Дорогой Стивен!
Я могу написать тебе только очень короткое письмо, потому что завтра мы переезжаем в новую квартиру и мне нужно помочь Марте упаковать вещи.
Мы были страшно поражены трагической смертью твоей соученицы и очень жалели, что тебе пришлось пережить такое потрясение. Жизнь, бесспорно, может быть очень «жистокой» для тех, кто не научится жить.
Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, я тоже сломал себе лодыжку — я не залезал на шаткую стремянку, а играл в хоккей, — и было чертовски больно. Я до сих пор это помню и очень тебе сочувствую. (Я написал школьному врачу, чтобы узнать, сколько времени ты не сможешь ходить, и постарался убедить его, что тебе следует — и как можно скорее — заняться физкультурой. Счет хирурга пусть пошлют мне.)
Еще я заказал тебе другой стереоскоп, потому что упражнения, вопреки мнению школьной сестры, чрезвычайно важны для тебя, и ты должен свято выполнять их. Пожалуйста, отнесись к этому как можно серьезнее, даже если стереоскоп очень «ндравится» твоему товарищу по комнате.
Марта шлет тебе привет и спрашивает, какой подарок ты хотел бы получить ко дню рождения. Напиши нам, как срастается твоя лодыжка.
Любящий тебя отец
Женева, 12 февраля
— Ни в коем случае, Сидней. Ты ведь помнишь Флоренцию.
Дорогой папа!
Неожиданно появившийся официант подал еще пива. Стенсил порылся в карманах в поисках трубки. — Должно быть, это худшее пиво на всем Средиземноморье. Ты заслуживаешь большего. Неужели Вейссу никогда не сдадут в архив?
Меня очень удивило твое письмо. Меня очень удивило, что ты помогал Марте упаковывать вещи, потому что, когда ты и мама были женаты, я не помню, чтобы ты когда-нибудь упаковывал вещи или делал что-нибудь в этом роде, а это значит, Марта тебя переваспитала. И еще меня удивило то, что ты сказал о девочке, которая умерла. Я хочу сказать, если бы я от кого-нибудь услышал такую историю, то прежде всего разозлился бы на учитиля физики, потому что он, как мне кажется, законченный падлец. Но ты, конечно, гораздо лучше влодеешь собой, чем я.
— Считай Вейссу симптомом. Симптомы такого типа всегда где-нибудь, да существуют.
Я вышел из лазарета, и мне дали костыли, но, боюсь, пройдет много времени, прежде чем я опять смогу заниматься физкультурой.
— Боже милостивый, с одним мы только что справились. Думаешь, они снова займутся этими глупостями?
Надеюсь, новая квартира вам нравится, и я ничего не хочу к своему дню рождения, потому что как-то странно праздновать день рождения в школе, и лучше просто о нем не вспоминать.
— Не думаю, — Демивольт мрачно улыбнулся. — Стараюсь так не думать. Серьезно. Я считаю, все эти запутанные игры исходят от чиновников в министерстве — важных, разумеется — тех, кто имеет особый нюх. Они говорят себе: \"Смотри-ка, здесь что-то не так,\" — и обычно оказываются правы. Во Флоренции он был прав, опять-таки, только пока речь шла о симптомах, а не о кризе.
Любящий тебя Стивен
— Мы с тобой — рядовые. Лично я бы на это не решился. Их способ угадывания действительно вытекает из первоклассного чутья. У нас, конечно, тоже бывают предчувствия — ты ведь сегодня пошел за Майстралем. Но дело тут в уровне. Уровне оплаты, уровне парения над суетой, откуда видны долгосрочные процессы. А мы-то — здесь, в самой гуще.
Нью-Йорк, 15 февраля
— И они хотят видеть здесь нас обоих, — пробормотал Стенсил.
Дорогой Стивен!
— Сейчас хотят. А завтра — кто знает?
Это не только ответ на твое письмо от 12 февраля, но и попытка поговорить с тобой серьезно, как со взрослым.
— Интересно, кто здесь еще из наших.
Тебе почти пятнадцать лет. И скоро, когда ты будешь поступать в колледж, ты столкнешься с жесточайшей конкуренцией, о которой ты даже не подозреваешь. Ни на одного экзаменатора не произведут хорошего впечатления эти «учитиля», «падлецы», «влодеешь», «переваспитала» и подобные ошибки. Тебе придется на опыте убедиться, что успех приходит только к тем, кто его заслужил, а если мы ничего не можем добиться из-за собственной нерадивости, то больше всего страдаем от этого мы сами. Ты еще слишком молод, чтобы до конца осознать все это, но ты уже достаточно взрослый, чтобы почувствовать, как необходимо старание. Люди, которые не завершили свое образование, глубоко страдают всю свою жизнь, потому что оказываются за бортом общества. Если ты не сдашь вступительные экзамены в колледж из-за ошибок в правописании, в этом будешь виноват только ты сам. И это печальным образом скажется на всей твоей дальнейшей жизни.
