Сергей АМАН
В САДАХ СУДЬБЫ
СТИХИ И ТЕКСТЫ ПЕСЕН
Издательство \"ПРОБЕЛ\"
МОСКВА 1998
Хуммедов Сергей Аманович
(Сергей Аман как член Союза писателей Москвы)
О Сергее Амане можно прочитать в предисловиях к его книгам:
\"В садах судьбы\",
\"Сирень под пеплом\"
Контакты:
e-mail: hummedov@mail.ru
мобильник:: +7 926 745 73 10
Персональный сайт:
http://sergeiaman.narod.ru/
Иллюстрации Валерия Валюса.
Copyright (c) 1998 Ьу Сергей АМАН
Александр АРОНОВ
САДЫ СААДИ
Сергей АМАН создал очень своеобразную книгу. В ней не \"проза становится в позу и говорит: я стихи, а стихи отвечают: \"хи-хи\" (Семен Кирсанов), а с точностью до наоборот: стихи скромно пишутся в подбор и прикидываются прозой: \"Я выпил эту жизнь от краешка до дна. И вот уже с вершин та пропасть мне видна, куда течет песок от онемевших ног, где времечко поет, заказывая срок\". Предоставляю вам судить стихи это или не стихи, но то, что это поэзия — не подлежит никакому сомнению. Меня было кольнул уменьшительно-ласкательный суффикс в суровом слове \"время\" — но тут же я понял, что это никакой не подхалимаж — а едва-едва прикрытая дрожь мужественного человека.
А по поводу избранного псевдонима Сергей тоже высказался:
За столом под водочку с закуской
русский я, я безусловно русский.
А когда я крупно отоварен,
значит, я еврей или татарин.
Лишь одно во мне без перемен:
в чем-то где-то я порой туркмен
АМАНУ дается самое трудное — лирика, причем не простая лирика, а лаконичная. Порою кажется, что она лишена не только лишних слов — но и самого необходимого минимума. Приведем один заведомо недлинный пример:
Расставание
Отныне обречен
дверь отпирать ключом,
валиться на кровать
и думать ни о чем.
Сергей обошелся даже без местоимений: никакого \"я\", никакой \"ты\". Одна опустевшая комната. (На квартиру это не похоже). Неудивительно и даже естественно, что поэт отдает предпочтение ночной работе — над дневной. (Причем, не именует ни ту, ни другую творчеством):
Стихи ночные не чета дневным,
им не накинуть никакой одежды.
Они голы, как черные стволы,
где ни листвы, ни веры, ни надежды.
Но я вдруг почувствовал, что по вине рецензента портрет поэта становится начертанным сплошными черными красками. Это — меа шела (моя вина) — и я (как принято говорить в лучших кругах современных интеллектуалов) дико извиняюсь. Тем более, что меня не составляет никакого труда опровергнуть. Достаточно привести тот же коротенький пример:
Летнее пробуждение
Ах, соня, проснись и застынь у оконца,
увидев сквозь серых ресниц волоконца,
как в синьке небесной полощется солнце...
А вот Андрея Вознесенского поразили, как он их называет, богоборческие строки:
Снова вечер. Шалый свист за окном
поминает, что я с чёртом знаком.
Бог с ним, с чёртом, я не в детском кино:
Бог, он с Чёртом всё равно заодно.
Я бы должен был по-настоящему описать подробно всю книгу. Отметить портреты (особенно удачный Арсения Тарковского) и так далее. Но я опасаюсь только одного: что же тогда останется читателю? Нельзя пересказывать строку за строкой. Это — как у детектива. Нельзя давать разгадку раньше прочтения. Читатель сам имеет возможность погрузиться в глубину книги \"В садах судьбы\". И пусть он вынесет из глубины свое собственное впечатление.
Сергей АМАН
ОТ АВТОРА
Чтобы заметить, что в слове \"автобиография\" три источника и три составные части писательского ремесла, надо родиться философом и поэтом. И я сделал это в феврале 1957 года. Я родился. Произошло это в семье рабочего и интеллигентки. То бишь мой отец был шофёром, а мать — скромной сельской (труженицей) учительницей, а к моменту поступления моего в учение — школьным библиотекарем. Так что детские годы мои прошли в библиотеке под неусыпным надзором классиков русской, зарубежной и отчасти советской литературы. Мне с ними было нескучно.
Происходило всё это в далёкой и жаркой Средней Азии, где классики за неимением более или менее цивилизованной среды очень ценились. К их слову прислушивались. Все классики советского периода советовали прежде чем писать, набраться жизненного опыта. И после восьмого класса я поступил в местное железнодорожное училище. Принимали туда без экзаменов и поэтому к концу осени там собиралась вся шпана Туркменской Советской Социалистической Республики, а также братского Узбекистана. Так что набраться жизненного опыта мне удалось.
