– Запрет па бифштекс с кровью в стране, где кровь льется рекой? А ермолка у тебя на макушке – это что, серьезно?

— Понимаю.

– Вполне серьезно. Что еще делает нас евреями, как не религия? Диаспора нас развратила. Семя, пущенное на ветер.

Демивольт поехал в Хамрун на встречу с завербованными мельниками. Они были напуганы. Может, Фэринг тоже боялся и потому уезжал? Стенсил поужинал у себя. Не успел он сделать и пары затяжек, как послышался робкий стук в дверь.

– Звучит как грех Онана.

— О, заходите, заходите.

– Можно и так сказать. Идем, тут за углом есть одно заведеньице. Ничего особенного, зато кошерное.

Девушка, очевидно беременная, стояла и смотрела на него.

— Ну? Вы говорите по-английски?

Окна полуподвального ресторанчика были распахнуты настежь. Музыку, транслируемую «Голосом Израиля», перебивали новости «Голоса Иерусалима». Шумная улица в шумном городе. Ресторан назывался «Двойра». Со стеклянных дверей посетителям улыбалась огромная разноцветная пчела. Внутри детский гомон – родители пичкали ужином капризных чад. Что ж, это было как раз то, что отцу необходимо видеть: жизнь продолжается. Он обменялся с хозяином грустным приветствием на иврите. Мы поели черных маслин, переваренную курицу с водянистым шпинатом и завершили трапезу апельсинами и черным кофе.

— Да. Я — Карла Майстраль. — Она так и стояла, лопатками и ягодицами касаясь двери.

– Никогда не понимал кошерных правил, – сказал я. – Почему я не могу выпить кофе с молоком?

— Его убьют или изувечат, — сказала она. — В войну женщина должна быть готова потерять мужа. Но сейчас мирное время.

– Нельзя варить агнца в молоке матери, – ответил отец.

Она хочет, чтобы его уволили. Уволить? Почему бы и нет? Двойные агенты опасны. Но теперь, оставшись без священника… Она едва ли знает о Манганезе.

– Никогда не слыхал про такое блюдо.

— Не могли бы вы помочь, синьор? Поговорите с ним.

– Со временем поймешь. Поживешь здесь месяц-другой – и все станет ясно.

— Как вы узнали? Ведь он вам не говорил.

– Но я не собираюсь здесь оставаться.

– Завтра поговоришь с нужными людьми. Они тебя ждут. И все про тебя знают.

— Рабочие знают, что среди них есть шпион. Это стало любимой темой всех жен. Кто? Разумеется холостяк, говорят они. Человек с женой и детьми не решился бы. — Глаза сухие, голос ровный.

– Откуда, скажи ради бога, то есть ради Иеговы?

— Бога ради, — раздраженно сказал Стенсил, — сядьте.

– Эль. Здесь мы называем бога Эль. Я тебе все расскажу. Тогда, на похоронах, один человек из службы безопасности Хаима Вейцмана… – Он сделал паузу, допивая горький кофе. – Мы с ним разговорились о наших семьях, и тут всплыло твое имя. Оно показалось ему знакомым, но он сказал, что должен свериться с картотекой. Ты не представляешь, чего только у них там нет, в этой картотеке. Помнишь тренировочный лагерь, где вас обучали гражданские инструкторы?

Сидя: — Жена знает все, особенно если скоро станет матерью. — Она прервалась и, улыбнувшись, показала глазами на свой живот; Стенсил почувствовал отвращение. Неприязнь к ней усиливалась. — Я знаю, у Майстраля что-то не ладно. Я слышала, английские дамы, когда им до родов остается пара месяцев, сидят дома. А здесь женщина работает по дому и выходит на улицу, пока может передвигаться.

– Понятно. Алеф, Бет и Гимел?

— И вы вышли на улицу, чтобы найти меня.

– Еврейского алфавита мы не касались. Я им должен позвонить, пока ты здесь. Сделаю это утром. Знаешь, как на иврите «завтра»? «Махар». Звучит как боевой клич.

— Мне сказал священник.

– Зовешь меня к оружию? Мне этот призыв вовсе не по душе. Я одной войной по горло сыт. Разбирайся сам. Я встречаться с ними не намерен.

– Встретишься, хотя бы из вежливости, не говоря уж о прочем. Ты не обязан, это верно, но подумай о твоей бедной матери. Бедняжка наша. Давай еще по чашечке кофе.

Фэринг. Кто на кого работает? Цезарю не оставили шансов. Он попытался быть участливым. — Неужели это вас так беспокоит? Настолько, что вы все выложили на исповеди?

– Я черный не люблю. Есть способ его забелить, не нарушая заповедей Книги Левит?

— Раньше он ночевал дома. Это будет наш первый ребенок, а первый ребенок — самый важный. Это и его ребенок. Но теперь мы почти не разговариваем. Он приходит поздно, и я притворяюсь, что сплю.

– Обойдемся без иронии. Кофе с молоком попьешь утром. Я сам приготовлю. Я уже привык готовить себе завтрак. – Подняв лицо к потолку, а может, к своему Элю, он вдруг прокричал: – Ненавижу этих подонков! – И, уткнувшись в тарелку с апельсинными корками, прошептал сквозь слезы: – Бедная девочка. Она же никому никогда зла не делала.

— Но ребенка нужно кормить, одевать, заботиться о нем больше, чем о взрослом. А на это нужны деньги.

Она рассердилась. — У сварщика Маратта семь детей. Он зарабатывает меньше Фаусто. Никто из них не остался без пищи, одежды или крова. Нам не нужны ваши деньги.

