Давным-давно была моя душа раем. Зеленело там древо жизни. Было там все, что должно быть в раю. Солнце заходило и восходило,- ночь сменялась днем, зиму сменяла весна, а на смену осени приходило лето. Зимою все умирало и наступала тишина. Зато весною все воскресало к новой, хотя и той же жизни, так что и была смерть, и не была, почему и была блаженною жизнь. Но без ярости и без радости в любой рай рано или поздно вползает змей-разум, равнодушно и как бы безжизненно умерщвляет и разлагает он всякое желание и высмеивает всякую цель. В его призрачном, зеркальном царстве все распадается и рассеивается колючею ледяною пылью. Уныние, тление, которому нет конца, не жизнь и не смерть, а - вечно живущая смерть. В самом деле, как может умереть живущая смерть, раз вечное умирание и есть ее жизнь? Невозможно представить себе ее конец или начало.

— А ты? — прошептал он.

Найя вздохнула.

\"Есть вечная, бессмертная жизнь\", - раздвоенный язычок разума небрежно капнул ядом.

— Как и ты, — сказала она, — я не уверена, на какой вопрос отвечу первым. Я думаю, что моей величайшей хитростью было обнаружить вора, который ограбил сокровищницу царя Рампсинита, и моим самым большим преступлением будет, когда я передам ему царю!.. А может, и наоборот…

- Что же это за жизнь, если в ней нет умирания? В такой \"жизни\" ничего не исчезает и, стало быть, ничего и не возникает. Любви в ней нет, ибо нечего отдать, нечем пожертвовать: все стоит на месте, неотъемлемое, неизменное. Это не жизнь без смерти, а смерть без жизни: то, чего нет. Все убивает и погибает, но из смерти рождается новая жизнь. Не сияющий ли космос восстает из темного хаоса? Да и в самом хаосе, в разрушении и смерти не бьет ли ключом все та же безумно щедрая жизнь?

Юноша вздрогнул и пришел в себя. Он встал и побежал к окну, но с потолка на него обрушилась огромная железная клетка, такая же, как та, которой был пойман его брат. Он не смог убежать, а куртизанка послала свою служанку за царской стражей.

\"Неужели тебе еще не приелись все эти светлые космосы и темные хаосы? Не в них тишина и покой. Вечная тишина и неизменность в тебе. Она- твоя бессмертная душа, пока плененная умирающим телом. Войди внутрь себя, в свою сокровенную келью\", - в змеином шипении разума мне чудится ледяное тление соблазна.

— А теперь, — сказала она, — пока мы ждем, может быть, ты объяснишь мне то, чего я еще не знаю об ограблении царского серебра.

- Не надо мне твоего \"вечного покоя\", твоей смерти, прикинувшейся бессмертием! Слышу Божественную тишину мирозданья, лишь потому, что меня оглушает его неистовый вопль. Это - вечный покой вечного движения.

\"Но есть же все-таки бесплотная душа\", - ленивый разум чуть отступил, свернулся кольцами, готовый вдруг признать существованье своей противницы исконной - души.

— Юноша сначала был в ярости, а потом заплакал, понимая, какая участь его ожидает. Смерть была самым сладким наказанием, на которое он мог надеяться. свою жизнь калекой и нищим. — Да ты ведь и так все знаешь, — вскричал он. — Как ты меня узнала?

Найя пожала плечами.

- Чем же она смотрит, если нет у нее глаз? Чем слышит, дышит? Как без тела чувствует и мыслит? Нет, не существует души, которая бы вместе с тем не была и вечно умирающим телом. В другом мире и в другой плоти не может быть этой моей души. Только из этого тела сознаю я этот мир; только в этом теле он так сознает себя и страдает. В нетленном теле нет изменения.

\"Но как же ты тогда сочетаешь отрицание бесплотной души с верой в своей бессмертие?\" - на мгновение вновь мне почудился раздвоенный язычок разума. - \"Ты не можешь представить себе, что умрешь. Никто не может себе этого представить. Тем не менее, все умирают\".

