрин Рейли была внимательной читательницей и такой же внимательной собеседницей. Когда Дэнни задавал ей вопрос медицинского характера — касательно себя или какого-нибудь персонажа его романа, — доктор отвечала обстоятельно и подробно. И романы она любила обстоятельные и подробные.

— Знаете, Эрин, у меня есть приятель. Однажды, как он считает, его левая рука сплоховала в некоем важном деле. С тех пор его периодически посещают мысли отрезать себе левую руку. Если он все-таки это сделает, не умрет ли он от потери крови? — спросил Дэнни, пока они выбирали, что заказать на ужин.

Эрин была долговязой, похожей на цаплю женщиной с коротко стриженными седыми волосами и холодными светло-карими глазами. Она ко всему подходила основательно, будь то ее работа или чтение романа. Возможно, это было ее недостатком, но Дэнни такой недостаток в ней очень нравился. Эрин умела целиком отключаться от окружающего мира, причем степень отключенности порою внушала тревогу. (Примерно так же повар отключился от грозящей ему опасности и убедил себя, что Ковбой перестал его выслеживать.) На словах она понимала: да, нужно было догадаться об отношениях ее мужа и секретарши. Но на самом деле она никак не связывала многочисленные вопросы о ее самочувствии с грядущим уходом мужа. Более того, она отчасти винила и себя. Ведь это она выписала своему дорогому муженьку «Виагру». А уж ей-то не знать, какие странности вызывает этот препарат у мужчин его возраста! Однако Дэнни очень нравилась в Эрин эта «взрослая невинность». Помнится, вот так и повар не замечал некоторых пристрастий своего сына.

— Этот… приятель, которого периодически посещают мысли отрезать левую руку, — медленно выговаривала слова Эрин, — это вы, Дэнни? Или герой вашего произведения?

— Не то и не другое. Это давний друг нашей семьи. Я расскажу вам его историю целиком. Но история слишком длинная, даже для вас.

Он спохватился: ведь они пришли сюда не только для разговоров! А Эрин способна забыть о еде и слушать его историю. Они заказали по порции креветок в кокосовом молоке и бульон с зеленым карри. А на закуску взяли мальпекских устриц[239] в шампанском, украшенных луком-шалотом (фирменное блюдо Сильвестро).

— Эрин, пожалуйста, расскажите мне все, — попросил писатель. — Не упускайте никаких подробностей.

(Эту фразу писатель всегда ей говорил.)

Эрин улыбнулась и сделала маленький глоток вина. У доктора Рейли была привычка заказывать бутылку дорогого белого вина. Сама она выпивала один, от силы два бокала, а остальное оставляла Патрису, который затем продавал это вино в разлив. Зная щедрость Эрин, владелец ресторана нередко сам оплачивал вино. Патрис Арно тоже был пациентом доктора Рейли.

— Что ж, Дэнни, слушайте, если просили, — так начала в тот ноябрьский вечер 2001 года Эрин. — Вероятнее всего, ваш друг не умрет от потери крови, если отрежет руку выше запястья и если удар будет быстрым, а «орудие ампутации» — острым.

Дэнни не сомневался: каким бы «орудием» ни воспользовался Кетчум, будь то браунинговский нож, топор или даже лента бензопилы, оно окажется предельно острым.

— Но крови ваш друг потеряет много, — продолжала Эрин. — Ведь он перережет две крупные артерии — лучевую и локтевую. Если же ваш несчастный друг захочет не просто остаться без руки, а умереть, его ожидает еще несколько проблем.

Здесь Эрин умолкла, и Дэнни не сразу понял причину ее паузы.

— Я еще раз хотела бы уточнить: ваш друг желает умереть или только лишить себя руки?

— Не знаю, — ответил Дэнни. — Я всегда думал, что ему хотелось просто оттяпать себе руку.

— В таком случае он добьется… поставленной цели. Артерии очень эластичны. После отсечения части руки они втянутся в культю, где окружающие ткани в какой-то мере их сожмут. Мускулы артериальных стенок немедленно сократятся, отчего диаметр артерий сузится и кровотечение замедлится. Наши тела настроены на выживание и очень изобретательны в этом плане. После «самоампутации» будет задействовано множество механизмов, которые сделают все, чтобы не допустить смерти от потери крови.

