— Иззи, что случилось?

Заявление это удивило его самого. Он не собирался говорить ничего подобного. Слова будто бы сами сорвались с его губ.

Молчание прерывается.

Герб Лом выглядел ошеломленным, Сара, кажется, больно задетой.

— Я, кажется, беременна, — говорит она и начинает всхлипывать в трубку.

— Почему… почему об этом не может быть речи? — спросила она.

— Потому, что он гиперактивен, — объяснил Билл.

Меня заело

— Мне он показался нормальным активным ребенком. И совершенно очаровательным.

— Беременна? — повторяю я.

— То, что вы видели, это одна только видимость. Поверьте, у меня есть надежные заключения множества специалистов. Воспитание Дэнни требует ежеминутной и полной отдачи.

— Этого требует воспитание любого ребенка, — заметила она, спокойно глядя на него. — И я обладаю необходимой для этого квалификацией.

— Кажется, да.

С первым утверждением Билл не мог спорить, а со вторым не хотел. Он сделал последнюю попытку.

— Тебе так кажется?

В середине 1950-х годов русскими языковыми курсами руководил все тот же Шибаев. Тогда под его руководством служил только один преподаватель, уже упомянутый выше мой конфидент Алексей Владимирович Есаулов. Других учителей русского в Делийском университете на тот момент не было.

— Позвольте мне показать вам фотографии других мальчиков, которые здесь живут. Если вы их просмотрите, я уверен…

— Я еще не проверялась… Хочу, чтобы ты был рядом. Но у меня задержка. Очень большая. Достаточно, чтобы заподозрить самое худшее.

Сара встала, решительно сжав губы.

И вот Есаулов, вернувшийся из эмиграции в восьмидесятидвухлетнем возрасте, в 1994 году рассказал мне на диктофон в Москве, в квартире недалеко от Речного вокзала, об одном странном событии. Оно произошло во время визита в Индию советской делегации во главе с Н. С. Хрущевым.

— Почему же ты мне не сказала?

— Меня не интересуют другие мальчики. Теперь меня интересует только Дэнни. — Лицо ее смягчилось. — Мне кажется, не совсем честно познакомить меня с таким милым ребенком, а потом заявить, что я для него недостаточно хороша.

Тогда все ожидали приезда главы СССР в Делийский университет. Но оказалось, что накануне высокого визита, который, заметим, так и не состоялся, туда заехал… глава КГБ СССР Иван Серов!

— Ну, знаешь… надеялась, что все обойдется, — отвечает она.

— Я не говорил ничего подобного.

Вот как, со слов Есаулова, это было описано в моей публикации в газете «Сегодня» от 29 октября 1994 года: «Спустя годы, во время визита Хрущева в Индию (как вспоминает А. В. Есаулов), Делийский университет, где Шибаев преподавал русский и немецкий языки, посетит скромный человек с открытым наивным взглядом с несколькими телохранителями – один из членов советской правительственной делегации, руководитель КГБ СССР Иван Александрович Серов.

— Так не будете ли добры передумать?

— Я тебя люблю, — говорю я.

Его встреча с Шибаевым будет длиться всего несколько секунд. Он войдет в кабинет горбуна, пожмет руку Владимиру Анатольевичу и тут же выйдет».

Билл решил выиграть время.

— Но это же ужасно! — говорит она.

После той газетной публикации я еще дважды встречался с Есауловым, и он, опять-таки на диктофонную запись, рассказал о Серове еще подробней:

— Хорошо. Я подумаю. Но, честно говоря, я не считаю, что Дэнни может стать чьим-то первым ребенком.

— Я тебя люблю, — отвечаю я.

– Я увидел – он в коридоре шел. Ко мне попал. Моя комната была первая. Ко мне зашел, поговорил, я вызвал Шибаева, который был там старший. Немножко остался с Шибаевым…[195]

— Он им и не станет, — возразила она с неожиданно лучезарной улыбкой. — Я практически вырастила трех младших братьев. И хочу вырастить Дэнни Гордона. И с вашей помощью сделаю это.

— Это конец всему! — говорит она.

Я переспросил Есаулова:

С этими словами она взяла мужа под руку, и они вышли из кабинета Билла.

— Я тебя люблю, — отвечаю я.

– Он был недолго в университете?

— Посмотрел бы ты на него в тот момент, Ник, — сказал Билл после того, как Дэнни влетел в кабинет и опять прервал их еженедельную шахматную партию. — Это был совершенно другой ребенок.

— Что же нам теперь делать? — говорит она.

Глаза Ника Квинна следили за несущимся по кабинету смерчем.

— Не знаю, — отвечаю я. — Но я тебя люблю.

– Недолго. И, по-моему, он один был. Вы написали, что его сопровождали[196]. Он совсем один.

— Придется поверить вам на слово.

Привет, малыш

— Я не шучу. Он обменялся с ней рукопожатием и вдруг совершенно успокоился. Если б я верил в магию, я бы сказал, что это и есть магия.

– Один был?

Одни зачинают своего первенца под жарким солнцем Карибского пляжа. Другие — ветреной ночью на берегу озера Онтарио. Третьи — в собственной спальне, при свечах, под ненавязчивую мелодию Барри Уайта. А мы с Иззи? У нас это случилось на севере Лондона, в дождливую ночь со вторника на среду в прошлом июне. Мы пытаемся вспомнить, как же это было, и не можем удержаться от смеха — в тот день Иззи как раз заканчивала статью об угасании сексуального желания среди пар, которым больше тридцати, и мы легли в постель, чтобы опровергнуть выкладки ее коллеги.

— Я слышал о людях, которые таким образом действуют на животных.

– Один.

Билла мгновенно охватило сердитое раздражение.

Я, как и она, зарабатываю на жизнь публикациями в журналах и точно могу сказать: тому, что там пишут, верить не стоит. Журналисты вовсе не мудрецы, владеющие ответами на все животрепещущие вопросы. По окончании рабочего дня они становятся такими же людьми, как и все прочие. Приятные и неприятные сюрпризы, которыми так богата жизнь, точно так же застают нас врасплох (разница лишь в том, что на страницах журнала мы никогда этого не признаем). Короче говоря, сейчас мы ждем ребенка — и это для нас полная неожиданность.

– Без сопровождения?[197]

— Дэнни не животное.

Что же теперь делать?

— Нет, конечно. Я просто провел параллель. — Ник испытующе посмотрел на Билла. — Вы слегка обеспокоены, да?

Злюсь ли я на свою работу?

