С каждым днем капитан Брандт получал все более обширные данные о деятельности и численном составе таганрогского городского подполья. И хотя большинство подпольщиков, испытывая нечеловеческие муки во время пыток, не выдавало своих товарищей, тюремные камеры полиции пополнялись все новыми и новыми узниками.
* * *
Василия Афонова после очередного допроса принесли из камеры пыток на руках. Полицейские бросили его прямо у двери. Доктор Сармакешьян, который всегда оказывал первую помощь товарищам, был сам так избит следователем, что не смог подняться и подойти к Василию.
Холодный цементный пол, влажная тряпка, которую друзья положили на лоб, привели Василия в чувство. С трудом приподнял он заплывшие веки. Попробовал лечь поудобнее и не смог. Тело мучительно ныло от побоев, голова, казалось, раскалывалась на части.
Василий закрыл глаза. «Сколько может выдержать человек? — думал он. — И зачем все эти мучения? Ведь немцам известно все, вплоть до мельчайших подробностей». Он вспомнил последний допрос, когда следователь вызывал свидетеля Манина. Василий даже во время пыток утверждал, что не знает никакого военнопленного летчика. А Манин неторопливо и спокойно рассказывал, как с помощью подпольщиков бежал из госпиталя, как скрывался у доктора Сармакешьяна, у Пазона. Называл фамилии тех, кто, рискуя жизнью, помог ему освободиться из плена. Объяснил, где и как происходила его встреча с Афоновым.
«Вот тебе и летчик, — думал Василий. — Спасает жизнь и готов утопить всех, кто ему помогал... Называет адреса, уточняет детали... Неужели он был подослан немцами? Неужели летчик мог стать провокатором? А почему бы и нет? Летчик или сапожник, какая разница. Просто люди бывают разные. А у этого мелкая душонка».
Василий вспомнил, как при встрече с ним Манин клялся ему, что является членом партии. «Провокатор. Явный провокатор, — решил Василий. — А я коммунист. И умру коммунистом. Ведь немцам и полиции известно, кто я такой. Но им хочется растоптать меня, хочется вытянуть из меня признания. Они ждут, что я буду молить о пощаде. А не лучше ли прямо, без страха сказать врагам: „Да, я коммунист. Я боролся и до последней секунды буду бороться за свои идеалы. Вы можете сделать со мной что угодно, можете истязать меня, можете убить. На вашей стороне грубая сила, на моей — светлая правда. За нее я боролся, с ней пойду и на виселицу. Да, я член Коммунистической партии с тридцать второго года. Да, я секретарь райисполкома. Да, это я создал подпольную организацию, чтобы бороться с фашистами и предателями моей Родины. Я это признаю и не раскаиваюсь в своей деятельности“».
Василий представил себе, как изменятся лица Стоянова, Брандта, Петрова, следователя. До сих пор он их видел всегда разъяренными. А какими они будут тогда, когда услышат от него такие слова? Разъярятся еще больше?.. Впереди все равно расстрел. Так не правильнее ли погибнуть с высоко поднятой головой, бросив в лицо врагам все, что он думает о них?
Василий вспомнил речь Димитрова на процессе по делу о поджоге рейхстага. Ведь он восхищался тогда этим мужественным человеком, который в окружении гитлеровцев, в самом сердце фашистской Германии не побоялся назвать себя коммунистом.
На допросе 24 мая Василий Афонов признался в антифашистской деятельности и взял на себя всю ответственность за организацию городского подпольного центра. В этот же день сознались и Вайс и Константин Афонов. Они тоже решили погибнуть с высоко поднятой головой. Капитан Брандт торжествовал. Он обещал сохранить им жизнь, если они назовут всех участников таганрогского подполья и если укажут, где хранится оружие. Но этого не случилось. И тогда возобновились изощренные пытки.
* * *
Каждое утро возле ворот городской полиции собирались родственники подпольщиков. Часами выстаивали они под палящим солнцем, выжидая, пока надзиратели начнут принимать передачи для арестованных.
Общее горе еще больше сблизило людей. Поэтому когда в возвращенных полицейскими пустых кастрюльках, чугунках или мисках кто-нибудь обнаруживал записку из тюремных камер, ее читали все. Каждый надеялся услышать что-либо о близком или родном человеке.
Однажды и мать Николая Кузнецова обнаружила в грязной посуде маленький скомканный клочок бумаги. Дрожащими руками она развернула его. Ее тут же обступили плотным кольцом родители подпольщиков.
Записка Кузнецова переходила из рук в руки. Люди жадно вчитывались в неровные строки, написанные торопливым ученическим почерком:
«Дорогая мамочка, родные, близкие и друзья! Пишу вам из-за тюремной решетки. Арестовали нас с Юрием Пазоном 28 мая в четыре часа утра на море у мыса Вареновского. Третий товарищ погиб, убитый из пулемета.
Полиции известно, что мы с Юрием Пазоном спалили дотла немецкий вездеход с пшеницей, автомашину, убили изменника Родины, крали у немцев оружие, совершали диверсии, террор. За это нас повесят или, в лучшем случае, расстреляют. Гвардия погибает, но не сдается. Били, мучили. Ничего, им же будет хуже! Скоро наши будут в Таганроге. На той стороне о нас помнят и никогда не забудут...
Крепись, мама! Береги здоровье ради Светланы.
Привет родным, близким. Привет Зине — моему другу. Товарищи наши имена не забудут. Гордись, мама!»
Ни мать Кузнецова, ни другие родители подпольщиков не знали, что третьим товарищем, который отправился на советский берег с Пазоном и Кузнецовым, был Виталий Мирохин.
Два дня просидели они в ржавых котлах за металлургическим заводом, не решаясь вернуться домой. А на третий, дождавшись ночи, ребята выбрались из котла и пошли в сторону Бессергеновки. Не доходя до населенного пункта, они спустились в овраг, вышли к морю и по горло в воде тихо побрели по мелководью вдоль берега.
Впереди, совсем рядом дробно выстукивали пулеметы.
Трассирующие пули светлячками впивались во тьму. Хотелось бежать бегом. Но движения сковывали волны.
Рассвет застал их всего в одном километре от передовых частей Советской Армии. Гитлеровцы обнаружили смельчаков. Пулеметная очередь просвистела над головами. Небольшие фонтанчики вздыбились вокруг.
Мирохин вскрикнул и ушел под воду.
Вступать в неравную перестрелку было бессмысленно. На открытой воде ребята являлись отличной мишенью. Кузнецов и Пазон подняли руки и устало потащились к берегу. Пазон незаметно выбросил пистолет. У Кузнецова оружия не было. На берегу их окружили гитлеровцы, а к вечеру доставили в городскую полицию.