Но до вершин - тюрьмы или колонии, где заканчивали учёбу многие воспитанники этого училища, я не добрался. Более того: на этом фоне я выглядел отличником, комсомольцем и почти красавцем, короче говоря, по окончании училища я был направлен в институт.
Полтора года, проведённых в Ленинграде, оказались следующим этапным временем в моей молодой жизни. Если в училище я набрался жизненного опыта, то в Ленинградском институте инженеров железнодорожного транспорта я набирался опыта художественного. Дело в том, что при этом институте работала театральная студия, которую вёл Владимир Афанасьевич Малыщицкий, основавший позже Молодёжный театр на Фонтанке. Его спектакли приходила смотреть вся интеллигенция северной столицы. Мне же удалось — сам до сих пор не пойму как — попасть в эту труппу. Правда, актёра из меня не получилось, как не получилось и студента-железнодорожника.
Бросив институт, я ушёл служить в армию, или школу жизни, которую уже в те времена советовали проходить заочно. Но и очное обучение в ней после училища меня уже не испугало, а только удручило своей нудностью, Отслужив, я поступил на факультет журналистики МГУ. С тех пор пишу профессионально, но, слава богу, не в журналистике.
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
За столом под водочку с закуской
русский я, я безусловно русский.
А когда я крупно отоварен,
значит, я еврей или татарин.
Лишь одно во мне без перемен:
в чем-то где-то я порой туркмен.
СЫН, ВЕРНУВШИЙСЯ ДОМОЙ
ПОДРАЖАНИЕ КЛАССИКАМ
Был я молод — кровь кипела и ходило ходуном нерастраченное тело, а сегодня плешь блином, ног не чую, руки слабы, возле некому помочь, ни ребёнка нет, ни бабы. Ночь! По ночной бреду дороге, справа — крест и слева — крест. Выносите меня, ноги, из проклятых этих мест... Шаг неровен. У могилок не видать во тьме ни зги. Только жизнь сосут из жилок неживые огоньки. Чу, летит быстра и хватка нечисть, крыльями шурша. Да чего ж ты лезешь в пятки, моя вечная душа?! Налетели, рвутся к шее, дотянуть бы до зари, защищаюсь, как умею, а они, нетопыри, как ворьё по телу рыщут, в уши свищут, в рёбра бьют, их кровавые губищи так и ищут, так и ищут... Весь я тут! Вот они вонзают разом свои острые носы — и зашёл мой ум за разум, рвут живое мясо, псы!.. Вдруг заминка, я поднялся, а они как заорут:\"Да на кой ты нам попался? Ах, мошенник, ах ты плут! Ты же пуст, хоть ясен ликом, значит, всё отдал любви?..\" — и пропали твари с криком:\"Живи-и!\"
***
Дорога к моей женщине проходит вдоль железнодорожного пути. Затем надо идти широким полем. На полпути меж рельсами и полем лежит пустырь. И стынет неба ширь...
Здесь по колено был фундамент. Под ногами под белым снегом плотен чёрный цвет. Как след. И меркнет белый свет...
На уровне моих коленей мелькают ноги чьих-то теней. Босые ноги, нагие тени. Жена чужая меня не видит, а видит мужа. Чтоб не столкнуться, иду сторонкой. Я здесь не нужен. Скрипят кровати или снежинки под ботинком? Вот что-то взвыло, тираня уши. Метель? Пластинка? Летит мелодия шальная, меня пугая. А люди-тени её не слышат и засыпают. И засыпает снег бескрылый всё, что остыло. И дом стоит без стен, без крыши, и всё равно ему, что слышит прохожий. Он не этим дышит...
Миную взгорок. И через мгновенье, сейчас, вот-вот мне распахнётся поле. И я войду в него, как в жизнь иную...
Я к женщине войду — и поцелую.
***
Разбудите меня рано,
чтобы, ёжась после сна,
я увидел, как туманы
протянулись от крыльца,
как далёкой кромкой леса
обозначен горизонт,
как бредёт ночной повеса,
на плече несущий зонт,
как лежит большой просёлок,
огородами зажат,
как осипшие заборы
грядки с луком сторожат,
как плывёт в тумане тополь,
будто парус над рекой,
как боится дверью хлопнуть
сын, вернувшийся домой.
***
Опять, опять, опять... С востока
багровянится окоём,
фонарь далёкий одиноко
стоит упорно на своём,
а соловьи сливают свисты
в предутреннюю тишину,
и в небе облачном и мглистом
нет и намёка на весну.
Нет и намёка. Так от века
весна слезы томит раствор,
чтоб мир омыло из-под века
всевидящее торжество.
* * *
Губы — сок малинный. Цвет их — крик!
Без предисловий длинных я славлю миг.