Посетители ресторана не обращали внимания на его крики и слезы: тут привыкли к публичным оплакиваниям. Мы пошли обратно в квартиру отца. Я прыгал через две ступеньки, а он медленно плелся сзади, опираясь на перила, как на костыль. Когда мы поднялись наверх, он, еще не отдышавшись, провел меня в крошечную, похожую на чулан комнатенку, где стояла раскладушка, накрытая тонким одеялом, – прямо походная койка. Распахнув окно, я услышал доносившиеся с противоположной стороны улицы неразборчивые призывы «Голоса Иерусалима». Спал я как убитый, будто мой сон охранял сам Иегова.

Господи, да она чего доброго взорвет завод. Сказать ей, что даже если он уволит ее мужа, останется Вероника Манганезе, у которой он будет проводит вечера? Выход один — поговорить со священником. — Я обещаю, — сказал он, сделать все, что в моих силах. Но Ситуация сложнее, чем вы полагаете.

На следующее утро, после обещанного кофе с молоком и черствого медового пирога, отец повел меня па могилу матери. Это было маленькое кладбище, устроенное в центре шумного города, неподалеку от редакции «Палестайн пост». Я не удивился, увидев могильный камень с эпитафией на иврите. Любимая жена покоилась под надписями, напоминающими бараньи кудряшки. На могиле лежал подсохший букетик гвоздик, вчерашний, как сказал отец. Он расплакался, а успокоившись, резко сказал:

– Тебе пора на встречу. Я позвонил, пока ты еще храпел. Аденоиды у тебя, что ли? Мы здесь рано встаем.

— Мой отец… — странно: он до сих пор не заметил, что ее голос дрожит на грани истерики, — когда мне было пять лет, тоже стал реже появляться дома. Я так и не узнала почему. Но это погубило мать. Я не стану ждать такого конца.

– Где я должен с ними встретиться?

Пугает самоубийством? — А вы говорили с мужем?

– Дома. Я могу их угостить араком или кофе. Я хочу присутствовать.

— Это не дело жены.

– В качестве моральной поддержки? Скорбящий вдовец вдохновляет сына на ратные подвиги.

Улыбаясь: — И вы решили поговорить с его работодателем. Хорошо, синьора, я попробую. Но ничего не могу обещать. Мой работодатель — Англия, Король. — Это ее успокоило.

– Перестань, это не смешно и не красиво. Я все-таки твой отец.

Когда она ушла, Стенсил завел горький диалог с самим собой. Кто перехватил дипломатическую инициативу? Видимо, музыку заказывали они — кем бы эти «они» ни были.

Ровно в десять в квартиру вошли именно те трое, о которых я вспомнил: Алеф, Бет и Гимел. В Англии, в дешевых черных костюмах, они напоминали мне героев Кафки. В сандалиях, фланелевых брюках и расстегнутых у ворота белоснежных сорочках, под которыми виднелась густая черная растительность, они выглядели как типичные жители Средиземноморья.

Ситуация всегда сильнее тебя, Сидней. Подобно Богу, она имеет собственную логику и сама оправдывает свое существование, и лучшее, что ты можешь сделать — владеть ею.

– Шалом, старший сержант, – приветствовал меня Алеф, а может, Гимел.

Я не консультант по семейным вопросам. И не священник.

– Доброе утро, господа. Сейчас перед вами гражданское лицо, магистр философии.

– Поздравляем, – сказал Бет.

Не исходи из того, что это — сознательный заговор против тебя. Кто знает, сколько тысяч случайностей — перемена погоды, наличие корабля, плохой урожай — привели этих людей со всеми их мечтами, тревогами на Мальту и сформировали из них это общество? Любая Ситуация формируется из случайностей, происходящих в сферах куда более низких, чем человеческие.

Его акцент из центральноевропейского превратился в израильский. По-моему, раньше у него были скверные зубы, но теперь он сверкал ослепительной улыбкой. Неудивительно, Палестина – крупнейший производитель искусственных зубов.

О, конечно, взять хотя бы Флоренцию! Случайная комбинация холодных воздушных потоков, подвижки пакового льда и гибель пары-другой пони — все это произвело на свет некоего Хью Годольфина — таким, каким мы его увидели. Лишь по чистой случайности ускользнул он от частной логики ледяного мира.

– Итак, расскажите нам все, что вам известно.

Инертная вселенная может обладать свойством, которое мы можем называть логикой, но все же логика — атрибут именно человека; поэтому даже здесь имеет место ошибка в терминологии. Объективно существует лишь взаимные противоречия. Между понятиями, которые мы торжественно именуем «профессией» и «занятием». Некоторое, хотя и слабое, утешение приносит мысль о том, что Манганезе, Мицци, Майстраль, старьевщик Дупиро, тот жуткий тип, с которым мы столкнулись на вилле, — все они действуют в условиях тех же противоречий.

– О чем?

– Вкратце, об истории вашей страны.

Но что тогда делать? Есть ли выход?

– Моя страна – Англия.

Выход есть всегда — тот, к которому грозила прибегнуть Карла Майстраль.

Отец печально покачал головой. Они тоже покачали головами, хотя и не столь печально. Отец достал бутылку арака и пошел на кухню варить кофе.

Его размышления были прерваны споткнувшимся о порог Демивольтом. Беда!