Вы поймете мое удивление, ведь ранг этого члена советской делегации был предельно высоким. Вот почему в другой магнитофонной записи я заново вернулся к этой странной детали.

— Вовсе нет. — Потом Билл немного подумал. Он держался на самом пределе с момента ухода Ломов. Почему? — Ну чуть-чуть, может быть.

Ни капельки.

Вот что пояснил Есаулов:

— Потому, что его кто-то может усыновить?

Ну, может, на Иззи?

Билл покосился на Ника. Он вырос в довольно-таки проницательного сукина сына. Билл и правда задумывался, не отражается ли на его мнении перспектива остаться у Фрэнси без Дэнни Гордона, но…

– Факультет был большой, огромное здание. Вот он прошел. Ко мне вошел. Я его отвел к Шибаеву. Потом он ко мне вернулся. И у меня как раз был кофе и сэндвичи. Я его угостил кофе и сэндвичем. Это было нетрудно – спросить, где находится факультет русского языка. Он прямо пошел к нам. В простом сером костюме был.

Тоже нет.

— Не думаю, Ник. Хотя, конечно, возможно. Я прожил два года рядом с Дэнни и чувствую, что между нами как будто возникла кровная связь и уход его разобьет мне сердце, но тут дело не в этом.

Хотя бы на самого себя?

— Вы хотите сказать, тут что-то не так?

– К вам с ним никто больше не зашел?

Ничего подобного.

Весьма проницателен этот Ник.

Если не бояться шаблонных фраз, то я готов прыгать от радости.

– Никто. Один[198].

— Да. Может быть, я хочу сказать именно это.

Я в восторге.

— Действительно, вы говорили, что ему больше подошла бы пара постарше. Эти двое, по-видимому, не отвечают данному требованию.

В своих повторных пересказах этой сцены Есаулов оставался непреклонным – глава КГБ бродил по университету в одиночестве.

Вне себя от счастья.

— Постарше и поопытнее. Эти двое не отвечают ни тому, ни другому.

Я помню, как меня тогда впечатлило то, что Серов оставил свою охрану при входе в университет. Если при этом он отлично знал, куда идти, то получалось, что к такой встрече он готовился. Все указывало на желание главы КГБ оставить в тайне свой визит к Владимиру Шибаеву – такому маленькому и незаметному человечку и такому важному лицу рериховской летописи… Никто и не узнал бы о встрече, если бы не случайный свидетель.

Лучшей новости для меня и быть не может.

— Может, поэтому вам и кажется, что что-то не так.

Эпизод, конечно, можно было бы поставить и под сомнение, сославшись на память старого человека: Есаулову в момент интервью было уже восемьдесят два года… Но во всем имеющем отношение к Рериху случаются вещи действительно фантастические. Подтверждение этой встречи и даже некоторые ее подробности пришли с самой неожиданной стороны, и это было совпадение на грани мистики.

— Но Сара утверждает, что практически вырастила своих братьев, и я ей верю. Это дает основание убедиться в ее опытности. А если Дэнни всегда будет реагировать на нее таким образом, как в тот день…

2

Ошибка

— Тогда он уже не будет гиперактивным, хотя, честно говоря, я не знаю, кто способен надолго угомонить этого парня.

Две тысячи двенадцатый год. Во время ремонта на бывшей даче того самого индийского гостя, Ивана Серова – бывшего главы КГБ, умершего еще в 1990 году, рабочие обнаруживают в стене старого гаража тайник. А в нем два чемодана с дневниковыми и мемуарными записями.

Иззи рыдает в трубку, потому что не хочет детей… пока. Не то чтобы она вообще не любила детишек — у нас полно знакомых с детьми, и Иззи вечно воркует над их младенцами, ходит за компанию с мамашами в магазины «Ваш малыш» и вешает на холодильник фотографии симпатичных карапузов. Она и сама не против завести ребенка… только как-нибудь потом.

— Посмотрел бы ты на него.

Именно эти тайные мемуары в виде увесистой книги в 2017 году выходят в издательстве «Просвещение» под названием «Записки из чемодана».

— Ну, может быть, года через два-три, — говорила она в двадцать восемь, когда забеременели первые наши знакомые.

Билл окликнул Дэнни и усадил его к себе на колени.

Сразу после публикации эта книга вызвала много споров. Был ли корректен подход к публикации? Все ли в порядке с аутентичностью? Высказывалось и откровенное недоверие к публикатору документов журналисту Александру Хинштейну…

— Я пока не готова, — говорила она в двадцать девять, когда это поветрие охватило всех вокруг: коллеги, подруги, кузины, соседки рожали одна за другой.

— Что ты думаешь о той леди, которую встретил сегодня здесь?

А зря.

— Может быть, вообще не стоит? — говорила она в тридцать, узнав, что лучшая подруга ее детства беременна уже в четвертый раз.

Дэнни разулыбался.

Это оказались не просто истории становления советских спецслужб и доверенного лица Хрущева. Тут, как в нормальном дневнике, есть порой вполне внешне нейтральные эпизоды, которые должны быть понятны лишь лицам осведомленным, участникам событий и при этом свидетельствуют о его причастности ко многим тайнам.

— Она очень ми-и-илая.

Не стану лукавить: и на публике, и с глазу на глаз я ее поддерживал. «Не тот у нас образ жизни, — говорил я друзьям, когда заходила речь о детях. — Мы — и вдруг с ребенком? Вы что, издеваетесь?!» И мы с Иззи принимались наперебой прикалываться на тему своих скудных педагогических талантов. Постепенно у нас образовались излюбленные шутки, повторяемые вновь и вновь.

Другая важная деталь: Иван Серов пострадал из-за близости к полковнику ГРУ Олегу Пеньковскому, завербованному британской разведкой. Серова лишили наград. Созданием этого текста, пусть и тайным, он, вероятно, хотел реабилитироваться и напомнить о том, что по-прежнему много чего знает.

— А что ты чувствовал, когда держал ее за руку?



Улыбка стала еще шире, в глазах Дэнни появилось мечтательное, отсутствующее выражение.

Вот что пишет Серов об интересующем нас визите советской делегации в главный вуз Индии: «Утром после завтрака поехали[199] в Делийский университет, расположенный за городом. Классы и аудитории – все не по-нашему. В ряде случаев высятся четыре каменные стены без крыши, в середине такого колодца стол для преподавателя, вокруг которого скамейки и столики для студентов.

Она: Нет, детей нам иметь нельзя. Представляешь, что за родители из нас получатся?

— Очень ми-и-ило.

Я: Вместо молочка станем поить нашего крошку «Будвайзером».