Забуду, что жизнь непрочна, тебя любя.
Если любовь порочна — святы и ты, и я!
Чудо моё в малой комнатке,
как я благодарен тебе
за то, что меня незаконно
ты допустила к себе.
За то, что диван не складывала,
когда по утрам уходил.
За то, что вперёд не загадывала.
За то, что тебя любил.
От метро \"Комсомольская\" —
всё налево и вниз —
дует летний московский
освежающий бриз.
Засыпают троллейбусы
вдоль стены налегке,
словно баржи, застывшие
на асфальтной реке.
Их раскрытые двери,
как открытые рты,
тёплой тайной чернеют
средь густой синевы...
Искривлённая улочка,
где затеряна дверь,
незаснувшая женщина
и пустая постель.
Ночь. Раскрытое окно. Дождь.
Ну чего ты от неё ждёшь?
Всё дала. Всё, что могла дать.
Не имеющегося — не взять.
Ты присядешь на дивана край,
не целуя, гордо скажешь:\"Прощай!\" —
и уйдёшь, тихо дверь притворив,
а она будет бледнеть до зари
и ни...
Уходят года и люди,
боль
любой
любви.
Но вырастают прелюдии
к немым
возвышеньям
души!
Вольфрам Флейшгауэр
* * *
Три минуты с реальностью
В день, когда скучный дождь скучно барабанит по листовому железу крыши, когда скучное низкое небо обложено скучными серыми облаками, когда цветы, стоящие передо мной на столе, так же скучны и безлики, как скучны однотонные обои, отделанные скучными стандартными цветочками, когда каждый звук в природе скучен, уныл и раздражающ, когда тишина так же невыносимо скучна, как невыносимо скучен шум, когда спокойные лица окружающих так же скучны и невыразительны, как улыбающиеся — скучны и нелепы, когда смеющиеся лица поразительно неестественны и дики своей неприемлемостью в этом скучном мире, — я вдруг остро и мгновенно понимаю, как я люблю тебя, как нужна ты мне и как я пуст без тебя.
How can we know the dancer from the dance? 1 Уильям Батлер Йейтс. Among Schoolchildren2
***
Откровение сотворю
Пролог
на коленях я сентябрю —
Полицейский не поверил ему — это очевидно.
и к янтарному алтарю
меня мёртвого принесут.
Их же специально учат никому не верить. Ничего удивительного. Полицейский ему не верит. А ведь он, Маркус Баттин, чуть голову не сломал, придумывая, что им сказать. Трудно сочинить убедительную историю. Было бы проще, знай он правду. Правду! Трещина толщиной с волосок в основании его жизни. Дни напролет рассматривал он эту трещину, убеждая себя, что ничего не видит. «Просто я стал жертвой сумасшедшего, — повторял он себе снова и снова. — На меня напал псих, потерявший рассудок».
Ах, янтарная та сосна...
Ты выныриваешь — блесна —
Он смотрел на стопку исписанной бумаги на столе. С какой стати его допрашивают? В конце концов, потерпевший — он. А их «беседа» тянется вот уже два часа. Настоящий допрос. Теперь ему придется еще все перечитывать и подписывать каждую страницу, заново все переживая только лишь для того, чтобы они закрыли дело.
из клязьминского из леска
— Конечно, я не могу заставить вас читать то, что вы подписываете, — сказал полицейский. — Но, в случае продолжения, данный текст может быть использован как доказательство. И тогда, если, не дай Бог, обнаружатся противоречия, — у вас возникнут проблемы. Не так уж это и долго.
у клязьминского бережка.
Продолжение? Какое еще продолжение?
Этот псих покинул страну. Продолжение будет иметь значение исключительно для его дочери. Желудок Баттина судорожно сжался при мысли о Джульетте. Как он мог, этот тип, так поступить с ней? Конечно, полиция очень хотела бы допросить и ее. И чтобы уберечь Джульетту, он в конце концов сам согласился на беседу. Джульетта не в состоянии отвечать на вопросы. И он никогда не простит психу того, что он сделал с Джульеттой. Впрочем, поговори они с ней, история стала бы еще более непостижимой.
Приходил к тебе на моленья
Дамиан Альсина любил его дочь. Они встречались всего два месяца, но за это время она переменилась настолько, что не заметить этого было уже невозможно. Нет, не он — она любила его. Неудачи последнего лета тяжело сказались на ней. И только в этом ее вина. Она всегда тяжело переживала неудачи. Еще в школе. В балетной школе. Постоянные замечания, крики, сомнения в собственных силах, не оставлявшие ее ни на минуту, учителя, с садистской изощренностью метившие в больную точку. «Кричат только на самых способных, — повторял он ей. — Гораздо хуже, когда тебя не замечают. Раз они стараются вогнать тебя в гроб, значит, верят в тебя». Она этого не понимала. Или, может быть, понимала. Просто не умела им противостоять. Внутренне. Все принимала слишком близко к сердцу. И он тревожился за нее. В конце концов, правда, у нее получилось. Пусть пока бесплатно — стажировка, — зато в одном из лучших театров страны: в Берлинском государственном оперном театре. Все эти изменения тоже повлияли на нее, но это проявилось уже в сентябре-октябре. Ее словно подменили: в выходные все время куда-то убегала, совсем перестала ездить к ним в Целендорф 3. Жена первой поняла, в чем дело: какое солнце вдруг засияло для их дочери во мраке постоянных комплексов.