– Об Израиле мне известно немного, – сказал я, – например, что это – светское сионистское государство, провозгласившее независимость на следующий день После истечения на этой территории британского мандата, не помню, какого мая тысяча девятьсот сорок восьмого года. Потом ООН приняла решение разделить Палестину на восемь или девять секторов, если не ошибаюсь, но евреи стали проникать в районы, закрепленные за арабами. Захватили всю Галилею, весь Негев…

— Да ты что? Быть того не может.

– Ну, скажем, не весь, только до залива Акаба, – протянул Алеф.

— Старьевщик Дупиро.

– Мне также известно, – добавил я смелее, – об арабских беженцах, которых больше полумиллиона. Они в панике оставили свои дома после бойни, устроенной бандой «Штерн». Я слышал, что арабов силой выгоняют с насиженных мест, чтобы поселить там евреев.

Хорошие вести приходят тройками. — Как?

– Что ж, неплохо, – ответил Бет. – Шестьсот тысяч – вот точное число беженцев. Бойня, как вы выразились, произошла в деревне Дейр-Ясин под Иерусалимом, а организация, которую вы спутали с бандой, называется «Иргун Цви Леуми».

— Утоплен в Марсамускетто. Его прибило к берегу у Мандерраджио. Труп изуродован. — Стенсил вспомнил о Великой Осаде и зверстве турок — о флотилии смерти.

Беседа стала чересчур напоминать защиту диплома в Манчестере.

— Должно быть, это I Banditti, — продолжал Демивольт, — шайка террористов и наемников. Они состязаются друг с другом в жестокости и изобретают все более изощренные способы убийства. Бедному Дупиро вшили в рот его собственные гениталии. Шелковые швы наложены так, что позавидовал бы искусный хирург.

– Я сюда приехал не в поисках работы и не для того, чтобы учиться, – сказал я. – Как и все в Англии, я черпаю информацию из газет.

Стенсилу сделалось нехорошо.

– Занимающих по преимуществу антисионистские позиции, – уточнил Бет.

— Мы считаем, что они связаны с fasci di combatimento, организованными в прошлом месяце в Италии под Миланом. Манганезе иногда контактирует с их лидером Муссолини.

– Я заметил, что вы сочувствуете арабам, – сказал Алеф. – Хочу вам напомнить, что именно арабы убили вашу мать. Арабы никогда не соглашались с декларацией Бальфура, и ни одно арабское государство до сих пор не признало Израиль ни юридически, ни фактически. Евреев, живущих на своей земле, они считают чужаками, хотят, конфисковав нашу собственность, вышвырнуть нас отсюда или вообще уничтожить. Арабы – наши враги. Это ясно как божий день.

— Его могло принести приливом с того берега.

– Куда уж яснее, – сказал я. – Нищие крестьяне с женами и ребятишками – наши враги. Арабский ребенок, копающийся в грязном песке, – враг Израиля. Я думаю, скоро для них начнут строить концентрационные лагеря.

— Они бы не допустили, чтобы его унесло в море. Мастерство исполнения заказа должно получить огласку, иначе оно бесполезно.

Вошедший с кофейником отец, услыхав мои слова, расплакался и затряс головой.

Что происходит? — спросил Стенсил у своей второй половины. — Раньше Ситуация принимала более цивилизованные формы.

– Ну, тут вы перегибаете палку. Израиль делает для коренного арабского населения все, что в его силах. В Яффе евреи издают газету «Эль Йом» на арабском. Мы планируем ввести в школах арабский язык. Но арабские государства поклялись уничтожить Израиль, и у нас есть на это ответ. Или будет, – сказал Бет.

В Валетте нет понятия времени. Нет истории, вся история происходит единовременно…

Все трое смотрели на меня так, будто этим ответом должен был стать я. Наконец Алеф сказал:

— Садись, Сидней. Сюда. — Рюмка бренди, пара хлопков ладонями по щекам.

– Ваш отец говорил нам, что вы изучали философию.

— Все в порядке, все в порядке. Это погода. — Демивольт нахмурил брови и отошел к потухшему камину. — Как тебе известно, мы потеряли Фэринга, а теперь можем потерять и Майстраля. — Стенсил вкратце описал визит Карлы.

– Я ее по-прежнему изучаю.

— Священник.

– А я основательно изучал только двух немецких философов. Один из них Кант, который различал феномен и номен. Номен, или «вещь в себе», отражает реальную суть происходящего, но мы можем судить о нем только через феномен, – поделился своими познаниями Алеф.

— Так я и думал. Теперь у нас нет на вилле ушей.

– Мне это прекрасно известно. Не пойму только, какая связь между Кантом и уничтожением арабов? Мне всегда становится не по себе, когда философия начинает пахнуть порохом.

— Как бы одному из нас не пришлось закрутить роман с Манганезе. Другого выхода я не вижу.

– Хорошо. Тогда давайте вспомним Гегеля. Он полагал, что действительность, даже божественная, реализуется в государстве. Феномены, с которыми нам приходится сталкиваться при создании государства, не имеют ничего общего с номенами, по крайней мере мы так считаем. Убийство ребенка, копающегося в песке, есть феномен, качественно отличающийся от понятия о безопасности государства, по ради безопасности государства мы вынуждены иметь дело с такими феноменами.

— Может, ее не тянет к людям в возрасте.

– Это же чистой воды гитлеризм, – сказал я.

— Шучу.

– Мы полагаем, что Гитлер не читал философских трактатов. Его мозг не способен был их понять. Правда, Гитлер обладал и многими другими качествами. – Была ли его усмешка знаком восхищения Гитлером? – Некоторые из его последователей действительно искали какое-то метафизическое обоснование для уничтожения нашего народа. Наверное, самым ценным даром является способность не ведать, что творишь. Я просто пытаюсь донести до вас мысль, что мы должны смотреть на мир философски, а не давать воли чувствам.