— Не зевай. Они уходят. — Прежде чем встать, они дали паре на другой стороне улицы отойти. — Хочешь посмотреть остров? Они, вероятно, направляются на виллу. Правда, рандеву не обещает быть захватывающим.
Всякий раз, когда то или иное слово вызывает у тебя сомнение, ты должен найти его в словаре и твердо выучить, как оно пишется. И это минимум того, что ты должен сделать.
Они пошли по Страда Стретта, Демивольт с черным свертком подмышкой смотрелся заправским анархистом.
В новой квартире у нас все еще вверх дном, но, когда Марта устроит все так, как она задумала, мне кажется, у нас будет очень хорошо, и тебе, думаю, тоже понравится.
— Дороги здесь ужасные, — признал Демивольт, — но у нас есть автО.
Любящий тебя отец
— До смерти боюсь автО.
Женева, 19 февраля
Он действительно их боялся. По пути к вилле, Стенсил вцепился в сиденье «Пежо», отказываясь оторвать глаза от мостовой. АвтО, воздушные шары, аэропланы — он не имел со всем этим ничего общего.
Дорогой папа!
— По-моему, с нашей стороны это неосторожно, — его зубы клацали, он съежился за лобовым стеклом, будто ожидая, что оно вот-вот исчезнет. — На дороге кроме нас никого нет.
По-моему, мы совсем не понимаем друг друга. Если ты случайно воабразил, что мне нетрудно вооброзить, как пишется слово «воаброзить», не заглядывая в словарь и не обнаруживая, что в действительности оно пишется «вообразить», то ты глубоко ошибаешься. Иначе говоря, если ты получаешь от меня письмо, в котором только две или три ошибки, то это значит, можешь мне поверить, что почти каждое слово я проверил по словарю, вот почему я ненавижу писать эти письма, они отнимают массу времени, и в результате они какие-то вымученые, хотя нет, минуточку, ага, вот оно: вымученные, и поверь мне, что две или три ошибки в моем письме — это одно из семи чудес света. Я хочу сказать, что я очень стараюсь, и ты бы с этим соглосился, если бы увидел мой словарь, который рассыпается на листочки, и, хоть ты говоришь, что я должен заучивать слова, я не могу этого делать, потому что это совершенно беспалезное занятие и всегда было беспалезным.
— С ее скоростью она оторвется от нас скоро, — беззаботно ответил Демивольт. — Расслабься.
Любящий тебя Стивен
Они ехали на северо-запад к Флориане. «Бенц» Вероники Манганезе исчез впереди в облаке гари и выхлопных газов. — Там может оказаться засада, предположил Стенсил.
Нью-Йорк, 23 февраля
Дорогой Стивен!
Очень хорошо, что ты высказал все, что у тебя накипело. Нам всем время от времени нужно давать выговориться. Это разряжает атмосферу.
— Они не из таких. — Демивольт повернул направо. В полумгле они обогнули Марсамускетто. У берега шумел тростник. Освещенный город позади казался наклоненным к ним, словно витрина в бедной сувенирной лавке. И как тиха была мальтийская ночь! Другие столицы издалека создают ощущение мощной пульсации, солнечного сплетения, чья энергия индуцируется в человеке, они обнаруживают свое присутствие за скрывающими их холмами или мысами. Но Валетта казалась безмятежно погруженной в свое прошлое, в средиземноморское чрево, в нечто изолированное — возможно, сам Зевс некогда обрек ее вместе с островом за былые прегрешения на вечный карантин, как запущенных больных. Так спокойна была Валетта, что даже с минимального расстояния она выглядела просто изображением. Переставала жить, пульсировать, возвращаясь к текстовой неподвижности своей истории.
Ты не думай, я прекрасно понимаю, как нелегко тебе дается правописание. Я знаю, как ты стараешься, и я горжусь тобой. Я только хочу быть уверен, что ты и дальше будешь так же стараться.
Я прилагаю к этому письму чек на небольшую сумму к твоему дню рождения. Даже если ты не хочешь, чтобы тебе напоминали про день рождения, я о нем забывать не хочу, и ты должен знать, что мы помним о тебе.