Кузнецов и Пазон так и не узнали, что, подняв руки, отвлекли внимание немцев и этим спасли Мирохина, который всего лишь нырнул и отплыл в сторону. А когда поднялось солнце, он уже обнимал бойцов Советской Армии.
* * *
С тех пор как Анатолий Мещерин попал в полицию, Нонна Трофимова не могла успокоиться. Ее очень взволновали и испугали аресты Василия и Константина Афоновых, Вайса и других подпольщиков. Но Анатолий Мещерин стал для нее с некоторых пор не только школьным товарищем, не только другом по общей борьбе — она полюбила его.
Матери больше нравился Коля Кузнецов. Нонна как-то даже поспорила с нею.
— Толя, конечно, красивей, — улыбнувшись, сказала Лидия Владимировна. — А Коля хоть молчалив и, может быть, не так начитан, но я чувствую, что он сделал бы для тебя самое невозможное. Ты никогда не замечала, какие у него преданные глаза?
Да, Нонна, конечно, видела это, но, как говорится, сердцу не прикажешь, Нонна промолчала, и на том их разговор с матерью закончился.
Но когда начались аресты подпольщиков, Лидия Владимировна заметила какую-то непонятную ей грусть в глазах дочери.
— Что с тобой, девочка? — спросила она однажды вечером.
— Ничего, просто устала сегодня.
— Почему не видно твоих друзей?
Нонна пристально посмотрела на мать.
«Сказать или промолчать? Нет, пусть пока ничего не знает».
Только сегодня днем Нонна повстречала на улице мать Николая Кузнецова, и та сообщила ей об аресте сына. Весь вечер Нонна думала о своих друзьях.
Ей очень хотелось поделиться с матерью своим горем и страхами, но она промолчала,
Анатолий Мещерин не выдержал испытания. Когда следователь ударил его железной линейкой по голове, он закричал от боли и стал называть имена товарищей. Первой он выдал Нонну Трофимову.
Это случилось утром 28 мая. А днем Стоянов сам отправился в немецкую воинскую часть, где работала Нонна, и прямо оттуда увел девушку в полицию.
На первом допросе Нонна Трофимова отрицала все. Ночью ее поместили в общую женскую камеру.
На другой день капитан Брандт узнал об аресте Нонны. И он и другие офицеры германской тайной полиции, знакомые с ней, не могли поверить, что такая интеллигентная, мягкая и застенчивая с виду девушка была связана с подпольной организацией.
Брандт потребовал от Стоянова веских доказательств. Он и в мыслях не допускал, что его, старого, опытного гестаповца, водила за нос обыкновенная русская девчонка.
Для большей убедительности Стоянов распорядился выбить показания у Николая Кузнецова, на которого тоже ссылался Мещерин. Николая привязали к столбу и секли жгутами из телефонного провода. Он молчал. Тогда его подвесили за ноги на двух крючьях, вделанных в стену, и стали резать на спине ремни, разбили голову железной линейкой, но, почти теряя сознание, он настойчиво продолжал твердить:
— Нонна Трофимова мой школьный товарищ. Она ничего не знала о нашей деятельности.
Брандт только ухмылялся, выслушивая очередной доклад Стоянова. Он уже беседовал с матерью Нонны, которая приходила в полицию просить за дочь. Она уверяла, что Нонна не интересовалась политикой и не могла принимать участия в борьбе против немцев. Вилли Брандт и сам думал так же. Вспоминая вечера, проведенные у Трофимовых, разговоры с Нонной о музыке и литературе, о прелестях немецкого языка, он в душе посмеивался над подозрениями Стоянова. Но, не веря в виновность девушки, он решил сам побеседовать с ней, прежде чем освободить ее. Ему хотелось продемонстрировать перед Нонной справедливость и объективность германских властей.
Брандт допрашивал Нонну в присутствии Стоянова в просторном кабинете начальника русской вспомогательной полиции. Он ни разу не повысил голос. Она вежливо отвечала на его вопросы, переходя иногда на немецкий язык.
Нонна, казалось, была искренне удивлена своим арестом и клялась, что никогда и ничего не слышала о подполье.
Вилли Брандт уже готов был принести извинения за допущенную ошибку, когда Стоянов попросил у него разрешения пригласить на очную ставку заключенного Мещерина. Не задумываясь, капитан согласно кивнул головой. Он хотел сам услышать показания этого парня.
Вскоре Мещерина ввели в комнату. Он был измучен: весь в синяках, лицо опухло, голова рассечена. Нонна едва удержалась, чтобы не вскочить со стула и броситься к нему навстречу.
— Вы знаете этого человека? — спросил у нее Брандт.
— Да! Мы вместе учились в школе.
— Ты тоже ее знаешь?
Мещерин потупил взор.
— Она состояла в вашей банде?
Мещерин молчал.
— Отвечай! Она была в вашей банде? — Брандт повысил голос.
Молчание.
Волоча ногу, Стоянов подошел к Мещерину и с силой ударил его по плечу толстой палкой, с которой никогда не разлучался.
— Да, да! Она участвовала! Она доставала чистые бланки и документы, добывала важные сведения, — торопливо проговорил Мещерин. — Нонна, прости! Посмотри, что они со мной сделали. — Анатолий рванул на груди рубашку и показал исполосованное рубцами тело. — Отпираться не надо. Они и тебя не пощадят... Скажи им все, Нонна. Они замучают тебя. Они тебя убьют.
На какую-то долю секунды Нонне показалось, что она теряет сознание. Все это было как во сне: непроницаемое лицо Брандта, Стоянов со своей палкой, исполосованное страшными рубцами тело Анатолия, его полубезумный взгляд. И, почти не помня себя, Нонна закричала:
— Трус! Негодяй! Спасаешь свою шкуру?
— Да. Наверно, это выглядит так, — на глазах Мещерина появились слезы.
— Ненавижу тебя! Я, я, я... — Нонна задыхалась. — Как можно жить, если земля носит таких, как ты?
— О, гут, гут! Уведите! — приказал Брандт.
За Мещериным плотно захлопнулась дверь.
— А теперь, милая Нонна, будем говорить по-русски. Кто еще был ваши друзья? — Брандт неторопливо, словно видел ее впервые, оглядел пo-детски пухлое лицо Нонны с круглыми карими глазами и шелковистой волной каштановых волос над высоким чистым лбом. Нонне показалось, что во взгляде его промелькнуло сожаление.
— Можете делать со мной что угодно, — сказала она. — Я не назову никого.