— Она странно посмотрела на меня. Тогда, в церкви.

Отец кивнул, разливая по чашкам кофе:

— Старый кобель. Ты не сказал, что бегал в церковь на свидание с ней. Просто хотел слегка подколоть. Не получилось.

– Я ему говорил, что Израиль нуждается в философах.

— Все дошло уже до предела, и любой наш следующий шаг должен быть решительным.

– Это верно, очень верно, – подтвердил Гимел. – Но в первую очередь нам нужны отлично подготовленные вооруженные силы. – Брызги слюны на мгновение повисли в пыльном воздухе комнаты. Он резко повернулся ко мне. – Вам ничего не известно об израильской военной мощи. Сто тысяч мужчин и женщин уже в строю, и с каждым днем прибывают новые, обученные, из Восточной Европы, в основном из Венгрии. Нам хватило боевой выучки, чтоб разбить египтян. Я имею в виду подразделение «Хагана», экипированное в Чехословакии. Но мы не можем полагаться на Восточную Европу после того, как на нее наложила лапу безбожная антисемитская империя. Антисемитизм уходит корнями в далекое прошлое. Его не нацисты выдумали.

— Возможно, это глупо. Вступать с ней в открытую борьбу… Я оптимист, ты же знаешь.

– Я всегда это подозревал, – ответил я.

— А я — пессимист. И это в некоторой степени нас уравновешивает. Возможно, я просто устал. Но я действительно считаю, что дело дрянь. Участие I Banditti говорит о том, что в ближайшее время они перейдут к еще более радикальным действиям.

Мое саркастическое замечание ввело собеседников в уныние, и все стали молча пить кофе. Алеф первым отодвинул свою чашку (настоящий старый английский фарфор) и сказал:

— В любом случае надо ждать. Пока не поймем, чем занимается Фэринг.

– Это название уже упоминалось, но я повторю: «Иргун Цви Леуми». Добавьте к ней боевиков из «Штерна» – и вот вам сила для упреждающего удара. «Штерн», кстати, скоро расформируют. Они действительно головорезы, готовые крушить все подряд. Но Израиль не может себе позволить бросаться людьми и оружием. Крупные сражения – расточительство, если вы еще помните, чему мы вас учили. Сороконожку следует поражать в голову, а не отрывать ей лапку за лапкой. Удары нужно наносить в самое сердце врага. Устрашать либо удалять его вождей. Совершать убийства, истреблять младенцев, насылать чуму, перекрывать воду, как делали наши предки в Египте. Библия – не самое плохое руководство для диверсантов.

Явившаяся в город весна обладала собственным языком пламени. Валетта казалась зацелованной до дремотного добродушия, пока Стенсил поднимался на холм в церковь Фэринга — к юго-востоку от Страда Реале. В церкви никого не было, тишину нарушал лишь храп из исповедальни. Старясь не шуметь, Стенсил на коленях заполз в другую половину и грубым жестом разбудил священника.

Мне было уже не до смеха.

— Тайну этой будки может нарушить только она, — ответил Фэринг, — а не я.

– Понятно. Вы переносите на местную почву то, чему учили нас в борьбе с нацистами.

— Вы знали, чем занимается Майстраль, — сердито сказал Стенсил, — и скольким цезарям он служит. Неужели вы не могли ее успокоить? Разве в иезуитских семинариях не преподают гипноз? — Он сразу же пожалел о своих словах.

– Совершенно верно. Мы уверены, что вы не позабыли отнюдь не джентльменские методы, которым мы вас обучили. Теперь, после некоторой переподготовки, вы могли бы передать свой опыт другим. Речь идет о выживании нашего народа.

— Не забывайте, я уезжаю, — холодно: — поговорите с моим преемником, отцом Аваланшем. Возможно вам удастся научить его предавать Бога, церковь и паству. Со мной у вас не вышло. Я обязан поступать так, как подсказывает совесть.

– Прежде, помнится, речь шла о выживании всего человечества.

— Черт знает, кто вы такой, — взорвался Стенсил. — И совесть ваша каучуковая.

– Это правда, – ответил Бет. – Теперь задача уже, но четче. Речь идет о выживании пашей собственной нации, о вступающих в жизнь мальчиках и девочках, и полнокровных сабрах, и хлипких иммигрантах.

Немного погодя: — Ну, я могу сказать ей, что любой отчаянный шаг с ее стороны — возможно, угрожающий благополучию ребенка, — есть смертный грех.

– Что значит сабра?

Злость прошла. Вспомнив про \"черт знает\": — Простите меня, отец.

Отец обрадовался возможности внести свою лету в разговор:

— Священник усмехнулся. — Не могу. Ведь вы англиканин.

– Сабра – еврей, родившийся здесь. Если я не ошибаюсь, происходит от «цабар», плод кактуса на иврите. С такой этимологией не поспоришь.

Женщина подошла так тихо, что и Стенсил, и Фэринг чуть было не подпрынули, когда она заговорила.

Бет кивнул.

— Коллега.

– Значит, вы хотите привлечь меня к террористической деятельности? – спросил я.

Голос, голос — конечно он знал его. Пока священник — достаточно опытный, чтобы не выдать своего удивления, — представлял их друг другу, Стенсил пристально вглядывался в ее лицо, будто ожидал, что оно раскроется. Но на замысловатой шляпке она носила вуаль, и лицо было не более выразительным, чем лицо любой встреченной на улице элегантной женщины. Чуть открытая рука в перчатке казалась почти твердой от обилия браслетов.