Вилла ди Саммут стояла на небольшой возвышенности за Слиемой рядом с морем, фасадом к невидимому Континенту. Увиденное Стенсилом вполне соответствовало его представлениям о виллах — белые стены, балконы, несколько окон на обращенной к суше стороне, каменные сатиры преследуют в запущенном саду каменных нимф, керамический дельфин изрыгает в бассейн прозрачную воду. Но его внимание привлекла низкая стена вокруг виллы. Обычно невосприимчивый к художественному или бедекеровскому аспекту городов, теперь он готов был отдаться невесомым щупальцам ностальгии, нежно влекшим его назад, в детство — детство пряничных ведьм, заколдованных парков, волшебных стран. Эта стена ограждала сон, она извивалась в свете молодого месяца, внешне не более сплошная, чем декоративные выемки — некоторые в форме листьев или лепестков, а некоторые напоминали чуть ли не внутренние органы, не человеческие, разъедавшие ее испещренное прожилками и вкраплениями тело.
Любящий тебя отец
— Где же мы это видели? — прошептал он.
Женева, 26 февраля
Одно из окон верхнего этажа погасло. — Пойдем, — сказал Демивольт. Они перемахнули через стену и поползли вокруг виллы, украдкой заглядывая в окна и подслушивая у дверей.
Дорогой папа!
— Мы ищем что-то конкретное? — спросил Стенсил.
Здесь, в школе, нам не разрешают получать деньги по чекам, но все равно спасибо.
Позади зажегся фонарь, и голос произнес: — Поворачивайтесь, неспеша. Руки — в стороны.
Я не могу сейчас писать больше, потому что скоро экзамены и я должен заниматься.
Любящий тебя
Стивен
Несмотря на крепкий желудок, на весь цинизм неполитической карьеры и на близившуюся старческую чудаковатость, Стенсил при виде лица над фонарем испытал легкий шок. Для настоящего лица, — увещевал он себя, — в нем слишком много гротеска, нарочитости, неестественной готики. Верхняя часть носа, казалось, сползла вниз, увеличив переносицу и горбинку; срезанный посередине подбородок переходил в неглубокую впадину на другой стороне лица, оттягивавшую уголок губ в полуулыбку. Там же, прямо под глазницей, бросался в глаза округлый кусок серебра. Свет от фонаря лишь усугублял впечатление от увиденного. Другая рука сжимала револьвер.
Нью-Йорк, 2 марта
— Вы шпионы? — спросил голос, английский голос, особым образом искаженный ротовой полостью, о существовании которой можно было лишь догадываться. — Дайте-ка мне вас рассмотреть. — Он поднес фонарь ближе, и Стенсил заметил, как изменились его глаза, которыми в этом лице ограничивалось человеческое.
ТЕЛЕГРАММА
ЖЕЛАЮ УДАЧИ ТЧК СООБЩИ РЕЗУЛЬТАТЫ ЭКЗАМЕНОВ ЛЮБЯЩИЙ ОТЕЦ
— Оба, — сказал рот. — Значит, оба. — На его глаза навернулись слезы. Значит, вы знаете, что это — она, и знаете, зачем я здесь. — Засунув револьвер в карман, он повернулся и сбежал вниз к вилле. Стенсил бросился было за ним, но Демивольт удержал его. В дверях человек обернулся. — Неужели вы не можете оставить нас в покое? Дать ей примириться с собой? А мне — быть просто опекуном? Это все, чего я хочу от Англии. — Последние слова были сказаны так тихо, что морской ветер чуть не унес их прочь. Фонарь и его владелец скрылись за дверью.
Женева, 12 марта
Дорогой папа!
— Старый знакомый, — сказал Демивольт, — его появление вызывает нестерпимую ностальгию. Чувствуешь? Тоску, подобную той, что испытываешь, возвращаясь домой.
— Флоренция?
Ну вот экзамены и закончились. Я получил тройку по английскому, потому что без словаря я не могу писать без ошибок, но я думаю, что моя тройка не очень тебя удивит. По физике, математике и латыни я получил пятерки, по французскому и истории четверки с плюсом, И теперь я лучший ученик в классе, но это не очень много значит, потому что все наши ученики, как сказал бы ты, не утруждают себя наукой. То есть все они в конечном счете лоботрясы. Что мне делать на пасхальные каникулы? Хочешь ли ты, чтобы я приехал в Нью-Йорк, или мне остаться здесь и отдохнуть хорошенько?