Видели[200] там преподавателя[201] русского языка, сам он “из Петербурга”[202] выехал в Индию после революции[203]. Живет здесь небогато и все время мечтает вернуться на родину[204]. Хрущев спросил[205]: “Так в чем же дело?” – “Не дают визы на въезд”. Хрущев сказал мне записать фамилию, и надо помочь выехать. Я вечером дал телеграмму Ивашутину, чтобы впустили в СССР»[206].

— И больше ты мне ничего не можешь сказать?

Она: Будем забывать младенца в автобусах.

— Нет.

«Записать фамилию…» – получается, что глава КГБ Серов совершил целый визит в Делийский университет лишь для беседы с неким неназванным преподавателем русского языка? Причем Серов явно рисковал – за его машиной обязана была следовать машина индийской охраны. Видимо, полностью скрыть этот визит было просто невозможно, поэтому для индийской стороны должны были быть предложены какие-то объяснения поездки.

Я: И в супермаркетах!

Он соскочил и продолжал беготню.

То, что разговор с Хрущевым шел только о Шибаеве, не вызывает никаких сомнений. Преподавателей русского языка в тот момент было всего двое – он и Есаулов. Серов считает важным доложить об этом эмигранте и его желании вернуться главе страны!

Она: Только представь: ребенок с нашими генами! Что за урод из него получится?

— Я понял — леди была очень ми-и-илая, — с усмешкой сказал Ник.

Уточню, что, согласно мемуарам Серова, данное событие происходит «на следующий», то есть второй, день визита советской делегации в Индию – конкретно 19 ноября 1955 года. Казалось бы, незначительный эпизод. Какой-то страдающий преподаватель, видимо, с ностальгией… Зачем же глава КГБ Серов встречается с ним, передает его просьбу генсеку, а тот тут же откликается и решает вопрос положительно?

Билл передернул плечами.

Я: От тебя он унаследует уши лопухами.

— Это новенькое словечко у Дэнни. Но, по-моему, надо еще разок свести их вместе.

Конечно же, я не предполагал, что тайна замурованного чемодана отзовется в истории с секретарем Рериха. Но так и случилось!

Она: А от тебя — ступни как у обезьяны.

— Посмотреть, случится ли это снова? Неплохой ход. Повторяемость — незаменимый фактор в научном методе.

Я: Нет, ты только подумай — лопоухий и с обезьяньими лапами! Бутылочку он будет хватать ногами…

Поразительна последовательность действий главы КГБ: разговор с Шибаевым Серов передает Хрущеву. Тот не предлагает решить вопрос с паспортом в консульском отделе посольства СССР в Дели – а ведь это было бы проще, логичнее и законней. Вместо этого дело передается аж первому заместителю главы КГБ – Петру Ивановичу Ивашутину, приказ которому шлется в виде правительственной (и, несомненно, секретной) телеграммы. Почему-то Шибаева теперь должны были просто «впустить» в СССР.

— Это не научный эксперимент, Ник.

Она: Еще не забывай, что мы оба близорукие. Значит, он будет не только лопоухий и с обезьяньими лапами, но еще и очкарик.

Вот так, одной фразой Хрущева решена судьба человека, который служил секретарем Рериха, когда тот жил в долине Кулу, человека, который был одним из посыльных Рериха в дипломатические миссии СССР в Берлине и Риге.

Впрочем, иногда Биллу хотелось бы располагать применимым к работе по усыновлению научным методом. Здесь были предусмотрены протоколы и процедуры, проверки и оценки и испытательный срок — все меры для защиты и безопасности детей и приемных родителей. Но за многие годы Билл не раз обнаруживал, что руководствуется инстинктом, следует велению сердца.

Я: Еще у тебя в детстве была астма. А у меня — аллергия на все на свете: пенициллин, пыльцу, кальмаров…

И в данном случае некое внутреннее инстинктивное чувство настраивало его против, но он подозревал, что чувство это подогревает его личная привязанность именно к этому конкретному ребенку. Найти подходящий для Дэнни дом — вот что действительно важно. А если у этой женщины с Дэнни налаживается особый контакт, он не имеет права отказывать ей.

В Делийский университет Хрущев так и не доехал. И вручение ему степени «почетного доктора» по традиции англоязычных стран так и не состоялось. Однако, если бы такой визит все же произошел, главе СССР, безусловно, показали бы аудиторию, где проводятся занятия по русскому языку, – и руководителя этих курсов Шибаева. В этом случае Хрущев должен был бы ради приличия задать тому вопрос: «Как вы здесь оказались?» И тогда волей-неволей Шибаев должен был бы рассказать хоть что-то, например свою невнятную и сбивчивую историю, как он уезжал «из Петербурга»… В любом случае, обязательно присутствовавшая бы при этом пресса зафиксировала бы еще один вариант его недостоверного рассказа.

— Я просто хочу вновь увидеть их вместе. Может быть, это была простая случайность. Но если нет, если он снова отреагирует на нее так же…

По протоколу съездить на проверку в университет перед визитом генсека должен был начальник личной охраны Хрущева Иван Михайлович Столяров. Осмотрев помещение, он должен был обсудить детали с индийскими коллегами, встретиться с Шибаевым, руководителем курсов русского языка.

— Тогда вы, возможно, нашли для него дом. Но в таком случае я усматриваю другую проблему.

— Я переживу. Я уже это переживал. — Он позволил уйти Нику, когда Квинны усыновили его шестнадцать лет назад. — И снова переживу.

Но все-таки Хрущев поручил эту поездку Серову. И разгадка вопроса «почему» – это один из тех ответов, которые мы ищем.

— Нисколько не сомневаюсь, — сказал Ник, глядя на Дэнни. — Но вам надо будет найти способ, который позволит ему пережить расставание с вами.

Весь эпизод, описанный Серовым, может показаться бессмысленным, пустым событием, мимолетной встречей, о которой уж точно не стоило бы упоминать в мемуарах главы КГБ. Это если не знать того, что рассказал нам о Шибаеве его младший коллега. Однако Серов писал явно для тех, кто знал это и многое другое.

Билл кивнул. Он предвидел эту проблему. Он думал решить ее, когда придет время.

Билл пригласил обоих Ломов, но Сара пришла одна — Герб был занят в своем офисе. Она приехала в следующий вторник, между окончанием уроков и обедом.

3

— Вы передумали? — с радостной надеждой спросила она, усаживаясь в кабинете.

На ней было цветастое летнее платье, белое с желтым, которое подчеркивало смуглость кожи. Билл подумал, не примешалась ли чуточка мексиканской крови к текущей в ее жилах техасской.