Они дружно улыбнулись. В те годы этот термин еще не имел столь дурной репутации, как в конце XX века.

Итак, она пришла сама. Держа слово, данное Демивольту, Стенсил ждал, что будет делать Фэринг.

– Запугивать врага, подбрасывая «молотовский коктейль» в каирские кафе, посылать исламским лидерам бандероли с динамитом и прочее?

— Мы уже встречались, синьорина Манганезе.

– Ну что вы, теперь мы стали умнее, – самодовольно заметил Алеф. – Вам предлагается трехгодичный контракт с правом продления, звание капитана с перспективой быстрого роста. Можете подписать бумагу хоть сейчас.

— Во Флоренции, — донесся голос из-под вуали. — Помните? — поворачивая голову. В волосах, под шляпкой виднелся резной гребень из слоновой кости с пятью распятыми лицами, исстрадавшимися под шлемами.

– Ничего я подписывать не буду, – ответил я и, повернувшись к отцу, добавил: – Ты попытался заманить меня в ловушку кровной мести, а я хочу мира. Покоя хочу.

— Допустим.

Алеф, Бет и Гимел при слове «мир» скривились так, будто я произнес непристойность. Отец уткнулся в стену, не замечая бурого скорпиона, выползшего из-за массивного книжного шкафа, и зарыдал.

— Сегодня я заколола волосы гребнем. Знала, что вас здесь встречу.

Вне зависимости от того, предает ли он сейчас Демивольта, и что бы там ни готовилось в июне, — в любом случае, — подозревал Стенсил, — вряд ли может он что-то предотвратить, чем-то манипулировать для выполнения непостижимых заданий Уайтхолла. То, что он полагал концом, оказалось лишь двадцатилетним перерывом. Бесполезно спрашивать, — понял Стенсил, — следила ли она за ним, или же к встрече их направила некая третья сила.

По дороге на виллу в ее «Бенце» он не проявлял обычного автомобильного беспокойства. Что толку? Ведь они попали сюда с тысяч своих улиц, дабы снова войти рука об руку в теплицу флорентийской весны, оказаться плотно вставленными в квадрат (внутренний? внешний?), где произведения искусства парят между оцепенением и пробуждением, все тени еле заметно удлинены, хотя ночь не спускается, и полная ностальгическая тишина царит на просторах души. И все лица — полые маски, а весна — осознание не то усталости, не то лета, которое — как вечер — не наступает никогда.

— Мы ведь союзники? — Она улыбнулась. Они праздно сидели в темной гостиной и смотрели в пустоту ночи через черное, выходящее на море окно. — У нас одна цель — не пустить Италию на Мальту. Второй фронт. Определенные элементы в Италии не могут позволить себе его открыть — пока.

Эта женщина стояла за ужасным убийством старьевщика Дупиро, любовника ее служанки.

Я отдаю себе в этом отчет.

Вы ни в чем не отдаете себе отчета… Несчастный старик.

— Но есть разные средства.

Chwech[68]

— Пациент должен перенести кризис, — сказала она. — Чем раньше начнется лихорадка, тем скорее она закончится, и тем быстрее будет исцелена хворь.

Мы подходим к самому важному событию в моем повествовании и переносимся в Ленинград. Людмила Джонс открывает дверь квартиры на улице Мизинчикова, 32, видит на пороге своего сына Реджинальда и в полном замешательстве произносит по-русски:

Легкий смешок: — Так или иначе.

– Я не понимаю…

— Твой метод оставит им силы сделать болезнь затяжной. Мои наниматели обязаны идти прямой дорогой. Никаких отклонений. Сторонников аннексии в Италии меньшинство. Но достаточно беспокойное.

– Но я же писал тебе, – удивился Редж, – и открытку послал уже из Москвы.

— Тотальный переворот, — ностальгическая улыбка, — вот твой способ, Виктория. — Ведь во время кровавой демонстрации перед венесуэльским консульством во Флоренции он оттащил ее от безоружного полицейского, лицо которого она раздирала острыми ногтями. Девочка в истерике, разорванный бархат. Мятеж был ее стихией, точно так же как и эта темная комната, ощетинившаяся накопленными предметами. В В. каким-то волшебством соединились две крайности — улица и теплица. Она пугала его.

– Я ничего не получила. – Она с трудом подыскивала английские слова.

— Рассказать тебе, где я успела побывать со времен нашей последней закрытой комнаты?

– В Советской России налажена только техника ликвидации.

— Нет. Зачем? Несомненно, я все время пересекался с тобой или твоей работой, куда бы ни послал меня Уайтхолл. — Он ласково усмехнулся.

– Выражайся аккуратнее, – предостерегла мать, – никогда не знаешь, кто может услышать.

— Как приятно наблюдать Пустоту. — Ее лицо (как редко случалось ему видеть ее лицо таким!) было спокойным, живой глаз — таким же мертвым как и искусственный, с радужкой-часами. Он не удивился глазу; да и вшитой в пуп сапфировой звезде. Хирурги хирургам рознь. Даже во Флоренции — этот гребень, который она никогда не позволяла ему трогать или вынимать — он заметил ее пристрастие помещать в тело небольшие частицы инертной материи.