Здесь доктор Рейли вновь сделала паузу.

— Вам нехорошо? — вдруг спросила она.

Дэниел Бачагалупо не был шокирован подробным рассказом о том, что произойдет, если человек лишит себя руки. Кетчум столько лет говорил об оттяпывании, что Дэнни почему-то поверил: этим в случае чего дело и кончилось бы. И лишь сейчас ему вдруг подумалось, что у Кетчума могут быть более серьезные намерения.

— Простите, вас не тошнит от таких медицинских подробностей? — спросила доктор Рейли.

— Нет, что вы. Просто думал над вашими словами. Значит, смерть от кровопотери ему бы не грозила?

— Его бы спасли тромбоциты, — ответила Эрин. — Тромбоциты — это крошечные кровяные частички, которые настолько малы, что их и клетками-то назвать нельзя. Это такие пластинки, которые отпадают от клетки и затем разносятся кровотоком. При нормальных условиях тромбоциты — крошечные, гладкие, не обладающие вязкостью частички. Но когда ваш друг отсекает себе руку, он обнажает эндотелий, или внутренние артериальные стенки, что вызывает выброс в кровь белка, называемого коллагеном. Возможно, вы слышали это слово. Коллаген применяется в пластической хирургии. Когда тромбоциты сталкиваются с коллагеном, с ними происходит разительная перемена — метаморфоз. Тромбоциты становятся клейкими, у них появляется нечто вроде шипов. Они стремительно склеиваются между собой и создают нечто вроде затычки.

— Что-то вроде комка? — странным, не своим голосом спросил Дэнни.

Он не мог есть, ему было не проглотить ни куска. Он вдруг отчетливо понял, что Кетчум решил свести счеты с жизнью. Отсечение левой руки было особым, присущим только Кетчуму, способом самоубийства. Перед тем как лишить себя жизни, он хотел наказать свою левую руку, позволившую Рози провалиться под лед. Но ведь с момента гибели Рози прошло почти пятьдесят восемь лет. Должно быть, Кетчум не мог себе простить, что не убил Карла. В смерти своего друга Доминика старый сплавщик винил только себя. Всего себя. Левая рука Кетчума не была виновата в том, что «ковбой» застрелил повара.

— Что, слишком много подробностей, отбивающих желание есть? — улыбнулась Эрин. — Я скоро закончу. Свертывание крови наступает несколько позже, когда в спасение включаются еще два вида белков. Достаточно сказать, что обрубленные артерии надежно запечатываются, кровотечение замедляется и потом вовсе прекращается. Как видите, отсечение руки не лишит вашего друга жизни.

У Дэнни было такое ощущение, что он тонет, причем достаточно быстро. («Писателям, Дэнни, полезно знать, как тяжело иногда умирают», — однажды сказал ему старый сплавщик.)

— Хорошо, Эрин, — по-прежнему не своим голосом произнес Дэнни. Чувствовалось, что доктор Рейли тоже удивлена звуком его голоса. — Допустим, мой друг хочет не только лишить себя руки, но и умереть. Допустим, отсечение руки — это первый этап самоказни. Что тогда?

На доктора Рейли такие ужасающие подробности не действовали. По-видимому, она проголодалась и ела торопливо и жадно. Прежде чем ответить, ей нужно было прожевать.

— Этого легко достичь, — сказала Эрин, вновь пригубив вина. — Ваш друг знаком с аспирином? Ему нужно всего лишь проглотить немного аспирина.

— Аспирин, — онемевшим языком повторил Дэнни.

Перед глазами всплыл бардачок Кетчумова пикапа, как будто дверца до сих пор оставалась открытой и Дэнни еще не успел протянуть руку и закрыть ее. А внутри лежал револьвер и большая пластиковая банка с аспирином.

— И то и другое — из болеутоляющих средств, — почти два месяца назад говорил ему Кетчум. — Когда мотаешься по дорогам, без этого никак.

Дэнни тогда ничего не заподозрил. Револьвер — понятное дело при маниакальной любви Кетчума к оружию. А аспирин? Тоже понятно: старый сплавщик предпочитал простые, проверенные временем средства.