— Некоторое время я думала, что двое охранников могли быть в сговоре, и что обезглавленное тело было их третьим сообщником, которого они убили, когда он был схвачен, чтобы он не мог их выдать. западни, а значит, мог бы их избежать, и я сомневаюсь, что кто-нибудь в Мемфисе позволил бы себе предстать полуобритым перед царем, хотя бы для того, чтобы скрыть свою вину. Значит, должен был быть какой-то другой вход в сокровищницу. Как такое могло быть, если зодчий не спланировал его? А если он был, то кто мог знать о каком-либо тайном входе, кроме двух сыновей зодчего?

- Я вовсе не утверждаю, что не умру тою смертью, которой умирают все люди. Такую смерть я легко могу вообразить. Не могу лишь представить себе, чтобы при этом не было меня. Конечно, и я умру, как все. Но это еще неполная, неокончательная смерть. \"Значит, остается душа\", - капнул ядом разум.

— Это правда, — сказал молодой человек. — Мой отец показал нам его перед смертью — секретный вход, открываемый нажатием на единственный камень в стене дворца, который невозможно найти, если не знаешь его точного месторасположения. Двое мужчин или даже один, могут открыть ее простым толчком и взять все, что они могут унести из сокровищницы, а затем закрыть вход за собой, чтобы никто никогда не мог ее найти. Я сказал своему старшему брату, что мы берем слишком много, и что царь заметит, но наш отец сказал нам, что царь сильно недоплачивал ему за все годы его труда и что по его замыслу мы всегда должны иметь стабильный доход.

- Нет, не душа, а замирающая и беспредельно мучительная жизнь моего тела, сначала неодолимо неподвижного, потом неудержимо разлагающегося. Разгорается огонь тления. Не могу его остановить, не могу пошевельнуться, но все чувствую. Земная жизнь была только чистилищем.

\"Кончается жизнь тела на земле. Кончатся и посмертные муки. Преходит образ мира сего\", - змей мой, разум, постепенно терял весь свой интерес ко мне.

- В том-то и дело, что ничто не кончается. Того, что было и есть, сам Бог не сделает небывшим, ибо Им все живет. Конечно, тело мое распадется, даже кости мои обратятся в прах. Но и останется вместе с тем мое тело, останется всякое мгновение его жизни. Сохранится мое сознательное средоточие мира, из него охвачу еще и весь мир как мою телесность. Рассеется мое нынешнее тело во всем мире, перемешается, срастворится с другими телами, будет в них жить новыми жизнями.

— Но потом твой брат попал в железную клетку, — сказала Найя.

Будет оно без конца дробиться. Но, распятое, разъятое, рассеянное во всем мире, останется оно и моим. То, что было моим телом, не перестает быть \"моим\". То, что еще будет моим телом, - уже \"мое\". Умру, и будет все как-то сразу.- и прожитая уже жизнь, и та, которую изживаю, и та, которую еще проживу, и весь мой телесный процесс, и тление моего тела в земле, и весь мир как мое страдающее тело. Не то что не будет времени: время останется, но вместе с тем все будет здесь и сразу. И как настоящее, и как прошлое, и как будущее. В смерти все умершее оживает, но как бы только для того, чтобы не исчезло мое сознание, чтобы всецело и подлинно переживала я вечное умирание в бесконечном умирании мира.

— Да. Он мог высунуть голову за решетку, но не более того. Он умолял меня отрубить ему голову и взять ее с собой, иначе кто-нибудь во дворце узнает его, и вся наша семья погибнет.



Антимедитация на кресте

— И ты сделал то, что он потребовал. Как ужасно для тебя! И как храбро ты поступил! Но ты был хорошим братом. Ты вернул его тело, соединил его с головой и отправил его в загробную жизнь.