На площадке этажом ниже стоял сутулый старик в рубашке без воротничка и пиджаке без пуговиц. В руках он держал кувшин с широким горлом и, разинув беззубый рот, пялился на элегантно одетого иностранца. Пропустив сына в квартиру, мать заперла дверь. Так вот он каков, повседневный быт Советской России. Окно маленькой квадратной гостиной выходило на Фонтанку. У окна кресло-качалка, еще с дореволюционных времен. Шаткий стол, производства новой эпохи, накрытый грубой броской скатертью. На полу два выцветших розовых половика. Узкий коридор ведет на кухню без двери, а две комнаты, двери которых закрыты, наверное, спальни. Редж в который раз пожалел об утраченном обонянии: чтоб окончательно возненавидеть быт Советской России, не хватало неистребимого запаха капусты, лука и прокуренных стен. Как будто он читал русскую книгу в дурном переводе. Послышался горестный старческий кашель, и Людмила позвала дядю Бориса. Одна из дверей отворилась. Шаркая тапочками, к ним вышел старик, одетый в старую английскую пижаму и плащ, который служил ему халатом. Это и был двоюродный дедушка Реджа.

– Bore da. Ydych chi wedi codi eto? Ydw,[69] – сказал старик.

— Посмотри на мои прелестные туфельки, — сказала она полчаса назад, когда Стенсил опустился на колени, чтобы снять их. — Я бы так хотела, чтобы вся ступня была такой туфелькой из янтаря и золота, с венами в виде инталии вместо барельефа. Как надоедают одни и те же ступни — можно сменить лишь туфли! Но если бы у девушки была, о-о, целая радуга или шкаф ступней всевозможных расцветок, форм, размеров…

– О, господи, – только и смог вымолвить Редж.

У девушки? Ей уже почти сорок. Но тогда — что изменилось в ней, если не считать ставшего менее живым тела? Осталась ли она тем же румяным воздушным шариком, который соблазнил его двадцать лет назад на кожаном диване флорентийского консульства?

– Я учу дядю Бориса валлийскому. Чтоб развлечь его как-нибудь.

— Мне пора идти, — сказал он.

Дед Борис был древний, как сам Господь Бог, с седыми немытыми волосами и нечесаной, пожелтевшей от табака патриаршей бородой. Он сидел, раскачиваясь в качалке, и одобрительно разглядывал внучатого племянника.

— Мой попечитель тебя отвезет. — Будто по волшебству, в дверях появилось обезображенное лицо. Что бы оно ни испытывало, видя их вместе, выражение не изменилось. Фонарь в ту ночь создавал иллюзию перемены, но теперь Стенсил увидел, что лицо застыло, словно посмертная маска.

– Rydw i\'n edrych yn well, on\'d ydw i?[70]

Возвращаясь в Валетту, оба молчали, пока не достигли окраин.

– Ydych, yn wir,[71] – ответила Людмила. – Реджинальд не говорит по-валлийски. Говори с ним по-русски.

— Вы не смеете причинять ей боль.

– Как на фотографиях, что ты мне показывала. Похож, – сказал старик. – А где остальные дети?

Стенсил повернул голову, пораженный неожиданной мыслью.

– Как поживают твои брат и сестра? – спросила Людмила.

— Вы — молодой Гадрульфи-Годольфин, не так ли?

– Дэн торгует рыбой, а Беатрикс по-прежнему работает в Министерстве иностранных дел. Спроси лучше, как я здесь очутился, – сказал Редж, с некоторым опозданием целуя мать.

— Мы оба в ней заинтересованы, — сказал Годольфин. — Я — ее слуга.

Она успела немного оправиться от неожиданного визита и оживилась.

— Я, в некотором смысле, тоже. Я не причиню ей боль. Ей нельзя причинить боль.

– Присаживайся, – сказала Людмила, – Что это ты привез?



– Настоящий английский чай, – ответил Редж и вынул из кармана плаща, брошенного на стул, жестянку.

– Смотри, дядя, английский чай. Побалуемся сегодня.

III

– И вещички на нем неплохие, английские, – отметил старик.



– Ничего особенного, – ответил Редж, – «Маркс и Спенсер».

С приближением лета и предстоящей Ассамблеи события постепенно стали вырисовываться. Возможно, Демивольт заметил в Стенсиле перемены, но виду не подавал. Майстраль продолжал поставлять информацию, а его жена хранила молчание; ребенок по-видимому рос в ней, также вырисовываясь к июню.

– Маркс? При чем тут Маркс?

Редж сел к столу.

Стенсил часто встречался с Вероникой Манганезе. Едва ли дело было в ее таинственной «власти» над ним; она не имела секретов, не выговоренных над его лысеющей головой, и не очаровывала его сексуально. Это мог быть лишь худший из побочных эффектов возраста — ностальгия. Уклон в сторону прошлого — столь неистового, что ему становилось все труднее жить в настоящем, таком, по его мнению, важном с точки зрения политики. Вилла в Слиеме все больше превращалась в пристанище предвечерней меланхолии. Его разговоры с Мехеметом, сентиментальные пьянки с Демивольтом; плюс всяческие жульничества Фэринга и влияние Карлы Майстраль на инстинкт гуманизма, забытый им при поступлении на службу — все это подрывало то, что осталось после шестидесяти лет работы от его virtu, делая его дальнейшее пребывание на Мальте совершенно бесполезным. Предательское пастбище этот остров.

– Я здесь, что называется, в порядке культурного обмена. Сначала московское «Динамо» учило нас играть в футбол, а Большой театр – танцевать. Теперь я здесь с симфоническим оркестром Южного Уэльса и хоровым обществом Гламоргана. Это, конечно, не первоклассные ансамбли, но мы не собираемся развеивать советскую иллюзию о превосходстве их искусства над западным. Я приехал в качестве мужа одной из оркестранток и переводчика. Мы уже дали концерт в Большом зале Московской консерватории. Сам товарищ Сталин присутствовал. Следующий концерт здесь, в Ленинградской филармонии.