— О, гут! Похвально. — Брандт подошел к ней и, рывком выбросив вперед руку, ударил девушку по лицу.
Нонна удивленно поднялась со стула, вскинула голову:
— Это в свободной Европе так обращаются с женщинами?
— Привяжите ее к стул! — распорядился капитан Брандт.
Стоянов позвал Кашкина. Вместе с ним они посадили Нонну на стул, скрутили веревками.
Брандт медленно, с издевкой взялся за ворот ее платья и дернул так, что разом отлетели все пуговицы.
От стыда и беспомощности Нонна зажмурилась. Внезапная боль пронзила все тело. Горящая сигарета впилась в грудь.
Нонна дергалась, извивалась, но чьи-то руки навалились на плечи, прижали к стулу. Горящая сигарета вновь вонзилась в кожу. Девушка до крови закусила губу, широко раскрыла глаза.
— Ну... Можно говорить и по-немецки. Я слушаю, — сказал Брандт.
Собрав последние силы, Нонна плюнула в его чисто выбритое лицо.
Что было потом, она помнила смутно. Ее били, таскали за волосы. Стоянов подносил к ее подбородку горящую спичку, но девушка не раскрыла рта. Только глухие стоны да пронзительный крик, когда становилось совсем уже нестерпимо больно, вырывались из ее горла...
Потом ее пытали еще не раз. Нонна вынесла страшные муки, но не изменила комсомольской клятве.
* * *
Допросы подпольщиков не прекращались ни на один день. Капитан Брандт приказал Стоянову выяснить, где находятся тайники с оружием, а тот потребовал от своих следователей выбивать из арестованных признания. Еще бы, сам Сергей Вайс сказал на допросе, что подпольщики имели восемнадцать пулеметов, около сорока автоматов, больше сотни винтовок. Но он категорически отказывался сообщить, где спрятано это оружие.
Пытая Антонину Перцеву, следователь Ковалев чуть не засек ее до смерти толстым резиновым шлангом. Не выдержав истязаний, она призналась, что однажды Костя Афонов принес к ним в дом ведро ручных гранат, которые спрятаны в погребе, а на чердаке хранится пулемет и много винтовок.
Немедленно группа полицейских отправилась на Акушерскую улицу, в дом 63, где жили Перцевы. Перерыв всю квартиру, сарай, чердак и погреб, они нашли пулемет и шесть пулеметных дисков, одиннадцать русских винтовок, тридцать четыре гранаты и множество патронов.
Не выдержала пыток и мать Пазона. Она рассказала, где хранится оружие ее сына. А Василий Верановский решил обмануть следователя Ковалева. Он признался, что много оружия хранится у него дома, и согласился показать, где оно запрятано.
Взяв с собой двух полицейских и самого Верановского, Ковалев отправился к нему домой. Зайдя во двор, Верановский подошел к сараю, разгреб землю возле стены и достал свой пистолет. В следующее мгновение он выпрямился, направил пистолет на Ковалева и нажал курок. Но... выстрела не последовало. То ли отсырел патрон, то ли земля попала в боек. Поняв, что на пистолет рассчитывать не приходится, Верановский бросился бежать. Ковалев выпустил длинную очередь в спину убегающего подпольщика. Об этом происшествии Стоянов доложил капитану Брандту, когда тот зашел к нему в кабинет.
— Сколько оружия вы уже изъяли у этих бандитов? — спросил Брандт.
— Сейчас, минуточку, — Стоянов полез в ящик письменного стола и достал последнюю сводку, представленную Петровым. — Вот здесь все точно. На сегодняшний день имеем четыре пулемета, семнадцать автоматов, четырнадцать русских винтовок, девять пистолетов, сорок шесть ручных гранат, шестнадцать тысяч патронов и пять килограммов динамита, — прочитал он. — Больше пока ничего не обнаружено.
— Хорошо. Пора с ними кончать. Представьте список этих бандитов на решение в ГФП.
— Господин капитан! Мы еще не всех выловили. — Стоянов опять полез в стол. — Вот список тех, кто еще разыскивается.
Брандт взял бумагу из рук Стоянова, пробежал по ней глазами.
— Здесь всего девять человек. Оставьте их на свободе и установите за ними наблюдение. Они еще наведут нас и на других бандитов.
— Слушаюсь, господин капитан. — Стоянов склонил голову.
* * *
В первых числах июня следствие по делу подпольной организации было в основном закончено, и Брандт распорядился очистить камеры. В ночь на 12 июня гитлеровцы расстреляли в Петрушиной балке около ста участников таганрогского подполья. Руководителей и организаторов подпольных групп Брандт решил использовать в целях пропаганды.
В последнее время гитлеровцы изменили свое поведение в оккупированном городе. Они стали создавать видимость лояльного отношения к русским. Прекратились мордобои на улицах, германское командование наказывало солдат, которые самовольно отбирали у людей вещи. Словом, делалось все, чтобы завоевать симпатии местных жителей.
Многие попались на эту удочку. Даже роптавший на немцев Николай Кирсанов начал склоняться к признанию нового порядка. А его брат, Юрий, тот и вовсе забыл про свою обиду. Кустарные мастерские по починке примусов и замков давали немалый доход, и он мог наконец удовлетворить свою страсть и скупать золотые вещи, не жалея денег.
Теперь Брандт собирался продемонстрировать великодушие германского командования. Приговорив Василия Афонова и его основных помощников к смерти через повешение, он хотел помиловать их на базарной площади, перед виселицей, при скоплении публики. Он уже представлял, какой политический резонанс вызовет такой шаг германских властей. Конечно, помилование должно было произойти лишь в том случае, если главари городского подпольного штаба согласятся обратиться к жителям Таганрога с раскаянием и призывом к повиновению.
Руководителей подполья подвергли специальной обработке. Их уговаривали, угрожали виселицей, били, заставляли согласиться на этот пропагандистский трюк, задуманный капитаном Брандтом. Но советские патриоты держались стойко. Больше всех досталось братьям Афоновым, Сергею Вайсу, Пазону и Кузнецову. Последнего истязал тот самый следователь Ряузов, которого Шаров ранил ножом во время побега из полиции. Когда Кузнецова приносили в камеру, на нем не было живого места. Доктор Сармакешьян подолгу возился возле него, обмывая раны и ссадины.
Но после одной из пыток и сам Сармакешьян вернулся к товарищам с изуродованным и как-то странно перекошенным лицом. Он бормотал что-то невнятное, заговаривался. Утром выяснилось, что доктор сошел с ума.