— Я мог бы и не делать этого, но моя мать настояла. Я переоделся и обманом заставил охранников выпить вино с усыпляющим зельем. Затем я побрил гвардейцев, чтобы царь не заподозрил их в сговоре со мной.

Всякое страдание связано с разъятием или распадом. Оно немного уже и смерть. Совершенно напрасно люди воображают, что они хотят только жить, а умирать вовсе не хотят. Вне всякого сомнения, хотят люди жизни чрез смерть, но только сами не знают, чего хотят. Разделилися они с Богом, разделили Его и потому все уже разделяют. Одного и того же - Божьей Жизни Чрез Смерть - сразу и хотят они, и не хотят, внутренне разделяясь. И вместо того, чтобы подойти к Богобытию с другого конца: со стороны страданий и смерти, - измышляют они, будто не по доброй воле страдают и умирают, а кто-то их мучает и умерщвляет, Бог или дьявол. Впрочем, как же человеку и понять нелепость своего существования? - Подслеповатый разум его жалко пресмыкается, а на небо даже не смотрит. Обломал и потерял он свои звенящие крылья, угасил пламень свой влажным прахом земли.

Найя выглянула в окно. — А вот и те два охранника, спешат сюда через площадь.

Одна и та же жизнь распылилась во множестве как бы и отдельных жизней, как бы и самостоятельных мирков. Всякая тварь живет как бы сама по себе. Как бы не хочет распределяющая себя Жизнь жертвенно умирать. Но эта же жизнь хочет наслаждаться и жить, как бы забыв о муках и смерти. Ценою страданий и смерти покупает себе мир жизнь, но не стоит эта жизнь и тридцати серебренников. Ибо лишь в ничтожной мере мир причастен Божественной Жизни, в коей все становится всем. Не сознает мир своего зла ни в бесчувственном камне, ни в рабствующем тлению звере и как бы безвинен. И боль-то в позвоночнике ощущает для того, чтобы как-нибудь собой не пожертвовать.

— Пожалуйста, — умолял юноша, высунув голову из клетки, — отрубите мне голову! Позволь мне разделить судьбу моего брата! Иначе кто знает, какие страшные кары наложит на меня царь?

Пред самой собой виновата я. Недостаточно хочу умереть - недостаточно живу; мало страдаю - мало и наслаждаюсь. Умру ли Божьею Смертью, если даже Богу запрещаю ею умереть, и Бог меня слушается?

— Найя взяла длинный нож и сделала вид, что рассматривает его.

Ну, что же, Бог мой, Христос мой? - Будем вместе жить этою несовершенною жизнью, вечно томиться. Ты не оставишь меня. Конечно, я-то буду от Тебя уходить; снова и снова буду грешить. Но ведь Ты уже все мне простил. Не разгневаешься Ты, когда я от Тебя отойду: будешь молча ждать, пока не вернусь к Тебе с опустошенной душою и, рыдая, не припаду к Твоим прободенным ногам. Ты благословляешь и расслабленно-умиленное терпенье, зная, что приходит оно от долгой муки и нелепых метаний.

— Нет, — сказала она, наконец, когда на лестнице загрохотали шаги охранников. — Думаю, мы позволим правосудию идти своим чередом.

— Итак, молодого человека привели к королю Рампсиниту вместе с Найей, которая пришла за наградой. Тайник с серебром был найден спрятанным в его доме и возвращен в сокровищницу. Тайный вход был запечатан, а Найе было разрешено нагрузить мула таким количеством серебра, какое могло бы унести животное.

Но зовешь Ты к безмерному усилию - так, как один Ты умеешь звать: не принуждая. И вот, буду я с Тобою не только терпеть, а и жить, - жить всею жизнью, на какую только способен немощный наш мир. Пусть Любовь Твоя, творящая меня, сделает меня Богом на Твое место. Тогда всю себя отдам Тебе и, сама возвратясь в небытие, своею смертью верну Тебя из небытия. Без Твоей Любви совсем бы меня не было,- Ты же и без меня - Бог высшей жиз\"ни и смерти. Все приму от Тебя и, раз Ты хочешь, сравняюсь с Тобой.