В колониальной Индии Шибаев долго работал секретарем Николая Рериха, поселившегося в Кулу в 1930 году. Нельзя сказать, что Шибаев не попадал в поле зрения британской контрразведки. Так, в 1974 году в Калькутте был опубликован ранее засекреченный доклад «Коммунизм в Индии: 1924–1927». Автором его был Дэвид Петри (1879–1961) – патриарх британской контрразведки МИ-5, руководитель IB (британской разведслужбы колониальной Индии). В книге есть несколько строк, посвященных Шибаеву. Петри ограничивается лишь подозрениями на его счет, главную роль отводя, конечно же, Рериху.

— Я еще думаю, — сказал Билл, — но хотел бы подробно поговорить о вашем опыте в воспитании младших братьев.

Именно поэтому так важно понять, когда же произошла встреча нашего главного героя и этого второстепенного, загадочного горбуна.

Они проговорили около получаса. На Билла произвело впечатление близкое знакомство Сары с тонкостями подхода к детям. Но сильнее всего проявлялось ее желание иметь ребенка, ее потребность в ребенке.

Автобиография Шибаева звучит так: «В Риге давал уроки, потом (из-за войны в памяти все как-то спуталось) на английском крейсере “Принцесса Мэри”, через посредство сестры друга (сына английского консула) попал в Лондон, изучал беспроволочный телеграф[207], кончил с дипломом»[208].

А потом произошло неизбежное — явился Дэнни.

Почему же главе КГБ он рассказывает, что в Индию (а значит, в Лондон, где он должен был получить визу в Индию) выехал «из Петербурга»?[209] Неужто просто ради краткости и упрощения?

Он замер на месте, увидев ее. Широкая улыбка, маленькие белые зубки…

К автобиографическому рассказу Шибаева нужно сделать несколько важных уточнений. Во-первых, консулом, политическим советником и единственным британским дипломатом в Риге в интересующий нас период с 1918 по начало 1919 года служил Вивиан Генри Бозанкет (1872–1943).

— Привет, Сара!

Во-вторых, единственный корабль британского (как военного, так и гражданского) флота, носивший название «Принцесса Мэри» на тот момент, – это крейсер. Однако он был потоплен в 1916 году, во время Ютландской битвы.

Она прямо засветилась, услышав свое имя.

Но предположим искажение памяти. Мало ли на свете британских принцесс? Вдруг речь на самом деле идет о британском судне, изначально гражданском, названном «Принцесса Маргарет»? Такой корабль действительно вывозил часть жителей Риги в 1919 году перед приходом Красной армии.

— Ты запомнил!

— Конечно, запомнил. Я умный.

Это судно было частью начального британского развертывания в Прибалтике во время английской интервенции и Гражданской войны в России. В декабре 1918 года «Принцесса Маргарет» вместе с крейсером «Церера» и двумя дредноутами была направлена в Латвию. Суда достигли Риги 19 декабря, накануне вступления туда Красной армии.

— Не буду спорить. Что вы проходили сегодня в школе?

Ситуация ухудшалась, и 28 декабря «Принцесса Маргарет» загрузила триста пятьдесят беженцев (главным образом британских, союзнических и нейтральных гражданских лиц – русских аристократов), а затем 3 января 1919 года отчалила, незадолго до того, как город был захвачен Красной армией. Десятого января 1919 года «Принцесса Маргарет» вернулась в Великобританию, приплыв в Росайт. На ее борту отплыл в Англию и вышеупомянутый консул Бозанкет. Отмечу, что у судна был и второй рейс, но уже после 14 июня 1919 года, когда корабль вернулся в Прибалтику.

И снова Билл в изумлении наблюдал, как Дэнни спокойно стоит рядом с ней, сложив за спиной ладошки. На сей раз он не держал ее за руку, никакого физического контакта между ними не было. И все-таки он стоял тихо, и отвечал на вопросы, и дошел до того, что начал рассказывать о своих друзьях и любимых играх.

Однако в архиве Латвийского общества Рериха в числе прочих документов, попавших туда после его возвращения из эмиграции, сохранился членский билет Теософского общества на имя В. А. Шибаева, который был подписан ему в Лондоне президентом этого общества Анни Безант и датирован 5 июня 1919 года. Значит, отплытие Шибаева в Лондон могло случиться (если, конечно, оно действительно случилось) только до вступления в общество, в первый рейс корабля в Ригу. Сомнительно выглядят и дальнейшие детали: «…через посредство сестры друга (сына английского консула) попал в Лондон…»

А Сара…

Билл видел свет в ее глазах, теплоту; она полностью сосредоточилась на Дэнни, превратив его на это время в центр мироздания. Он ощущал в ней страстную тягу к ребенку и позволил себе подумать, что все, кажется, устраивается волшебным образом.

«Сестра сына английского консула» – по всем законам при роды это дочь или падчерица английского консула. То есть Бозанкета. Однако в мемуарах семьи Бозанкет, хранящихся в университетской библиотеке в Лидсе, сообщается, что их дочь Мэри родилась 30 августа 1913 года в Кембридже[210]. Естественно, пятилетняя девочка в декабре 1918 года навряд ли помогла бы Шибаеву с устройством его на корабле. И даже не из-за возраста, а потому, что она вообще никогда не бывала в Риге, о чем свидетельствуют документы семьи.

Дэнни повернулся к нему.

Вот что сообщается в семейной хронике о супруге консула: «Она была полна решимости родить ребенка в Англии, и Мэри, ее первенец, появилась на свет в Кембридже 30 августа 1913 года. Вскоре ее отдали на попечение бабушки с дедушкой и няни, так как Дороти должна была вернуться к мужу в Латвию»[211].

— Она мне нравится. Она ми-и-илая.

С «другом (сыном английского консула)» дела обстоят еще хуже. Сын Питер у Бозанкета родился только в ноябре 1919 года[212] (крещен 30 января 1920 года[213]). Других детей у консула не было. Так что подобная дружба была для Шибаева даже физически невозможна. Все эти усложненные пассажи с запутыванием родственных связей выглядят недостоверными. Шибаев хотел, чтобы подлинные обстоятельства его знакомства с Рерихами остались неизвестны. Фигура анонимного «английского консула» в этом рассказе Шибаева используется исключительно для подтверждения легальности переезда в Англию. Возможно, какой-то сотрудник британской миссии мог ему как-то помочь (или его пресловутый сын, или сестра этого сына), но совершенно точно, что им не был сам консул.