Константин Афонов протянул ему ломоть хлеба, но Сармакешьян отстранил его руку и, пугливо озираясь по сторонам, отполз в дальний угол. Там он стал на колени, прижал к груди скомканный пиджак и, раскачиваясь, монотонно запел колыбельную песенку:
— Спи, моя радость, усни.
В доме погасли огни.
Немцы уснули в пруду.
Я к тебе скоро приду...
Со скрежетом растворилась дверь камеры.
— Афонов! Константин! Выходи на свидание, — зычно крикнул полицейский и несколько тише добавил: — Жена с сыном пришла.
Константин поднялся с пола. Растерянно полез в карманы брюк, нащупал черствую корку хлеба. «Нет. Не то», — пронеслось в сознании.
И тут же несколько рук потянулось к нему:
— На!
— Возьми, Костя!
— Вот сахар для сына!
Константин взял у Пазона кусочек сахару и шагнул к двери. В возбужденном мозгу метались мысли: «Сейчас увижу Валю. Сейчас обниму Витасика. Надо их успокоить. Надо крепче держаться».
Полицай вывел его из подвала, провел по коридору и приказал остановиться возле комнаты следователя Ковалева.
— Что, снова на допрос? — недоуменно спросил Константин. — Вы же сказали, на свидание...
— Жена твоя с сыном у него, — кивнул полицай, открывая дверь. — Заходи.
Еще не переступив порога комнаты, Константин увидел следователя Ковалева и Валентину, сидящую спиной к двери. И тут же услышал радостный детский крик:
— Папа пишел! Папочка!
Маленький Витасик бежал к нему, раскинув для объятий ручонки.
Константин склонился, поднял сына, прижал к груди, прильнув губами к теплой, бархатной щечке. Сердце стучало гулко, казалось, уперлось в горло. А тут еще Валя поднялась со стула и с глазами, полными слез, подошла вплотную. Освободив одну руку, Константин обнял и ее.
— Садись, Афонов! — услышал он властный голос Ковалева. С нежностью отстранив Валентину, Константин опустил на пол ребенка, отдал ему кусочек сахару и подошел к стулу.
— Садись, садись, Афонов! — мягким вкрадчивым голосом повторил следователь. — Вот гляжу я на вас, прекрасная у вас жена. Сын замечательный. Жить бы вам и жить в свое удовольствие. А ведь жизнь эта целиком в ваших руках. Германские власти готовы простить вам все ваши заблуждения. Мы гарантируем вам полную свободу, если вы согласитесь публично раскаяться в совершенных проступках и призовете жителей Таганрога к покорности и повиновению...
Подумайте. Всего несколько слов, и вы свободны. Капитан Брандт отменит для вас смертный приговор. Вы сможете жить в кругу своей семьи, воспитывать этого замечательного мальчугана. Разве он не стоит этого? — кивнул Ковалев на Витасика, который, обхватив колени отца, с наслаждением ворочал за оттопыренной щекой небольшой кусочек сахару.
— Нет, господин Ковалев! Я русский человек. И умру, как русский. Предателем Родины я никогда не буду, — твердо сказал Константин, глядя на сына.
Ему хотелось посмотреть и на жену, хотелось увидеть в ее глазах одобрение. Но каким-то чутьем он ощутил, что Валентина бесшумно плачет, и потому боялся этого взгляда, боялся увидеть ее лицо.
— Подумайте. Не терзайте вашу жену. Она и без того много пережила. Какую же участь вы ей уготовите на дальнейшее? А ведь от вас почти ничего не требуют. Только чистосердечное признание — всего несколько слов. Учтите, что некоторые из ваших товарищей уже решили этот вопрос положительно.
Константин недоверчиво глянул на Ковалева.
— Не верите? Вот, пожалуйста. Можете убедиться сами, — следователь достал из письменного стола целую стопку серых листов с протоколами допросов, отыскал нужный лист и протянул его Афонову: — Можете прочитать. Это Степан Мостовенко. Знаете такого?
Константин молча замотал головой, вчитываясь в текст, написанный от руки витиеватым, размашистым почерком. Но строчки прыгали перед глазами, фиолетовыми пятнами расплывались буквы. Лишь последнюю фразу разобрал Константин: «Мы не поняли идеи национал-социализма, за что теперь и расплачиваемся». Ниже стояла большая жирная подпись.
Константин припомнил тот день, когда впервые услышал о Мостовенко. Нет, это было еще несколько раньше. В его присутствии к Василию Афонову зашел учитель Шаролапов и принес свежую листовку с последним сообщением Советского Информбюро. Листовка была подписана «Боевой штаб». Василий тогда же приказал Шаролапову выяснить, чьих рук это дело, и связаться с людьми, именующими себя «Боевой штаб».
Через несколько дней Шаролапов доложил подпольному центру, что на комбайновом заводе им обнаружена новая подпольная группа, которой руководят Мостовенко и Литвинов. По его словам, это и был «Боевой штаб». Вскоре произошла встреча Василия и с самим Мостовенко. И, хотя слияния двух подпольных организаций не произошло, они продолжали теперь действовать сообща.
Все это мигом пронеслось в памяти Константина. Он оторвал взгляд от бумаги, посмотрел на жену, на сына и, повернувшись к следователю, отдал ему листок.
— А я прекрасно понял идеи национал-социализма, потому и вступил в подпольную организацию, чтобы всеми силами бороться с фашизмом, — проговорил он спокойно. — Так что зря агитируете. Против своей совести я не пойду.
— Вот он, ваш муж, — Ковалев с видимым участием посмотрел на Валентину. — Он сам обрекает себя на смерть. Но вы же благоразумная женщина, вы должны повлиять на этого упрямого дурака. Я оставлю вас наедине. А вам, Афонов, я советую одуматься. Это ваш последний шанс.
Ковалев поднялся, с грохотом отодвинул стул и вышел из комнаты. Валентина бросилась в объятия мужа. Константин чувствовал, как от рыданий содрогается ее тело. Но ни единого слова упрека не услышал он из ее уст. Поминутно всхлипывая, она сообщила ему, что братья Александр и Андрей скрываются у знакомых. Рассказала, что на днях возле полиции арестовали мать, которая принесла ему передачу.
Маленький Витасик уже расправился с сахаром и теперь тянул к отцу свои липкие ручонки. Константин достал из кармана черствую корку хлеба и отдал ее сынишке. Вошел следователь Ковалев:
— Ну как, Афонов, одумались?
— Я уже давно одумался, господин следователь. Времени на размышления было вполне достаточно. Повторяю: я русский человек и перед фашистами на колени не встану.