— Аспирин частично блокирует процесс образования тромбоцитов, — словно на лекции в колледже, продолжала доктор Рейли. — Если хотите более подробное объяснение — аспирин не дает крови свертываться. Вашему другу достаточно проглотить пару таблеток аспирина, и кровотечение будет продолжаться значительно дольше, уменьшая его шансы на спасение. А если он действительно хочет умереть, можно растворить аспирин в выпивке. Это два разнородных механизма, но результат их действия одинаков. Между аспирином и алкоголем возникает синергия, и тромбоцитам уже не сцепиться. Никакой «затычки». В этом случае ваш друг, лишившийся руки, обязательно умрет.

Эрин умолкла, заметив, что Дэнни оцепенело глядит в тарелку и ничего не ест. Кружка с пивом оставалась почти полной.

— Дэнни, — осторожно тронула его за рукав Эрин. — Простите меня, пожалуйста. Я не знала, что этот ваш друг существует на самом деле. Мне он показался персонажем вашего романа. Я подумала, что он вам симпатичнее остальных персонажей, потому вы и называли его другом. Еще раз простите.



В тот вечер Дэнни не шел, а бежал домой, возвращаясь из ресторана. Ему не терпелось позвонить Кетчуму. Вечер в Торонто был холодным. В округе Коос, наверное, уже выпал снег.

Факсы Кетчума стали редкими. Он и звонил теперь редко; чаще Дэнни сам ему звонил. В тот вечер писатель несколько раз набирал номер Кетчума, выслушивал целую серию длинных гудков и вешал трубку. Можно было бы позвонить Норме Шесть, но Дэнни не знал ее фамилии. Он вдруг поймал себя на том, что так и не выяснил, чем же является слово «Кетчум» — именем или фамилией.

Тогда он решил послать старому сплавщику факс и напрямую попросить у него номер телефона Нормы Шесть. Мало ли, вдруг ему понадобится срочно связаться с Кетчумом.


НЕЧЕГО ВСЕМ ПОДРЯД ЛЕЗТЬ В МОЮ ЖИЗНЬ!


Такой ответ пришел от Кетчума на следующее утро. Дэнни прочитал его, как только проснулся и спустился в кухню. После нескольких факсов и не особо приятного разговора с Кетчумом писателю все-таки удалось узнать номер Пам Нормы Шесть.

Позвонить ей Дэнни решился только в декабре. Разговор не клеился. Да, они с Кетчумом пару раз ездили полюбоваться лосиными танцами. («Смотрели, как лоси толкаются», — так обрисовала танцы Норма Шесть.) И на «привал» они ездили, но всего один раз. Как назло, пошел снег. Покалеченное бедро мешало ей заснуть, но даже если бы бедро ее не побеспокоило, храп Кетчума — отнюдь не колыбельная.

Дэнни несколько раз звонил старому сплавщику, уговаривая приехать на Рождество в Торонто.

— Может, и приеду, но, скорее всего, нет, — отвечал Кетчум, как всегда, не желавший связывать себя никакими обязательствами.

Приближалось время, которое с некоторых пор будило в Дэнни самые худшие ожидания. Через несколько дней исполнится год, как убили его отца. Писателю не хотелось сидеть дома одному. Он заказал столик в «Поцелуе волка» и отправился туда ужинать. Дэнни пробовал думать о работе, но мысли разбредались. В этот момент к нему подошел неизменно учтивый и элегантный Патрис Арно.

— Дэниел, вас хотят видеть, — с непривычной серьезностью сообщил он. — Но лицо, желающее вас видеть, находится возле задней двери.

— И что же это за «лицо»? — спросил оторопевший писатель.

Ты снова отдалилась. Вмиг отдалилась и отстранилась. Ладно, я же знаю, что написал глупость, что лягнул своё ведро ещё до того, как оно начало наполняться, но погоди, не решай ничего против меня! Послушай: мне сейчас проще всего выдрать этот лист, переписать заново без этих жалких строк и не потерять тебя в одно мгновенье.