— Да, Дэнни, Сара очень милая.

— Мне можно с ней жить?

В общем, обстоятельства того, как Владимир Анатольевич Шибаев действительно въехал в Англию, остаются тайной.

Вопрос застал Билла врасплох: В голове у него промелькнуло название старой песенки «Ты так легко меня забыл?». Но он отогнал болезненное чувство и перенес все внимание на Дэнни. Он должен быть крайне осторожным.

С моей точки зрения, реалистическим видится только тот путь, который и озвучил Хрущеву глава КГБ СССР Серов со слов самого Шибаева: «из Петербурга».

— Не знаю, Дэнни. Нам надо подумать.

— Ну пожа-а-алуйста!

— Я еще не знаю, Дэнни. Я не говорю «нет» и не говорю «да». Нам надо еще очень многое сделать, прежде чем мы подойдем к этому.

О себе Владимир Анатольевич печатно сообщал немногое: «Родился 15-го (27-го по-теперешнему) ноября 1898 г. в Риге. Отец был сначала счетоводом большой клееночной фабрики, и как сейчас предо мною на глазах, вижу, как она сгорела – колоссальное пламя вмиг пролетело с одного конца длиннейшего отдела – сушильни и вся крыша взлетела кверху. Меня, маленького мальчика с сестрой, закутали и на извозчике отправили далеко оттуда, к тете. Потом отец был управляющим единственного в Риге Русского банка. Он хотел, чтобы я стал “коммерсантом”, и потому я посетил сначала Рижское коммерческое училище Биржевого общества, а к началу войны (первой), когда эвакуировались в Питер, [поступил] в Коммерческое училище Петра Первого (с эполетами золотом на зеленом П. П. (Петр Первый))[214]. Кончил я с серебряной медалью (две четверки из общего числа девяносто шесть предметов) – и за это, помню, отец меня сильно выбранил, ибо ожидал золотую. Было это на Фонтанке, где-то недалеко от Мариинского театра. Там, на мраморной доске, была моя фамилия, но не знаю, что там сейчас, вероятно, школа, но, конечно, не коммерческая. В Риге в том здании сейчас Городской музей. Помню еще, что окончание с медалью давало “личное почетное гражданство Петербурга” и “кандидата коммерции” (конечно, не канд[идата] комм[ерческих] наук – это университетское отличие). Но меня клонило к наукам, языкам и к изобретениям. Записался в Политехнический институт в Лесном на механ[ическое] отделение и за год прошел два курса в отделе двигателей внутр[еннего] сгорания»[215].

— А в гости можно?

Судя по этому отчету об учебе, в 1917 году юный Шибаев находился в Петрограде.

— И об этом нам тоже надо подумать. Саре, ее мужу и мне надо сначала многое обсудить. Так что, почему бы тебе не пойти умыться перед обедом и позволить нам поработать.

— Ладно. — Когда он оглядывался на нее, в глазах его, как маяк, сияла надежда. — Пока, Сара.

4

Она обняла его, потом отодвинула на расстояние вытянутой руки.

— Пока, Дэнни.

Идентификационная книжка свидетельствует, что Рерих и его семья прибывают в Англию 14 июля 1919 года.

И Дэнни поскакал по коридору.

Планов было много. Дети – Юрий и Святослав – поступили в высшие учебные заведения. Юрий становится востоковедом, а Святослав художником. Дом № 25 по Queens Gathe Terrace в Кенсингтоне, где селится семья, становится инкубатором идей и местом регулярных спиритических сеансов. Время метаний покамест закончилось, спокойно устроившись, семья теперь может расслабиться и предаться духовным исканиям.

— Мне кажется, вы обрели друга, — сказал Билл Саре.

Двадцать четвертого марта 1920 года недалеко от их дома, как рассказывала Елена Рерих, происходит экстраординарное событие: у входа в Гайд-парк толпа вдруг расступилась, и она увидела двух рослых индийцев, которые таинственно улыбались ей[216]. Это были верховные боги теософии: махатмы Кутхуми и Мория.

— Мне тоже так кажется, — с теплой улыбкой ответила Сара. Потом устремила на Билла ровный взгляд. — Надеюсь, этому другу позволят стать моим сыном, отец Райан?

Встреча состоялась там же, где 12 августа 1851 года этих инфернальных существ встретила и Елена Блаватская[217]: у входа в Гайдпарк со стороны Кенсингтон-роуд, в двух шагах от монумента принцу Альберту.

— Делая свое дело, Сара, я научился одному — никогда не давать обещаний. Я не могу быть абсолютно уверенным, что сумею удержаться от этого по отношению к родителям, но, безусловно, всегда удержусь по отношению к мальчикам. Мы положили неплохое начало. Посмотрим, что из этого выйдет.

Ее глаза расширились, голос вдруг зазвучал глухо и хрипло:

— Вы хотите сказать, что передумали?

Этот мемориал – сложносоставной памятник владычества Британской империи на четырех континентах. Нас интересует его скульптурная группа «Азия», наиболее близкая к тому входу в Гайд-парк, где, по утверждению Елены Рерих, произошла историческая встреча. Два вооруженных аборигена, являющиеся частью «Азии», – индиец и афганец – вполне могут оказаться теми тенями, явившимися «русской пифии» в сумрачный лондонский вечер. Тем более что встречи с каменными гостями в жизни Рерихов случались и позже…

Он кивнул, она закрыла лицо руками и всхлипнула. Слезы ее взволновали Билла и укрепили зарождавшуюся в нем мысль, что он нашел для Дэнни идеальный вариант. Только в крошечном уголке его души все еще таилось недоверие.

В тот же вечер 24 марта состоялся и сеанс чревовещания с теми же махатмами из Гайд-парка. Елена Рерих впервые запишет в дневник махатмические слова: «Я твое благо, я твоя улыбка. Я твоя радость, я твой покой, я твоя кротость, я твоя смелость, я твое знание!»[218] Не многословно для потусторонних гостей.

Показательно, что три года спустя, 23 июля 1923 года, на спиритическом сеансе с помощью чревовещания Елена Рерих получит подтверждение своим подозрениям относительно той первой встречи. Вот диалог «пифии» и гималайского махатмы М. М., записанный ею в 1923 году по свежим следам: «Приезжал ли М. М. для нас в Лондон? – Да. – Какое было воздействие? – Готовил ауры. Наполнял нервные центры субстанцией атака пурушевая, или чистый мост. Главное – направить лучи, чтобы не ломались, но лучше входили друг в друга…»[219] Лондонский период – это время, когда окончательно оформляется рериховская тяга к идеям Теософского общества, возникшая в дни тревог на берегах Ладоги. Теперь теория Блаватской для Николая Константиновича не только личный ориентир, но и мотив творчества, наполнение художественного пространства голосами потустороннего мира, истовая вера в мифологию всесилия махатм, которые являются его жене и порабощают ее сознание.