— Хорошо. В таком случае свидание окончено, — Ковалев нажал кнопку звонка. — Уведите обратно в камеру, — приказал он вошедшему полицаю.
Не дав Константину попрощаться с женой и сыном, полицейский вытолкал его за дверь.
* * *
Жизнь в камере становилась невыносимой. Но подпольщики держались бодро, каждый старался помочь ослабевшему товарищу. Все передачи, полученные от родных, делили поровну.
Однажды, возвращаясь от следователя, Пазон услышал в коридоре обрывок фразы, брошенной одним из полицаев: «Приказано повесить». И так как дело подпольной организации было самым крупным в полиции, ребята поняли, что это относится к ним. Константин предложил приготовить призывы, с которыми они обратятся к народу перед тем, как затянется петля. Вилли Брандт хотел добиться от них слов раскаяния и сулил за это жизнь. Но они скажут своим соотечественникам совсем другие слова.
И все начали готовиться. Каждый обдумывал, что скажет людям в свою последнюю минуту. Ведь можно успеть произнести всего одну-две фразы.
Хотя Брандт, не добившись от подпольщиков согласия на выступление, твердо решил повесить Василия Афонова и его друзей, казнь не состоялась.
По городу разнеслась весть о том, что вместе с членами подпольной организации, расстрелянными 12 июня, гитлеровцы уничтожили в Петрушиной балке много престарелых женщин и инвалидов. Люди избегали регистрации паспортов, после которой немцы отправляли здоровых на работу в Германию, а нетрудоспособных — в Балку Смерти. При таком положении начальник гарнизона генерал Рекнагель посоветовал Брандту отказаться от публичной казни.
В газете появилось объявление германской комендатуры:
«Враждебно настроенные элементы распространяют в Таганроге слухи, будто бы престарелые граждане и инвалиды, эвакуированные 11 июня 1943 года, расстреляны в ночь с 11 на 12 июня с. г.
Это не соответствует действительности. За распространение подобных слухов будут применены строгие меры наказания.
В ночь с 11 на 12 июня были расстреляны бандиты, партизаны и шпионы, вина которых была неопровержимо доказана и которые в своих преступлениях сознались.
Каждому справедливо рассуждающему гражданину города Таганрога эта мера наказания вполне понятна. Германское военное командование лояльно и сердечно относится к здравомыслящим жителям Таганрога и старается всячески облегчить их участь во время войны.
По отношению же к враждебно настроенным элементам, разумеется, всегда будут применяться строгие меры. Германское военное командование надеется, что благонамеренные жители Таганрога окажут ему содействие в борьбе с враждебными элементами и распространителями слухов».
Но успокоить людей было трудно. Недоверие к немцам росло с каждым днем.
Под давлением всех этих обстоятельств Брандт изменил приговор и приказал расстрелять подпольщиков в ночь на 6 июля.
* * *
Ранним утром заключенных разбудил сиплый голос Стоянова. Встав на пороге камеры, он вызывал по фамилиям:
— Афонов Василий, Афонов Константин, Вайс Сергей, Пазон Юрий, Шаролапов Владимир, Колыванов Алексей, Скрибников Василий, Плотников Максим.
Узники вставали, с трудом передвигая ноги, плелись в коридор.
Константин Афонов и Пазон подняли Вайса на руки.
— Нет. Они не будут нас вешать. Сейчас только четыре часа утра. Они повезут нас расстреливать, — проговорил Сергей.
А Стоянов называл все новые фамилии.
Солнце еще скрывалось за крышами домов, когда арестованных вывели во двор. У ворот стояли три крытые брезентом грузовые машины. В одну из них полицаи складывали лопаты.
— Это конец, — сказал Василий. Где-то в глубине души он еще надеялся на внезапное наступление Красной Армии, которая может спасти их всех. Напрягая слух, он стремился уловить знакомый гул артиллерийской канонады. Но в тихом утреннем воздухе слышался только щебет птиц, да слабый ветерок с моря шелестел в листве деревьев.
Среди тех, кого вывели во двор, были только две женщины: медсестра Анна Головченко и Нонна Трофимова.
В разорванном легком платьице Нонна ежилась от ранней прохлады. Увидев доктора Сармакешьяна, она подошла к нему, но тот испуганно замахал руками, побежал к машине. Стоянов грубо толкнул его палкой в спину.
— Жалко, не я тебя допрашивал, старый болван, — прошипел он. — Я бы тебя заставил заговорить.
Сармакешьян приветливо улыбнулся Стоянову, затряс бородкой. Помутившееся сознание не позволяло ему понять происходящее...
Полицаи прикладами загоняли людей в грузовики. Когда поместили всех, машины, рыча моторами, выползли из ворот вслед за мотоциклом, на котором ехал Стоянов. Миновав пустынные улицы Таганрога, они выбрались на шоссе и вскоре остановились на краю Петрушиной балки.
Щурясь от яркого, поднявшегося из-за горизонта солнца, обреченные на смерть увидели неплотные ряды гитлеровских солдат. Немцы цепью выстроились вдоль небольшого оврага, который протянулся по самой границе аэродрома. Это были каратели из зондеркоманды СД-6 и тайной полевой полиции ГФП-721. Их выставили в оцепление.
Капитан Брандт предложил Стоянову, Петрову, Ковалеву и Ряузову участвовать в расстреле подпольщиков.
Осужденных заставили раздеться, потом повели к небольшому обрыву, под которым виднелась свежевырытая яма. Василий Афонов видел, как Нонна Трофимова сняла платье и в одной сорочке пошла вместе со всеми.
— Цурюк! — насмешливо окликнул ее Брандт. Кивком головы он показал на туфли.
Девушка вернулась к куче одежды, сбросила туфли и босиком догнала товарищей. Возле ямы гитлеровцы связали всем руки и заставили лечь на землю вниз лицом.
— Что, гады, боитесь смотреть нам в глаза? — крикнул Константин Афонов.
— Погоди, хромая собака, — сказал Василий Стоянову, — тебя еще найдет советская пуля.
Брандт первый вытащил из кобуры пистолет и выстрелил Нонне в затылок. Она вздрогнула, на мгновение поднялась на локте и уронила голову.
А Стоянов, Петров, Ковалев и Ряузов уже в упор расстреливали остальных.
В этот день фашистские пули оборвали жизнь тридцати четырех советских патриотов.
XXII
После побега из полиции Женя Шаров вместе с Петром Турубаровым безвылазно жили в погребе у Валентины Кочуры. Теперь только Кузьма Иванович Турубаров навещал сына. Почти каждый день он приносил ему еду и сообщал последние новости. От него Петр узнал о массовых арестах, от него же услышал и о расстреле Василия Афонова и других подпольщиков.