и сидел на сухих кореньях,
— Она встретила своего принца на белом коне, — коротко сообщила Анита.
забываясь в своих виденьях
о холодных круглых коленях...
— А я ничего об этом не знаю, — ответил он. — Должно быть, этот парень — волшебник, если ему удалось за несколько дней полностью излечить ее.
А потом ходил светел, свеж,
— Чтобы завоевать девятнадцатилетнюю девушку, не обязательно становиться волшебником, — возразила Анита, — вполне достаточно быть просто обаятельным мужчиной.
вновь был полон простых надежд
— Мужчиной?
и из тысяч любых одежд
— Ну да. Молодым, конечно. Ему двадцать три года.
лишь одну узнавал, как пёс…
— И что? Ты его видела?
Видно, издавна повелось:
— Нет. С чего ты взял?
что хирело, что жило в рост —
— Ты говоришь так, словно что-то уже о нем знаешь.
всё найдёт церковный погост.
— Присмотрись к ней, и тоже все поймешь. Я только спросила ее, сколько ему лет.
Эта новость одновременно обрадовала и встревожила его. Ей явно лучше. Это хорошо. Но мужчина? А как сам-то он ничего не заметил? Работа. Слишком много работы. Особый график. Новая концепция безопасности в связи с переездом правительства. В те три недели дел у него было больше, чем обычно, и она успела ускользнуть. Эта мысль его испугала. Нет же, просто переступила через разочарования прошлого лета и влюбилась. А ему не сказала, потому что его почти не бывает дома, они мало видятся. Однако переварить новость оказалось непросто.
Ах, куда меня заносило!
Жизнь какая меня бесила!
Впрочем, какое отношение все это имеет к стопке бумаги перед ним? Он уйдет, только подписав каждый лист. Быстро поставив подпись на первых четырех, он вернулся к началу и еще раз проглядел раздел с персональными данными. Маркус Баттин, родился 32 февраля 1947 года в Ростоке. Потом шли места его проживания в ГДР до 1976 года, когда он перебрался в Западный Берлин. По счастью, этой темы полицейский коснулся лишь вскользь. Ему и сейчас еще неприятно рассказывать о мрачных гэдээровских временах. Похоже, смена имени у них не зафиксирована. Во всяком случае, полицейский об этом не спросил, а сам он не видел повода поднимать эту тему. Маркус Лоэсс скончался зимой 1975 года в возрасте двадцати девяти лет. Теперь его зовут Маркус Баттин. И слава Богу.
А теперь не имею силы
глаз поднять на её могилу...
Он перевернул несколько страниц и стал читать то, что касалось происшествия.
* * *
«Вопрос. Вечером 23 ноября 1999 года вам позвонил по телефону господин Альсина.
Ответ. Да.
В. Вы не могли бы припомнить точное время?
О. Между пятью и шестью. Около половины шестого.
В. О чем вы говорили?
О. Дамиан… то есть господин Альсина звонил из студии моей дочери. Он попросил меня туда зайти, потому что они, мол, хотят кое-что мне показать.
В. Почему вам звонил он, а не дочь?
О. Я тоже спросил его об этом. Он сказал, что ее еще нет. И вообще это сюрприз.
В. Господин Альсина звонил вам когда-нибудь прежде?
О. Нет.
В. Откуда у него ваш телефонный номер?
О. Полагаю, он знал, где я работаю. Номер есть в телефонном справочнике. Кроме того, у него был мобильный телефон Джульетты, в памяти которого, конечно же, есть мой номер.
В. Каким образом у него оказался телефон вашей дочери?
О. Точно не знаю. Наверное, он просто взял его. Джульетта забыла его в квартире.
В. Забыла?»
Ну да, люди забывают вещи. И его дочь просто забыла дома свой телефон. Обычное дело. Или специально оставила, чтобы с ней нельзя было связаться? Впрочем, для полиции это вряд ли существенно.
Прелестна нелогичность женских слов
Необъяснимо тонкое волненье
«О. Да. И поехала в Брауншвейг 4.
В. Когда она уехала?
О. В тот самый день. Во вторник утром.
В. А когда вы говорили с ней перед этим?