— Что касается участи вора, то Рампсинит объявил, что он позволит сначала отомстить ему обесчещенным стражникам, а наутро сам примет решение о наказании, либо обезглавить его, либо отрубить ему руки и ноги.

С Креста, что в пылающем сердце Божьем, сама же я - совершенная себя - несовершенную призываю и за всю себя Богу говорю, хотя и несовершенными словами. Сораспятая Иисусу, всю себя приношу в ответную жертву.

Когда он выходил из зала для аудиенций, Найя сказала его вслед:

Долог еще не крестный мой путь, а мой путь ко Кресту,- но - так ли уже безотраден?

— Вы помните остальную часть нашей сделки, великий царь?

Зло не дает умереть. Зло и есть не-хотение умереть. Она все та же, эта бедная моя жизнь. Ничего в ней не забываю и ничего не могу вспомнить. Обрекаю в ней себя на бессмертие - вечно тлею.

— Рампсинит озадаченно посмотрел на нее.



— Вы сказали, что исполните любое мое желание, — напомнила ему Найя.

Маленькое, но важное заключение

— Ах, да, — кивнул царь. — И чего ты желаешь?

Я не собиралась писать книгу-пособие для начинающих плакальщиц, мне хотелось убежать от канонов пустых ритуалов и еще более пустых советов.

— Я хочу, чтобы вы простили этого молодого человека и освободили его!

Каждый волен выбирать из тысячелетнего опыта лишь то, что подходит ему лично.

Рампсинит посмотрел на нее в ужасе. То, о чем она просила, ему не хотелось делать, но не было и никакой возможности отклонить ее просьбу. Затем он просто улыбнулся:

Моей мечтой было вернуться к чувствам и их выражению. К чувствам Смерти.

— Почему бы и нет? — сказал он. — Тайна раскрыта, серебро возвращено, потайной вход запечатан. Я думал, что этот вор — самый умный человек в Египте, но ты оказалась еще умнее его, Найя!

Но во время написания сей книги мне пришлось - вот ведь поразительные парадоксы судьбы! - побывать на похоронах моего дальнего родственника.

Над головой пролетела еще одна падающая звезда. В тисовых деревьях застрекотали сверчки. Я размял конечности.

И тут я с горечью убедилась, что от нас, нынешних, окончательно ушла культура Смерти. Да-да, именно культура, ибо смерть есть начало и сердцевина культуры.

— И я полагаю, что они поженились.

И я не любитель каких-либо советов, все-таки вынуждена заняться таким неблагодарным делом хотя бы напоследок.

— Так гласит история. Вполне логично, что такая умная женщина, как Найя, согласилась бы выйти замуж только на такого умного молодого человека, как тот вор и улучшить свой статус куртизанки. С серебром, которое она добыла, и сообразительностью их ума, я не сомневаюсь, что они зажили бы очень счастливо.

Не следует навязывать окружающим свое собственное понимание горя. Горе всегда сугубо личное и индивидуальное понятие.

— А царь Рампсинит?

  У каждого из нас есть право выражать себя в горе так, как мы лично можем и хотим выразить эту самую печаль и боль утраты.

— Его до сих пор почитают как последнего из добрых царей до того, как Хеопс начал долгую череду бедствий. Говорят, что после того, как тайна пропавшего серебра была разгадана, царь Рампсинит спустился в то место, которое греки и римляне называют Аидом, и играл в кости. с Деметрой. Одну партию он выиграл, а одну проиграл. Когда он ушел в подземное царство, она дала ему золотую салфетку. Вот почему жрецы завязывают себе глаза желтой тканью, когда следуют за шакалами в храм Деметры в ночь на весенний праздник…

 Если ваших близких постигло горе последней утраты, вам не следует делать и говорить нечто особенное.