— Человек высокий, сильный, — тоном предсказателя судьбы продолжал Патрис. — Вряд ли из числа любителей литературы, и уж определенно — не из числа ваших поклонников.



— Но почему он стоит возле задней двери и не желает пройти в зал?

— Не он. Она. Она сказала, что не слишком хорошо одета, чтобы войти через парадную дверь, — ответил Патрис.

Видишь, он остался. Совсем таким, как был. Ни слова не вычеркнуто. Потому что после твоего ответа я решил, что всё, что происходит со мной из-за тебя, будет тебе принадлежать. Записано во мне — записано в тебе. Каждая мысль, и желание, и страсть, и страх. Каждый младенец, плод или выкидыш, зародившийся во мне от тебя. И суть моего договора с тобой, с тобой одной, в том, что я отказываюсь от грима для ухаживания за тобой и от внутренней цензуры, и даже от права на самозащиту…

— Она? — переспросил Дэнни.

Как он тогда надеялся, что это Небесная леди!

(Как стало легко, стоило только это написать).

— Я внимательно приглядывался, — пожал плечами Патрис. — Это явно женщина.

Перечитал написанное.

Первым высокую женщину, забредшую на Краунс-лейн, куда выходила задняя дверь ресторана, заметил одноглазый Педро. Он учтиво проводил ее до нужной двери. Педро — в прошлом Рамзи Фарнхэм — сказал Норме Шесть:

Если бы я мог написать по-другому, если я был человеком, умеющим писать по-другому. Так много несуразностей. Можно ведь было гораздо проще, не так ли? Это как «Скажи, ребёнок, где болит?» Я зажмуриваюсь изо всех сил и быстро пишу: пусть двое чужих друг другу людей победят саму чужеродность, мощный законодательный принцип чужеродности, и всю откормленную кремлёвскую верхушку, которая засела у нас всех в глубине души, и пусть эти двое впрыснут себе инъекцию правды и выскажут, наконец, эту правду. Хочу иметь право сказать себе: «С ней я истёк правдой», — да, вот чего я хочу: будь мне ножом, а я…, я тебе, обещаю быть острым ножом, острым, но жалеющим. Это твоё слово, я и забыл, что оно разрешено к употреблению. Жалость — такой нежный и мягкий звук, слово, лишённое кожи (произнося его, чувствуешь себя просоленной, твёрдой землёй, взбудораженной, когда вода начинает бурлить в её трещинах).

— Даже если у них в меню и нет тушеной фасоли, в это время года они ее часто готовят. Рекомендую попробовать.

— Я пришла не за халявной кормежкой, — сказала ему Норма Шесть. — Я ищу парнишку по имени Дэнни — знаменитого писателя.

Ты устала, я заставляю себя пожелать тебе спокойной ночи.

— Дэнни не работает на кухне. Это его отец работал, — пояснил одноглазый Педро.



— Знаю. Просто мне сподручнее с черного хода. А то тут слишком уж шикарное заведение.

Яир

Бывшего Рамзи Фарнхэма слова незнакомки на мгновение перенесли в прежнюю жизнь.

— Не такое уж оно и шикарное, — презрительно поморщился одноглазый.

12 апреля

Помимо снобизма, остававшегося в его генах, Рамзи до сих пор возмущала перемена рестораном своего названия. «Поцелуй волка» по-прежнему ассоциировался у него с порнофильмом, которого ни одноглазый Педро, ни кто-либо другой никогда не видел.

Мирьям.

В переулке толкались и другие бездомные. Норма Шесть их заметила, но они держались на расстоянии. Смелость Педро объяснялась тем, что среди них он был единственным полубездомным. У настоящих бездомных опасение вызывало непривычное, не городское одеяние высокой женщины и ее манера держаться. Судя по всему, где-то у нее было жилье.

Я знал, не говори, что не знал и не предостерегал себя…

Эту разницу понял даже одноглазый Педро. Он постучал в заднюю дверь «Поцелуя волка». Открыла Джойс — одна из поварих ресторана. Женщина не успела даже поздороваться с Педро, как он отступил, пропуская вперед Норму Шесть.

— Она ищет Дэнни, — объяснил он. — Не беспокойтесь, она не из наших.