Вероника вела себя учтиво. Когда они были вместе, она посвящала Стенсилу все свое время. Никаких встреч, совещаний шепотом, судорожного перебирания бумаг — лишь возобновление их тепличного времени, словно его отсчитывали старые бесценные часы, которые можно заводить и ставить как заблагорассудится. Ибо в конце концов дело дошло до отчуждения от времени, подобно тому, как сама Мальта была отчуждена от истории, в которой причина предшествует следствию.

– Товарищ Сталин, – с благоговением произнес старик. – Неужели товарищ Сталин говорил с тобой?

Опять пришла Карла — вся в слезах, на сей раз не фальшивых, — моля, а не дерзя.

– Он говорил со всей аудиторией. Встал, веско произнес: «Музыка – массам» – и сделал вот так. – Редж повернул левую ладонь большим пальцем вниз. – Мне показалось, этот жест означал, что нашу музыку массам слушать не следует. Сам он, правда, обратил внимание на симпатичную музыкантшу, исполнявшую главную партию ударных. Ему понравилось, как она звенела колокольчиками в «Картинках с выставки» Мусоргского. Ты, мама, конечно, догадываешься, о ком я.

— Священник уезжает, — плакала она. — Кто у меня останется? Мы с мужем — чужие. Может, у него есть другая женщина?

– Евреечка, жена твоя. Где она сейчас?

– В «Астории», спит. Путешествие из Москвы оказалось довольно утомительным.

Стенсил испытывал искушение рассказать ей. Но его удержала тонкая ирония. Он поймал себя на надежде, что между его бывшей «возлюбленной» и судосборщиком действительно существует внебрачная связь; это послужило бы завершением круга, начатого в Англии восемнадцать лет назад, старта, мысли о котором он гнал от себя все это время.

– А как Беатрикс поживает со своим евреем?

Герберту исполнилось восемнадцать. И он, вероятно, проклинает все связанное с добрыми старыми островами. Что он подумает об отце…

– Не нравится мне твой антисемитизм, мать. Боюсь, возвращение на историческую родину его усугубило. Как ты сама?

Отец, м-да.

Вместо ответа Людмила отправилась на кухню заваривать чай. Она по-прежнему была хороша поздней зрелой красотой. В весе со времен Уэльса не убавила. Полные стройные ноги обуты в старые шлепанцы, пышные седеющие волосы убраны в небрежный пучок на затылке. Даже выцветший синий в цветочек халат не портил общего впечатления. Вернувшись, она сказала:

— Синьора, — скороговоркой, — я вел себя, как эгоист. Все, что в моих силах. Даю вам слово.

– Тебе этого не понять. Здесь мой дом.

— Мы — я и мой ребенок — зачем нам жить?

– Еды достаточно?

Зачем жить всем нам? Он вернет ей мужа. С ним или без него июньская Ассамблея станет тем, чем ей суждено стать — кровавой баней или спокойными переговорами; кто может предсказать или устроить все наверняка? Нет больше государей. По сему политика будет все более демократизироваться, переходить в руки дилетантов. Болезнь будет прогрессировать. Стенсила это теперь почти не трогало.

– Скоро будет лучше. С едой здесь всегда было туго.

Они с Демивольтом выговорились по этому поводу на следующий вечер.

– Не скучаешь без нас?

— От тебя никакой помощи. Я не могу сдерживать ход событий в одиночку.

– Надеюсь, что у Дэна все хорошо, а вы с Беатрикс всегда были непутевые, как говорил ваш бедный отец.

— Мы потеряли наши контакты. И не только это…

– А мы без тебя скучаем.

— Что случилось, Сидней?

– Мне надо здесь присматривать за дядей Борей.

— Полагаю, здоровье, — солгал Стенсил.

Когда она ушла в кухню, старик сказал:

— Господи.

– Славная она девочка. А мне уж недолго осталось.

— Я слышал о волнениях среди студентов. Ходят слухи о закрытии университета — закон 15-го года о присуждении степеней, — так что в первую очередь это затронет выпускников.

Он вынул из кармана плаща мятую пачку папирос «Тройка» и прикурил от спички, чиркнув ею о задубевший ноготь.

Демивольт воспринял это, как и рассчитывал Стенсил — попытка больного быть полезным. — Я этим займусь, — пробормотал он. О брожениях в университете знали оба.

– Эти папиросы вас погубят.

– Мокрота от них легче отходит, – закашлявшись, сказал Борис. – Лучше эту дрянь отхаркать, чем внутри копить.

Четвертого июня исполняющий обязанности комиссара полиции потребовал разместить в городе взвод сводного мальтийского батальона. Студенты забастовали в тот же день, и, сорвав уличный фестиваль с парадом разукрашенных автомобилей, устроили шествие по Страда Реале, круша все на своем пути и забрасывая яйцами антимиццистов.

– Поговаривают, что нашего короля сгубит курение.

— Нам это с рук не сойдет, — объявил Демивольт на следующий день. — Я пошел во Дворец. — Вскоре после его ухода за Стенсилом на «Бенце» заехал Годольфин.

– Все равно, эта гадость убивает не так быстро, как революция. Лучше уж от папирос помереть. На мой век хватило с избытком. В блокаду мы тараканов ели – как видишь, выжил.

На вилле гостиная была освещена непривычно ярко, хотя там сидели лишь двое. Она и Майстраль. Очевидно, здесь побывали и другие — среди статуй и старинной мебели валялись окурки и чайные ложки.