Валентина Кочура и ее мать целыми днями сидели дома и боялись выходить на улицу. Да и Женьку Шарова будто подменили. Он частенько испуганно вздрагивал, у него появилась какая-то дрожь в голосе.
Чтобы не подвести семейство Кочуры в случае обыска, Петр вместе с Шаровым и Валентиной вынесли ночью из дома оружие и выбросили его в выгребную яму. Только с пистолетом Петр не расстался, потому что решил живым не сдаваться.
Потеряв дочерей, Кузьма Иванович Турубаров делал все, чтобы хоть Петр не попал в руки Стоянова. Он уговаривал сына бежать к своим на ту сторону Таганрогского залива и принес для этого спасательный резиновый пояс. Но Петр отказался плыть один и соглашался уходить только с Шаровым и Валентиной Кочурой. Для этого нужна была лодка. Старик Турубаров ходил по знакомым рыбакам, подыскивая подходящую байду. И такая байда нашлась. Восемнадцать тысяч запросил за нее хозяин. Деньги пришлось занять у знакомых.
Но за день до намеченной сделки к соседям Валентины Кочуры ночью нагрянули немцы. Из-за невысокого плетня доносились их ругань и крики. Петр выбрался из погреба и подошел к окну. Вслед за ним вылез и Женя Шаров. В его руках был спасательный пояс.
— Бежим, Петр, пока еще не поздно, — испуганно проговорил он.
— А как же Валентина?
— Бегите хоть вы. А мы с мамой завтра в деревню к знакомым уйдем, если до утра не схватят, — сказала взволнованная девушка.
— Айда, Женька! — Петр дружески обнял Валентину, поцеловал ее в щеку и выпрыгнул в окно.
После сырого подвала было приятно вдохнуть свежий, пахнущий морем воздух. Теплый ветерок гладил лицо и руки.
— Я к отцу, домой подамся. Пересижу на чердаке это время. Хочешь, пойдем со мной, — предложил Петр Шарову, когда они дворами пробирались к морю.
— Нет. С меня хватит, насиделся в погребе. Разреши, Петро, взять твой пояс? Я тогда прямо сейчас махну на ту сторону.
— Считай, что он твой, — улыбнулся Петр.
Они попрощались и разошлись в разные стороны.
Петр без труда добрался до дома. Отец проводил его на чердак. Мать подала матрац, подушку и одеяло. Из слухового окна было видно, как выстлалась лунная дорожка по гладкой морской поверхности. «Где-то плывет сейчас Женька», — подумал Петр, укладываясь спать. Он все еще ощущал на своей щеке слезы матери, ее теплые руки.
Проснулся он рано, когда в доме еще все спали. Присев на корточки возле слухового окна, Петр пристально вглядывался в даль, на противоположный берег, затянутый прозрачной голубоватой дымкой. Там были свои. Всего несколько километров соленой воды отделяло его от них. Но где взять крылья, чтобы перелететь через этот водораздел, где взять силы, чтобы перемахнуть туда? Перед ним до самого горизонта раскинулось морское приволье. Солнечные блики поблескивали на волнах. И если бы не раскатистый гром артиллерии со стороны Самбека, если бы не гул самолетов над линией фронта, если бы не память о погибших товарищах, можно было подумать, что нет войны.
А в это самое время Женьку Шарова немцы вытаскивали из воды. Поднявшееся июльское солнце осветило море, и немецкий сторожевой катер обнаружил в заливе человека на спасательном поясе. Шаров не сопротивлялся. Он продрог и вконец выбился из сил.
В середине дня его уже доставили в городскую полицию, а через час он вновь предстал перед следователем Ряузовым. Тот сразу узнал беглеца и выместил на нем свою злобу. Он бил его всем, что попадало под руку, топтал ногами, хватал за волосы и ударял головой об пол.
Расстреляли его в конце августа, перед самым приходом Советской Армии.
А Петр Турубаров несколько дней скрывался на чердаке, готовился выйти на лодке в море. И не успел.
Как-то под вечер подкатили к воротам немецкие мотоциклисты, оцепили дом со всех сторон. Переворошили все комнаты, заглянули в сарай. Петр притаился на чердаке, с силой сжимая рукоятку нагана.
«Живым не дамся. Шесть патронов в обойме. Пять для немцев, а последний мой». Он вспомнил геройскую гибель летчиков на Таганрогском аэродроме, вспомнил Николая Морозова, Василия Афонова и стиснул зубы.
Гомон на улице усилился, заскрипела наружная дверь. Сначала Петр подумал, что обыск закончился и опасность уже миновала. Сердце его радостно застучало. Но вот над самым обрезом крыши показалась голова в немецкой пилотке.
По спине пробежал неприятный холодок, лоб покрылся испариной. Немец вскарабкался на крышу. Петр вспомнил свой первый бой на границе и поднял пистолет. Массивная фигура фашиста показалась в слуховом окне, заслонила и море и небо. Петр нажал спусковой крючок...
Все, кто стоял снизу, во дворе, вздрогнули от выстрела. Немец со стоном скатился с крыши и тяжело плюхнулся на землю. Через минуту на чердак полезли двое других. Раздались еще четыре торопливых выстрела и с небольшим интервалом пятый. Один из немцев схватился за руку. Пуля раздробила ему запястье. Но этого Петр уже не видел. Он лежал с простреленной головой на чердаке отцовского дома.
* * *
После расстрела вожаков таганрогского подполья капитан Брандт устроил торжественный прием в городском театре. Здесь собрался весь цвет немецкого гарнизона, ГФП-721, бургомистрата, ортскомендатуры и русской вспомогательной полиции. Многие явились с женами. Братья Кирсановы тоже присутствовали на этом вечере. Пожаловал и сам генерал-лейтенант Рекнагель.
От имени германского командования он вручил по второму ордену «восточных служащих», теперь уже в серебре и с мечами, Стоянову, Петрову, Ковалеву, которые так отличились при расправе с подпольщиками. Получил еще один орден и редактор «Нового слова» Алексей Кирсанов.
После вручения наград приглашенные направились в комнату, где стояли накрытые столы с французскими винами и русской закуской. Представителей германского командования приветствовали «почтенные отцы» города.
Софья Раневская явилась на это сборище с одиннадцатилетней дочкой. По наущению матери девочка преподнесла немецкому генералу подушечку-думку с вышитой надписью: «Все Иваны-партизаны расстреляны. Можете спать спокойно». Немецкие офицеры были в восторге.