— Мы все там были. Согласен?
Любящий тебя Стивен
Нью-Йорк, 16 марта
— Я не люблю дважды заниматься одним и тем же делом.
Дорогой Стивен!
— Наша профессия не оставляет выбора, — угрюмо.
Я чрезвычайно доволен результатами твоих экзаменов. Поздравляю тебя. Подтяни теперь орфографию, и все наши тревоги будут позади.
— Опять то же самое?
Как раз вчера я получил письмо от твоей матери. Она сняла маленький домик на Майорке — знаешь, это небольшой остров у побережья Испании, и она предлагает тебе приехать к ней на пасхальные каникулы. Мы, разумеется, всегда рады тебя видеть, и ты можешь жить у нас столько, сколько захочешь, но Майорка очень красивое место, и тебе с твоими художественными наклонностями не может не понравиться там. Я написал твоей матери и убедительно просил ее сразу же написать тебе. Кроме того, я посылаю тебе ее адрес — на тот случай, если ты сам захочешь написать ей.
— Не сейчас. Было бы слишком скоро. Но подожди лет двадцать.
И сообщи мне, как ты решишь.
Хотя Стенсил уже стоял когда-то лицом к лицу с ее опекуном, это была их первая встреча, он вынужден был считать эту встречу «первой». Он подозревал, что встречался с Вероникой Манганезе и раньше, а, значит, наверняка встретится снова.
Любящий тебя отец
Женева, 19 марта
Милая мамочка!
Отец написал мне, что ты приглашаешь меня приехать к тебе на пасхальные каникулы на Майорку. Правда? Вот было бы здорово! Мне без тебя было очень трудно все это время, и как хорошо, что ты захотела меня увидеть. Значит, тебе стало гораздо лучше. Я буду все-все делать для тебя, чтобы ты нисколько не уставала.
II
Интересно, ты, наверное, найдешь, что я очень изменился с тех пор, как ты меня не видела. А я и в самом деле сильно изменился, потому что я теперь во многом разочаровался. И разочаровался я из-за этой школы.
Я знаю, ты и папа хотели, чтобы я имел некоторое представление и об остальном мире, а не только об Америке, но вы не знали, что Женева это никакой не мир. Я хочу сказать, если бы я родился здесь, я, возможно, и жил бы полноценной жизнью, но я не знаю никого, кто бы родился здесь, и все, кого я тут вижу, оказались в Женеве так же, как и я, и все мы ждём не дождемся, когда выберемся отсюда. Мне кажется, было бы лучше, если бы я остался там, где родился, хотя американцы такие шумные и слишком много думают о деньгах. Сейчас большинство детей в нашей школе американцы, и если говорить правду, их родители, по-моему, не знают, что с ними делать дальше.
Но второй встречи пришлось ждать до наступления подобия ложной весны, когда запахи Гавани доносятся до самых высоких точек Валетты, а стаи морских птиц удрученно совещаются в районе доков, передразнивая своих бескрылых соседей.
Мамочка, я пишу тебе обо всем этом, потому что, кажется, я опять потратил слишком много денег, и мсье Фриш говорит, что у моего отца будет crise de nerfs
[2], когда он узнает об этой сумме, и я думаю, может быть, ты поймешь, что мне пришлось пойти на эти расходы, потому что здесь нечем было больше заняться и, может быть, ты как-нибудь сумеешь мне помочь. Во всяком случае, в школе сказали, что по этому счету придется все оплатить.
…..
По текущему счету 295.20
Итого: 869.90 (швейцарских франков);
Понимаешь, вся беда в том, что отец сказал мне, что мои расходы не должны превышать пятидесяти долларов в месяц (таково мое месячное содержание). Пятьдесят долларов в месяц — это примерно двести десять швейцарских франков. У меня, правда, было еще пятнадцать долларов, которые я получил на рождество от бабушки, и, когда я вернулся в школу, я нашел четыре франка в кармане моей кожаной куртки, и после Нью-Йорка у меня еще осталось семьдесят девять центов, но для меня это ничего не решает, да отец еще прислал мне двадцать пять долларов ко дню рождения, но я не мог получить деньги по чеку, потому что в школе нам этого не разрешают, и я не знаю, как мне теперь быть?
Так что положение мое, как видишь, довольно серьезное, и оно станет еще серьезнее, когда отец увидит счет. Но что бы ты ни делала, я тебя умаляю не писать отцу, вся беда в том, что я никогда не знаю, какой суммой я могу распологать, и боюсь, что это вообще невозможно — записывать расходы, не зная, какая сумма у тебя осталась, и больше того, я боюсь, что и за это время счет немного вырос.