– Многим не довелось выжить.

Заметив смущение Майстраля, Стенсил улыбнулся. — Мы старые друзья, мягко произнес он. Откуда-то — с самого дна — пришел последний всплеск двуличности и virtu. Он заставил себя войти в настоящее, будто понимал, что этот его визит станет последним. Положив руку на плечо докера, он сказал: Пойдемте. Мне надо дать вам инструкции. — Он подмигнул женщине: — Видите, номинально мы по-прежнему соперники. Существуют Правила.

– Не довелось… Она снова замуж выйдет.

За дверью его улыбка испарилась. — Теперь быстро, Майстраль, не перебивайте. Вы свободны. Мы больше не нуждаемся в ваших услугах. Ваша жена скоро родит, возвращайтесь к ней.

– Простите, я не понял?

— Этой синьоре… — он кивнул в сторону гостиной, — я еще нужен. А у жены есть ребенок.

– Мать ваша снова замуж выйдет. Она еще не старуха. Встречается с одним мужчиной, Григорием зовут. Она вдова, и он вдовец. Шеф-повар в «Метрополе».

— Это приказ! От нас обоих. Могу добавить: если вы не вернетесь к жене, она убьет и себя, и ребенка.

– Опять повар. Невысоко она метит. У вас же в семье большой человек есть.

— Это грех.

– Больших людей теперь не осталось. Всех больших людей в революцию убрали, ради этого ее и устроили. Ты, наверно, Юрочку имеешь в виду. Он в Москве и вечно занят.

— На который она решится. — Но Майстраль пребывал в растерянности.

Редж не стал рассказывать деду, что Юрий Петрович Шульгин находится в Ленинграде, но задерживаться здесь, да и вообще в Советском Союзе, не собирается. Редж затеял дело, в котором не признался бы даже матери. Она внесла в комнату самовар и блюдо с зефиром ее собственного изготовления. Стаканы с выгравированными на них серафимами уже стояли на столе.

– Дай тебе бог здоровья, ангел ты мой, – сказал старик.

— Хорошо, если я снова увижу вас здесь или вместе с моей женщиной… удар достиг цели: на губах Майстраля заиграла хитрая ухмылка, — я сообщу ваше имя рабочим. Знаете, что они с вами сделают, Майстраль? Разумеется, знаете. Я даже могу нанять Banditti, если вы предпочитаете умереть поживописнее… — Майстраль стоял неподвижно, с застывшими глазами. Стенсил еще пару секунд понаблюдал эффект магического слова «Banditti», а затем просиял своей лучшей — и последней — дипломатической улыбкой: — Вы свободны. Вы, ваша жена и Майстраль-младший. Не лезьте в кровавую баню. Сидите дома. Майстраль пожал плечами, повернулся и ушел. Он не оглядывался. Его медленные шаги стали менее уверенными.

Стенсил прочел короткую молитву: Дай ему с годами терять свою уверенность.

Когда Беатрикс Джонс приехала в Гилверн навестить брата, на ней были темные очки, хотя для Южного Уэльса солнце – редкость, особенно в конце зимы. Она слегка прихрамывала, но была, как всегда, подтянута и элегантна, в серо-синем костюме, чулках с бронзовым отливом и белой норковой шубке, купленной нa деньги свекра. Довольный тем, что сын женился не на шиксе, а на представительнице великой расы, он не скупился на подарки и чеки. Редж сидел на кухне и читал «Дон Кихота» в подлиннике. У раковины мыла посуду девушка, напевая «Ревнивое сердце, не бейся».

Когда он вернулся в гостиную, Вероника улыбнулась. — Все?

– Что, опять тебе досталось? – взглянув на сестру, спросил Редж.

Он рухнул в кресло \"Луиза Квинз\" между двумя серафимами, причитавшими над темной-зеленым вельветовым газончиком. — Все.

– Даже больше, чем раньше. Сейчас-то почти прошло. – Она на секунду сняла темные очки, показав синяк под глазом. – Он стал очень нервным и агрессивным. Закончил наконец свой роман, но теперь не уверен в успехе. Я сказала, что в любом случае стоит отослать рукопись издателю.

Обстановка накалялась до 6 июня. Подразделения гражданской полиции и военных были приведены в состояние повышенной готовности. Торговцев снова предупредили, чтобы они закрыли магазины.

– Кретин. Ты сама-то что об этом романе думаешь?

7 июня в 15:30 на Страда Реале начала собираться толпа. Через полтора дня в ее руках была половина улиц Валетты. Они напали не только на «Кроникл» (как и обещали), но и на Юнион Клаб, Лицей, Дворец, на дома депутатов-антимиццистки, на незакрывшиеся кафе и магазины. Десантные группы с корабля Его Величества «Эгмонт», подразделения армии и полиции совместными усилиями наводили порядок. Пару раз они выстраивались в цепь, пару раз открывали огонь. Трое мирных жителей были убиты, семеро — ранены. Десятки получили травмы в ходе массовых беспорядков. Было подожжено несколько зданий. Два грузовика Королевских ВВС с установленными на них пулеметами рассеяли атаку на мельников в Хамруне.

– Очень длинный. Тысяча двести машинописных страниц. Мы долго спорили по поводу названия. Я пыталась убедить его, что «Вопль к небесам» слишком претенциозно, и преуспела, правда, перед этим он разбил кофейник. От кофе он совершенно сатанеет. Мы остановились на «Крещении невинных». Моя идея, конечно.