Веселье продолжалось до поздней ночи. Перед отъездом генерал Рекнагель в знак уважения к гостеприимным «хозяевам» города пообещал устроить парад немецких войск по случаю открытия памятника Петру Первому.
18 июля в двенадцать часов дня на Петровскую улицу согнали толпы народа. Парадом командовал начальник вспомогательной полиции Стоянов. Принимал парад сам генерал Рекнагель. Безусые юнцы, прибывшие в Таганрог из Германии после тотальной мобилизации, прошли гусиным шагом мимо трибуны, на которой находились «отцы» города и представители германских властей.
Из окна соседнего дома за всем этим маскарадом наблюдал Андрей Афонов. Ночью, прячась от патрулей, он дважды пробирался к памятнику Петру, чтобы обнаружить контакты проводов от мины, которую вопреки указаниям Николая Морозова заложил еще Константин Афонов. Но его поиски не увенчались успехом.
И сейчас, глядя на немецкого генерала, стоявшего возле памятника, на бургомистра, на Стоянова и других предателей Родины, Андрей думал о том, как взлетели бы они все на воздух, если б остался в живых его брат Костя.
* * *
Почти весь август на фронте восточнее Таганрога наблюдалось затишье. По городу разнесся слух, что под Курском немцы потерпели крупное поражение. Советская Армия разгромила отборные войска фашистской Германии и сама перешла в решительное наступление. И жители Таганрога с нетерпением ожидали прихода советских войск.
Наконец в последних числах августа земля вздрогнула от мощных артиллерийских залпов. В Таганрог хлынули потоки раненых гитлеровских солдат. Советская авиация начала бомбить отступающие колонны немцев. Оккупанты и их прислужники заметались в панике. Срочно эвакуировались различные фирмы и немецкие учреждения. Компании «Юнкерс» и «Киршен-Гофер» спешно грузили на баржи оборудование предприятий.
Таганрожцев вылавливали на улицах, выводили из квартир и насильно гнали на погрузочные работы, на строительство оборонительных рубежей. Люди тайком уходили в степь, прятались в зарослях кукурузы, пережидая последние дни гитлеровского господства.
29 августа, несмотря на воскресный день, рабочих фирмы «Киршен-Гофер» срочно вызвали в порт и заставили загружать баржи. Прикрывая эвакуацию, над городом непрерывно патрулировали немецкие истребители. В воздухе то и дело завязывались воздушные бои. Чувствовалось, что Советская Армия близко, что с часу на час советские воины вступят на улицы Таганрога.
Немцы начали взрывать заводы, склады, мельницы, электростанцию, железнодорожное депо. Хлебозавод и трамвайный парк пылали в огне. В портовых складах рвались снаряды. От сильных взрывов из окон со звоном вылетали стекла. К вечеру горел уже весь город. От пожаров было светло как днем. С неба то и дело спускались осветительные бомбы. Советские самолеты бомбили порт.
Немецкие мастера и инженеры фирмы «Юнкерс» поспешно отправляли на аэродром свои чемоданы и награбленное добро. Крытые брезентом автомашины подъезжали прямо к трехмоторным пузатым транспортным самолетам, и солдаты перетаскивали вещи из грузовиков в просторные кабины «Ю-52». Тут же толпились легкораненые офицеры, мечтавшие попасть на отлетающие самолеты. Но это мало кому удавалось. Все места были заняты высокопоставленными чиновниками различных немецких фирм и административных учреждений.
Гитлеровцы чином поменьше спешили воспользоваться железнодорожным транспортом. От полуразрушенного здания вокзала отправлялись последние пассажирские поезда, переполненные немецкими чиновниками, их семьями и предателями Родины. Побросав собственные дома и пожитки, уезжали из Таганрога и братья Кирсановы. Перепуганные, они суетливо бегали по перрону, пытаясь протиснуться в переполненные вагоны пассажирского поезда.
Один лишь Юрий был относительно спокоен. На его одутловатом лице застыла чуть заметная самодовольная усмешка. Да, да, он улыбался. Еще бы! В его руке был небольшой чемоданчик с награбленным и скупленным за бесценок золотом. «Главное — выбраться из этой каши. А с драгоценностями на Западе я не пропаду».
Но за несколько минут до отправления поезда у Юрия вконец испортилось настроение. И виной тому послужила случайная встреча с Александром Петровым.
Начальник политического отдела с нарядом полицейских дежурил на вокзале во время погрузки беженцев. Он не забыл обиду, нанесенную ему младшим Кирсановым в первые дни оккупации. И теперь, повстречав его на перроне, воспользовался своими правами и задержал Юрия для осмотра вещей. После короткого, не совсем вежливого разговора полицаи втиснули Кирсанова на площадку вагона, но в его руках уже не было заветного чемоданчика.
Прозвучал прощальный гудок паровоза, лязгнули буфера, поезд тронулся. Юрий растерянно смотрел в раскрытую дверь вагона, туда, где вдали угадывались очертания Таганрога — города, в котором рухнули его последние надежды.
В ночь на 30 августа удрал из Таганрога и капитан Брандт. На восточной окраине города уже отчетливо слышались трескотня автоматов и дробный перестук пулеметных очередей. Советская авиация продолжала беспрерывно бомбить порт. Стрельба и глухие взрывы напомнили Брандту донскую станицу, его бегство в ночной темноте по заснеженной, усеянной трупами степи.
«Повезло тогда — повезет и теперь», — думал Вилли Брандт. Он верил в закон двойственности: «То, что произошло один раз, должно повториться». И вдруг он с ужасом вспомнил исход первой мировой войны. «Неужели и эта война закончится разгромом Германии?»
Так и не попрощавшись со своими помощниками из полиции, капитан Брандт покинул Таганрог в крытом автобусе, наедине с невеселыми думами о превратностях войны.
А начальник русской вспомогательной полиции Борис Стоянов спешно заметал следы преступлений. Прежде чем скрыться из города, он приказал расстрелять всех арестованных, находившихся в подвальных камерах городской полиции. Не пощадил он и престарелую женщину — мать Константина Афонова.
Уже под утро, когда посветлела восточная часть небосклона, Стоянов и Петров подпалили здание городской полиции и укатили из Таганрога на служебном мотоцикле вслед за капитаном Брандтом.
* * *
Сквозь мутную пелену дыма, гари и копоти с трудом просматривалось поднявшееся над горизонтом солнце. Стихли артиллерийские залпы. Только автоматные очереди рассыпались еще кое-где на пустынных улицах Таганрога.
Было восемь часов утра, когда первые бойцы Советской Армии и партизаны отряда «Отважный-2» появились в городе. Короткими перебежками пробирались они от дома к дому, отыскивая последних гитлеровцев, которые не успели еще удрать.