К середине 1919 года относится встреча Рериха с Владимиром Шибаевым, который получает удостоверение члена Теософского общества как раз 5 июня. Молодой человек даже живет рядом со штаб-квартирой духовидцев. Тяга к теософии – новой религии нового века, возможно, сблизила этих весьма разных людей.

Однако именно в это время Рериху о себе напоминает мир других, политических теней. Его реакция на этот раз воплощается в эмоциональный текст. Двенадцатого августа 1919 года из-под его пера выходит статья с названием «Насильники искусства». Она печатается в Лондоне месяц спустя как листовка «Русского освободительного комитета». А затем, под названием «Разрушители культуры», ее перепечатывают по-немецки и в берлинской брошюре Friede und Arbeit.

В статье художник не оставляет сомнений относительно своих политических пристрастий. Размышляя о положении в Советской России, Рерих воспаряет даже к прокурорским инвективам: «Вульгарность и лицемерие. Предательство и продажность. Извращение святых идей человечества. Вот что такое большевизм. Это наглый монстр, который врет человечеству. Монстр, владеющий россыпями драгоценных камней. Но подойди ближе. Не бойся взглянуть! Камни – это подделки. Только слабый глаз не видит фальши блеска. В этом блеске гибнет мир, в этом блеске гибнет настоящая духовная культура. Знай, наконец, больше, чем ты знал»[220].

Но проходят месяцы. На родине все тянется Гражданская война, большевистская революция не гаснет. На смену боевому настрою приходят грусть и уныние. Ведь Рерих думал, что эмиграция – это краткий миг, за которым последует возвращение в Петербург, например, в обозе Юденича. Но армии белых рассеиваются, а возращение домой откладывается. Во вторую годовщину Октября Рерих признается живущей в Париже княгине Тенишевой: «Общие наши русские дела приводят в уныние. Здесь прямо волна внимания к большевизму. А из Кембриджа и Оксфорда мне сообщают, что среди студенчества и радость и разрушение. Откуда эта глупость? Откуда стремление к самоуничтожению? Из Италии писали мне, что над ними тоже возможность большевизма. Куда же направляется культура? Или правда, как говорят теософы, что сейчас смена веков. Калиюга (черный век) сменяется белым – культурою духа. Но ведь одна минута Брахмы – это 200 000 земных лет. <…> Нет ли у вас новых вестей с юга России? Оба моих брата потерялись: Борис был в Киеве, а Владимир при Колчаке в Омске, но теперь оба исчезли[221]. Вообще с прошлого декабря[222], за время моей работы в колчаковских организациях, столько драм прошло перед глазами! Столько благородных офицеров исчезло навсегда. А дело еще так далеко. А все-таки Русь будет!»[223]

В последующем письме к Тенишевой от 25 января 1920 года Рерих сообщает об обращении к нему московских коммунистов: «Деятельность большевиков и их агентов усилилась. Мне предлагали крупную сумму, чтобы войти в интернациональный журнал. Все на почве искусства и знания. С этими козырями они не расстаются»[224]. Но после некоторых раздумий о предложении и суммах Рерих в конце письма все же добавил: «Однако есть надежда, что что-нибудь совершенно неожиданное может повернуть наши события. Думаю, что будет что-то совсем новое»[225]. Напомню, что именно княгиня Тенишева до революции давала суммы на издание журнала «Мир искусства», такого важного для Рериха. И в эмиграции ей удалось сохранить некоторое состояние. Так что рассказ о подобном предложении «конкурентов» прославленной меценатше мог носить в письме Рериха и характер робкого намека.

Ничего нового, однако, так и не случается. На коне в ту пору из эмигрантов только неутомимый, везде успевающий Дягилев и его триумфальная команда «Русских сезонов». Но Рерих давно выпал из его орбиты – для балетов Дягилева теперь рисует Пикассо, воистину настал «новый век».

У Рериха думы о другом. Ощущение краха Белого движения не покидает его. Единственная надежда на будущее – благополучное устройство судьбы сыновей. Хотя бы тут – светлые проблески, прямая дорога. Сын Юрий потом напишет в краткой биографии: «Осенью 1919 г. переехал в Лондон (Англия), где занимался в Школе восточных языков при Лондонском университете (персидское и санскритское отделе ние)»[226]. Выбор Юрием карьеры востоковеда – явно родительский. Его знания будут необходимы в том плане, который начинает формироваться в голове Рерихов. Без Юрия ни будущая экспедиция, ни ее самые опасные и авантюрные вылазки не состоялись бы.

Святослав же поступает в Королевскую академию искусств.

5

Но, в принципе, дела-то не так уж и плохи. Дягилев все-таки пригодился: он устраивает в Goupil Gallery в Лондоне 29 апреля 1920 года выставку картин Рериха «Очарование России». Спонсорами события стали Герберт Уэллс, Фрэнк Брэнгвин, лорд Гленконнор, сэр Сэмюель и леди Модехоар.

Глава 17

Две работы, представленные на выставку почетным комитетом Музея Виктории и Альберта, – это эскизы для тех самых, еще довоенных «Русских сезонов», то есть для «Весны священной» («На севере» и «Половецкий стан»).

Проверка шла гладко. И Герб, и Сара имели прекрасные баллы в Техасском университете, он — по бухгалтерскому учету, она — по дошкольному воспитанию. Их кредитоспособность не подлежала ни малейшим сомнениям. Осмотр дома дал великолепные результаты — двухэтажный особняк в колониальном стиле с центральным холлом, в тихом пригороде, в Астории, где Ломы были активными прихожанами местной церкви. Билл дошел до того, что позвонил старому пастору Сары в Хьюстон. Отец Джиери знал Сару Бейнбридж — это ее девичья фамилия — и помнил ее милой и замечательной девушкой; Герб происходил из богатой семьи, был не столь ревностным прихожанином, как Сара, но местный священник считал его хорошим человеком.

Вернисаж приносит Рериху новое полезное знакомство: Альберт Коутс, который долго был дирижером петербургской Императорской оперы, представляет Рериху Томаса Бичема. Этот музыкант и одновременно фармацевтический магнат заказывает декорации для постановки в Ковент-Гардене. Он поручил Рериху восстановить декорации «Князя Игоря», купленные сэром Томасом у Дягилева, а также сделать эскизы к «Снегурочке», «Царю Салтану» и «Садко».