Должно быть, я задремал, потому что пропустил остальную часть новой истории, которую начала Бетесда. Когда я проснулся, она молчала, но по ее дыханию я понял, что она еще не спала.

Просто будьте рядом.

— Бетесда, — прошептал я. — Какое было твое самое большое преступление? И твоя самая большая хитрость?

Будьте терпеливы, дайте громкой боли перейти во все принимающее молчание.

Помолчав секунду, она сказала:

Просто откройте свое сердце рвущимся в него чувствам, и вам станет легче.

— Я думаю, что они оба еще впереди. А у вас?



— Иди сюда, я прошепчу их тебе на ухо…

Понимаю, бывает очень больно, бешено больно. Но позвольте себе даже после самой страшной утраты найти обратную дорогу в жизнь. Ибо Жизнь была, есть и остается самым бесценным подарком, какой только может преподнести нам Великая Богиня Начала и Конца - Смерть.

Ночь стала прохладнее. Постоянный бриз мягко подул из долины Тибра. Бетесда встала со своего диванчика и подошла ко мне. Я поднес губы к ее уху, но секретов не прошептал. Вместо этого мы занялись кое-чем другим.



А на следующий день, на улице серебряных дел мастеров, я купил ей простой серебряный браслет — на память о той ночи, когда она рассказала мне историю о короле Рампсините и его хранилище серебра.

Завещание в пользу друзей

Луций Клавдий был невысокий полный зеленоглазый человек, круглолицый и румяный, с маленьким пухлогубым ртом, рыжими с заметной проседью волосами вокруг лысой макушки и толстыми короткими пальцами. Имя Клавдий говорило не просто о знатности, но о принадлежности к роду патрициев — к одному из тех немногих семейств, что стояли у истоков Рима и сделали его великим — или же сумели убедить всех, что это благодаря им Рим достиг своего нынешнего величия. Как известно, далеко не все патриции богаты — с течением столетий даже самые состоятельным семьям случается придти в упадок; но к Луцию это явно не относилось. Золотое кольцо с печаткой и два других — одно серебряное с ляписом, другое белого золота с кристаллом из чистейшего изумрудно-зелёного стекла — красноречиво свидетельствовали, что и сам Луций, и его предки принадлежат к числу счастливчиков, избежавших превратностей судьбы. С кольцами приятно гармонировало золотое ожерелье с бусинами из стекла, также безукоризненными, поблёскивающими на покрытой рыжими волосами мясистой груди. Тога моего собеседника была из лучшей шерсти, а башмаки — из кожи отличной выделки. Словом, мой посетитель выглядел, как подобает патрицию. Правда, нельзя было сказать, что черты его дышат благородством или в них светится ум; но они выражали добродушие, он был учтив, ухожен и хорошо одет. В общем, Луций Клавдий производил впечатление человека благополучного, и я охотно поверил бы, что у него нет никаких неприятностей, не обратись он для чего-то ко мне.

Мы сидели в маленьком садике в моём доме на Эсквилине. Было время, когда человек его круга побрезговал бы переступить порог дома Гордиана Сыщика; но за последние пару лет, я, похоже, сделался респектабельным. Полагаю, этой переменой я обязан Цицерону — преуспевающему адвокату, на которого мне как-то случилось поработать. Видимо, Цицерон одобрительно отзывался обо мне в кругу своих коллег, упоминая, в частности, что он однажды пустил Гордиана Сыщика пожить под свой кров, и как оказалось, этот самый Гордиан Сыщик, вынюхивающий сведения по притонам среди шлюх и головорезов, тем не менее, отличается вполне пристойными манерами, не чавкает за столом и даже умеет пользоваться домашней уборной, не путая писсуар с супницей. Так что теперь ко мне заглядывает и чистая публика.

Луций Клавдий сидел передо мной, нервно теребя своё ожерелье. Потом он неловко поёрзал на стуле, на котором едва умещался, и с трогательно робким видом несмело протянул мне свою чашу.

— Можно ещё вина?