Вскоре солнечные лучи пробились через поредевшую дымовую завесу и ярким светом озарили дома. И словно сговорившись, вместе с лучами солнца хлынули на улицы Таганрога колонны советских войск. С грохотом и скрежетом катились танки, облепленные загорелыми, пропыленными бойцами; ехали большие грузовики, переполненные пехотой; двигалась артиллерия.
Восторженными возгласами встречали таганрожцы своих освободителей. Со слезами радости на глазах смотрели они на красные пятиконечные звездочки, на родные, знакомые лица советских солдат и офицеров. Люди останавливали машины, обнимали бойцов, засыпали их букетами цветов.
Выбрались из погребов и подвалов и уцелевшие подпольщики. В живых остались немногие. Изнуренные, исхудавшие, они помогали советским бойцам вылавливать спрятавшихся гитлеровцев и предателей Родины.
А в полдень на площади возле памятника Петру Первому состоялся митинг. С кузова грузовика, увешанного красными полотнищами, к жителям Таганрога обратился секретарь Ростовского обкома партии Ягупьев. Он поздравил таганрожцев с освобождением, рассказал о разгроме немецкой армии под Орлом и Курском, о стремительном наступлении советских войск на Центральном фронте.
Над притихшей многотысячной толпой громко звучали его слова:
— Наша армия располагает теперь мощной боевой техникой, которая создана руками советских тружеников. В тяжелейших условиях военного времени мы перестроили промышленность, поставили ее на новые рельсы и обеспечили бесперебойное снабжение фронта всем необходимым.
За два года войны наши бойцы и командиры обрели достаточный опыт и теперь сами громят хваленую армию Гитлера. Недалеко то время, когда фашистские полчища будут навсегда изгнаны за пределы советской земли. Но наша задача не только изгнать, но и уничтожить их. Товарищи! На плечи советского народа легла великая освободительная миссия. До сих пор стонут еще под фашистским ярмом наши братья и сестры, увезенные в Германию. Они изнывают от непосильного рабского труда, умирают от голода и невыносимых условий. Освободить их из фашистской неволи — наша святая обязанность. Нашей помощи ждут и порабощенные народы Европы. И мы должны избавить их от фашистского ига. Но чтобы добиться окончательной и скорейшей победы, надо еще многое сделать. Надо быстро восстановить разрушенные заводы и фабрики, надо скорейшим образом наладить выпуск военной продукции. Советский народ живет сейчас под лозунгом: «Все для фронта! Все для победы!»
Когда Ягупьев кончил и сошел с грузовика, к нему протиснулся невысокий плотный человек в рабочей спецовке.
— Скажите, товарищ секретарь, а вы не знали Николая Морозова — секретаря комсомольского? — спросил он.
— Конечно, знал. А почему вы о нем спрашиваете? — Ягупьев пристально посмотрел на незнакомца.
— Я его брат. Виктор.
— Родной ты мой, — дрогнувшим голосом проговорил Ягупьев и обнял Виктора. — Как же вы Николая не уберегли?
— Так уж случилось. Не рассчитали малость. Думали, вы еще в феврале в Таганрог вернетесь.
— Скажите, а мать ваша жива?
— Жива... Не тронули ее... Да и я, как видите, уцелел.
— Запишите мне ваш адрес. — Ягупьев протянул Виктору записную книжку. — Зайду ее проведать. Хочу вместе с вами разделить горе.
— Горе, оно у многих, правда, не у всех поровну. Вон у Турубаровых двух дочерей и сына немцы убили. — Виктор кивнул на стоявшего неподалеку седого старика, на руках которого был мальчик лет шести. — У него всех детей война унесла А сын его, Петр, первым помощником был у Николая.
Ягупьев молча шагнул к Турубарову и пожал ему руку. По щекам старого рыбака катились слезы.
— Ты что же дедушку обижаешь? Смотри, он же плачет, — сказал Ягупьев мальчику, чтобы хоть как-то отвлечь Турубарова от невеселых воспоминаний.
— А это не дедушка. Это дядя Кузьма. Он не плачет. Он просто так, — пояснил Толик и, обняв ручонками старого рыбака, прильнул щекой к его лицу.
— А ты кто же будешь? Твоя как фамилия? — Ягупьев погладил мальчугана по голове.
— Меня зовут Толик, — мальчик вопросительно посмотрел на Кузьму Ивановича.
— Ну говори, говори. Фамилия-то твоя как?
— Турубаров, — решительно проговорил Толик и еще раз повторил отчетливо: — Турубаров, вот как.
А с грузовика уже слышался голос другого оратора, который призывал добровольцев вступать в ряды Советской Армии.
— Хоть и годы не те, а пока война, в Таганроге сидеть не буду. Пойду на фронт. За детей своих мстить хочу, — сказал Кузьма Иванович. Он поставил мальчика на землю, взял его за руку и пошел к городскому парку.
Ягупьев долго глядел ему вслед. Потом невольно обратил внимание на иссеченные снарядами деревья. Одни из них были срублены наполовину, на других висели надломленные пулями и осколками ветки, многие остались нетронутыми. Да, не все деревья пережили фашистскую оккупацию. Но те, что стояли, продолжали зеленеть на улицах Таганрога, встречая освободителей приветливым шелестом листвы.
Таганрог — Ростов — Москва
1962-1966
От автора
Эта повесть написана по архивным документам таганрогской полиции и гестапо, по воспоминаниям очевидцев, родных и близких подпольщиков.
Сохранены подлинные имена и фамилии большинства героев и их убийц.
Недолго колесил по военным дорогам Европы бывший начальник русской вспомогательной полиции Таганрога Борис Стоянов. Вступив в армию предателя Родины генерала Власова, он с лютой злобой сражался против своего народа, потом уничтожал партизан в горах Италии, получил чин есаула и вместе с другими власовцами попал в плен к англичанам. Наши союзники передали его в руки советского правосудия. За массовые убийства советских людей Борис Стоянов получил сполна: его приговорили к высшей мере наказания. Приговор был приведен в исполнение.
Не ушел от возмездия и провокатор Николай Кондаков. Полагая, что гитлеровцы не оставят улик против тайного агента гестапо, он спокойно проживал в Таганроге. Но все архивы таганрогского гестапо были захвачены Советской Армией. Среди других документов обнаружили и донесения Кондакова. Советский суд приговорил его к расстрелу.
Софья Раневская, спасаясь от возмездия, убежала из Таганрога в город Хмельник Винницкой области. Там ее и задержали работники наших следственных органов. Она получила по заслугам.