Вообще все шло гладко. Воскресные визиты проходили без инцидентов, и Дэнни иногда проводил в гостях целую неделю сряду. Ему это нравилось. Он полюбил Сару. Казалось, он полностью поглощен ею, полностью восхищен. Он по-прежнему каждый день заскакивал в кабинет Билла, по-прежнему сиживал у него на коленях, по-прежнему нарушал субботние шахматные партии. Но говорил только о Саре — Сара… Сара… Сара… Билл находил ее прекрасной женщиной, может быть, даже исключительной, но, Бог свидетель, как ему надоело о ней слушать.

По всей видимости, англичанин собирался устроить что-то типа mixed-bill, то есть программы, где смешиваются представления оперы и балета, как это было в 1913 году в рамках дягилевских программ в театре Друри-Лейн. Бичем планировал вновь повторить успех этих постановок. Работы, поручаемые художнику, должны были быть щедро оплачены.

На исходе осени Дэнни уже не был тем Дэнни, который все лето носился по территории приюта. Поначалу это было незаметно, но постепенно, от случая к случаю, Билл стал отмечать решительные перемены. В ходе проверочного и испытательного процесса Билл наблюдал, как Дэнни постепенно успокаивается. Не разом, резко нажав на тормоза, а как мчащийся грузовик, водитель которого медленно, но неуклонно снижает скорость, подъезжая по скоростному шоссе к школьной зоне. Мотор еще ревет, но скорость падает. Сестры, опекающие Дэнни во втором классе, сообщали, что дисциплинарных проблем возникает теперь гораздо меньше, он способен дольше сосредоточиваться, и в результате лучше успевает в школе.

Рерих очень рассчитывал на этот большой проект, который принес бы ему средства, позволяющие отправиться в паломничество к святыням Индии и берегам Ганга. «К сожалению, сэр Томас обанкротился, и это сказалось на Рерихе, как и на многих других художниках», – рассказывает Селиванова[227].

Это было почти чудо. Чересчур хорошо, чтобы быть правдой.

И Билл все же слегка беспокоился. Проведя у Фрэнси два десятка лет, он редко видел, чтобы адаптация проходила так гладко. И поэтому, когда он, лежа ночью в постели, в одиночестве, в темноте, искал и не находил никаких поводов для упрека, пробуждался ворчливый голосок и нашептывал в уши туманные сомнения.

На выставке Рерих снова встречает Шибаева. Об этом моменте Шибаев вспоминал так: «Конечно, с величайшим удовольствием принял любезное приглашение посетить его выставку в Goupil Gallery в мае 1920 года»[228]. Обратите внимание, что это приглашение не на апрельский вернисаж, а отдельное приглашение на встречу entre nous![229] Позже их знакомство, очевидно, продолжится на спиритических сеансах в Лондоне, в доме Рерихов.

В результате он пережил едва ли не облегчение, когда за неделю до Рождества обнаружился первый небольшой повод.

Шибаев приходит на выставку в мае. И в том же мае в Лондон прибыл человек, который в дальнейшем в тайной переписке Рериха и Шибаева будет фигурировать под кличкой «епископ». Это был сам народный комиссар путей сообщения Леонид Борисович Красин.

Герб торопился до Рождества завершить процесс усыновления, объясняя, что хочет встретить Новый год вместе, втроем, целой семьей. Билл не сомневался в этом, но подозревал, что Герб с его познаниями в бухгалтерском Деле отлично знает, что Дэнни будет считаться на обеспечении приемных родителей полный год, если усыновление официально утверждено в любой момент до полуночи 25 декабря.

Этот Красин давно мозолил глаза Рериху. Еще в Швеции, делая 22 июля 1919 года доклад на заседании «Русско-Британского 1917 года Братства» Рерих говорил: «Около Стокгольма живет семья пресловутого комиссара Красина, получая от него из Питера драгоценности и деньги»[230].

Он относился к этому с пониманием. Растить ребенка в Нью-Йорке чертовски дорого, и родители заслуживают любых финансовых послаблений, каких только можно добиться. Это не повод.

6

Повод дал Дэнни. У мальчика появились какие-то тайные соображения.

В московском Настасьинском переулке дом 3 привлекает взгляд смесью «древнерусских» мотивов, готических шпилей и барочной рустовки. Здание, построенное в 1913–1916 годы, является эклектичной смесью мотивов историзма и модерна. Когда-то в нем располагалась Ссудная палата. А сегодня центральное хранилище Центробанка РФ. Долгое время это место принадлежало его предшественнику – Государственному хранилищу СССР.

— Не хочу я идти, — заявил он Биллу как-то вечером за неделю до Рождества.

В начале 1920-х годов дом получил весьма карикатурное прозвище – «Кладовка Ленина». И это не случайно – хотя изначально кладовая секретной партийной кассы помещалась в подвале Сенатского дворца в Кремле, где находилась и квартира Ленина, но затем это хранилище переехало в здание в Настасьинском переулке.

Билл похлопал себя по колену.

— Может быть, прыгнешь сюда и расскажешь мне, по чему ты не хочешь?

— Потому что боюсь, — объяснил Дэнни, устраиваясь на своем обычном месте.

Путь в ленинский «фантастический грот с сокровищами» описал курьер Коммунистического интернационала под кодовым именем «товарищ Томас»: «Шли разными запутанными переходами, с фонарем в темноте. Тяжелая дверь, которую Ганецкий отпирал несколькими ключами. Попали в большую подвальную комнату – без окон, плохо освещенную. Рассмотрел не сразу по стенам какие-то стеллажи, чем-то заполненные, на полу всякие ящики и чемоданы. Повсюду золото и драгоценности: драгоценные камни, вынутые из оправы, лежали кучками на полках – кто-то явно пытался сортировать и бросил. В ящиках около пола полно колец. В других золотая оправа, из которой уже вынуты камни. Ганецкий обвел фонарем вокруг и, улыбаясь, говорит: “Выбирайте!” Потом он объяснил, что это все драгоценности, отобранные ЧК у частных лиц – по указанию Ленина, Дзержинский сдал их сюда на секретные нужды партии. “Все это – добыто капиталистическим путем ограбления народа – теперь должно быть употреблено на дело экспроприации экспроприаторов”, – так будто бы сказал Ленин.

— Боишься Сары?

— Нет. Она ми-и-илая.

Мне было очень неловко отбирать: как производить оценку? Ведь я в камнях ничего не понимаю. “А я, думаете, понимаю больше? – ответил Ганецкий. – Сюда попадают только те, кому Ильич доверяет. Отбирайте на глаз сколько считаете нужным. Ильич написал, чтобы взяли побольше”»[231].

— А Герб? Ты боишься его?

Гохран создавался для особых целей и ассоциировался с особыми методами. Сюда свозились ценности разного рода: золото, иные драгметаллы и, конечно, драгоценные камни, конфискованные чекистскими органами у представителей русской аристократии, буржуазии и духовенства. У «пещеры Аладдина» Гохрана была единственная задача – скрытое финансирование Мировой Революции.

— Нет. Я просто боюсь там жить.

Председателем Гохрана был Яков Ганецкий. В 1917 году он организовал переезд Ленина из Швейцарии через Германию и Швецию в Россию.

Билл улыбнулся про себя и ободряюще обнял Дэнни. Он почти рад был услышать признание мальчика. Это обычное, совершенно нормальное дело, которого в случае Дэнни особенно следовало ожидать. В конце концов, Фрэнси был его домом дольше, чем любое другое место во всей жизни. Обитатели и работники приюта составляли единственную его семью вот уже два с половиной года. Скорее, следовало бы беспокоиться, если бы он не переживал в преддверии расставания.

Ганецкий считался асом конспирации, хотя при этом был известен спецслужбам Германии и Швеции, с которыми, видимо, контактировал. Это был агент для темных операций, который вращался в кругах шведских социал-демократов и левых. Новая идея Ленина, касавшаяся поддержки революций в Европе, была ему понятна: коммунистические группы в Германии и других странах в преддверии восстаний должны были получить средства на агитацию и оружие.

— Все немножко боятся, когда уходят, Дэнни. И точно так же боятся, когда приходят сюда. Помнишь, как на прошлой неделе уходил Томми, чтобы жить с мистером и миссис Дэвис? Он боялся.

Из «кладовки Ленина» экспроприированные бриллианты и украшения иногда попадали прямо в руки доверенным ленинским курьерам. При этом они актировались через расписки Бюджетной комиссии Коминтерна.

Дэнни крутнулся, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Томми Лурье? Не может быть! Ничего он не боялся!

Первый конгресс Коммунистического интернационала (Коминтерна) прошел в марте 1919 года в Москве. Он поставил своей задачей создание всемирной федерации с мировым пролетарским правительством во главе. Вот почему Бюджетная комиссия распределяла камни и золото между курьерами, отправлявшимися в Европу.

— Нет, боялся. Но держался великолепно. Он ведь вчера приходил и рассказывал всем, как там здорово.

Но золотые монеты, выпущенные в Российской империи, а также отчеканенные в Советской России в 1921 году, находились в Европе под международным запретом: ведь идет борьба с большевизмом. Поэтому в Москве монеты тайно переплавляли и продавали в Европе как золотой лом. Драгоценности были предпочтительнее: их легко спрятать в одежде или багаже – в полости в дне чемодана. Для примера: в 1919 году Бюджетная комиссия Коминтерна вручает товарищу Забрежневу для французской компартии два бриллианта по 12,17 карата каждый, два бриллианта по 11 каратов, четыре бриллианта по 5,48 карата и один бриллиант 4 карата. Еще одному курьеру – Левину, уже для Англии, было передано девять бриллиантов по 39,4 карата и два бриллианта по 14,35 карата[232]. Эти фантастические богатства передавались комиссией курьеру, как показывает опись, «заделанными в дно чемодана».

Дэнни медленно кивнул и повторил:

Тысяча девятьсот девятнадцатый год – пик бриллиантовой лихорадки. Карательные органы большевиков, проводящие экспроприации день и ночь, забивают сейфы конфискованными ценностями. Но мировая революция не может ждать, ведь рабочее движение вот-вот может пойти на спад.

— Томми Лурье боялся?

— И не забывай, ты уезжаешь недалеко. Сможешь звонить мне в любое время, когда пожелаешь.

Двадцать восьмого июля 1919 года секретарь исполкома Коминтерна Ян Берзин посылает срочное письмо Григорию Зиновьеву. «Переговорив с Владимиром Ильичом, мы пришли к заключению, что пяти миллионов мало, что нужно увеличить отправляемую сумму до двадцати миллионов франков (приблизительно один миллион фунтов-стерлингов). Соберут ли сразу такую сумму, неизвестно. Сегодня была Дмитриева, поедет в Питер и привезет нам деньги и ценности. Необходимо написать Hoglund’у[233], как они должны распределять полученные деньги. Известную часть (скажем, половину) просто сохранить как запасной фонд, остальное надлежит распределить между коммунистическими и левосоциал-демократическими группами Западной Европы и Америки, причем спартаковцам нужно дать сразу ту крупную сумму (несколько миллионов), они давно просят, мы не могли отослать главным образом из-за волокиты, с которой связано получение кредитов из ЦК». И далее: «Во всяком случае, написал письмо Hoglund’у с целым рядом практических указаний. Они же люди наивные, странно, например, поучать их, чтобы ценности реализовывали в различных странах, а не в своей только столице, чтобы фонд хранили в разных местах, причем у благонадежных лиц, а не у себя…»[234]

— А вернуться и прийти в гости, как Томми, смогу?

— Ну, разумеется, сможешь. Тебе здесь будут рады в любой момент, когда ты захочешь прийти, и когда Ломы сумеют тебя привезти. Но очень скоро ты будешь так счастлив и так занят с Гербом и Сарой, что совсем позабудешь про нас и про Фрэнси.

Управляющий делами исполкома Коминтерна товарищ Клингер в письме главе исполкома Коминтерна Зиновьеву рисует дальнейший маршрут для драгоценностей: «Во вчерашнем заседании Бюро послал доклад т. Круминой, приславшей из Берлина и обрисовавшей углами положение заключенных спартаковцев в Германии, было решено ассигновать один миллион рублей в распоряжение т. Фукса и Леви для облегчения страдания этих несчастных. Миллион этот должен быть вычтен из суммы, отправляемой пароходом, и направлен через Стокгольм в Берлин»[235].

— Никогда не забуду.

У «кладовки Ленина» было два важных филиала – в Таллине и в Риге. Со слов ювелира-свидетеля парижские «Последние новости» от 19 мая 1922 года сообщали: «Там можно было видеть целые горы бриллиантов, жемчугов, изумрудов, рубинов, сапфиров и других камней… это зрелище напоминало сад Аладдина из “Тысячи и одной ночи”…».