Ты хочешь, чтобы я летел на Майорку самолетом? И что мне сказать — кто заплатит за билет?
Пожалуйста, напиши мне как можно скорее, потому что каникулы начинаются 30 марта, и, пока ты не сообщишь, что мне делать, я так и буду висеть в пустате.
Любящий тебя очень сильно Стивен
Женева, 26 марта
Дорогой папа!
Я написал маме неделю назад, чтобы сообщить ей, что я очень хотел бы провести пасхальные каникулы на Майорке. Пока она не ответила на мое письмо, но надеюсь, что у нее все хорошо, и думаю, что она еще напишет, потому что каникулы начинаются во вторник.
Боюсь, мне придется тебя огорчить, потому что счет опять будет очень большой, но в весенний семестр я начну новую жизнь и буду держать тебя в курсе всего.
Любящий тебя Стивен
P. S. Если мама не напишет, что мне делать?
Перевод Л. Васильевой.
Курт Воннегут
ЛОЖЬ
Было самое начало весны.
В слабых солнечных лучах бахрома давнего инея казалась совсем серой. Прутья ив были окутаны золотистой дымкой пухлых сережек. Черный «роллс-ройс» мчался из Нью-Йорка по Коннектикутскому шоссе. За рулем сидел Бен Баркли, черный шофер.
— Не превышайте скорости, Бен, — сказал доктор Римензел. — Как бы ни были нелепы некоторые ограничения скорости, соблюдайте их. Спешить незачем — у нас достаточно времени.
Бен отпустил педаль газа.
— Весной она сама так и рвется вперед, — объяснил он.
— Ну, так не давайте ей воли, хорошо? — сказал доктор.
— Слушаю, сэр, — ответил Бен и добавил уже тише, обращаясь к тринадцатилетнему мальчику, который сидел рядом с ним — к Элу Римензелу, сыну доктора. — Весной ведь не только люди и звери радуются. Машины, они тоже шалеют.
— Угу, — сказал Эли.
— Все радуются, — объявил Бен. — Сам ведь тоже радуешься, верно?
— Радуюсь, конечно, — уныло сказал Эли.
— А как же иначе? Ведь в такую замечательную школу едешь, — сказал Бен.
Этой замечательной школой была Уайтхиллская школа для мальчиков, частное учебное заведение в Норт-Марстоне в штате Массачусетс. Туда и направлялся «роллс-ройс». Эли предстояло зачисление в списки учеников, приступающих к занятиям с осени, а его отец, выпускник 1939 года, должен был присутствовать на заседании попечительского совета школы.
— Что-то мальчик не очень радуется, доктор, — сказал Бен. Он говорил не всерьез. Так, весенняя болтовня.
— В чем дело, Эли? — рассеянно спросил доктор. Его внимание было поглощено чертежами тридцатикомнатной пристройки к дортуару Памяти Эли Римензела, названного так в честь его прапрадеда. Доктор Римензел разложил чертежи на откидном ореховом пюпитре, который был вделан в спинку переднего сиденья. Это был плотно сложенный величественный человек, врач, целитель во имя облегчения страданий, ибо он родился более богатым, чем персидский шах.
— Тебя что-нибудь тревожит? — спросил он Эли, не отрываясь от чертежей.
— Ничего, — сказал Эли.
Сильвия, очаровательная мать Эли, сидела рядом с доктором и читала проспект Уайтхиллской школы.
— На твоем месте, — сказала она Эли, — я была бы просто вне себя от восторга. Ведь сейчас начнутся четыре лучших года твоей жизни.
— Угу, — ответил Эли.
Он не обернулся к ней, предоставляя ей беседовать с его затылком, с жесткой щеточкой каштановых волос над твердым белым воротничком.
— Интересно, сколько Римензелов училось в Уайтхилле? — сказала Сильвия.
— Ну, это все равно что спросить, сколько покойников на кладбище, — заметил доктор и сам ответил на эту старинную шутку, а заодно и на вопрос Сильвии: — Все до единого.
— Если бы пронумеровать всех Римензелов, учившихся в Уайтхилле, то какой номер был бы у Эли? Вот что я хотела бы знать, — объяснила Сильвия.
Этот вопрос вызвал у доктора Римензела легкое раздражение. Он отдавал дурным тоном.
— Это как-то не принято считать, — сказал он.
— Ну хоть примерно, — попросила жена.
— Даже для примерной оценки, — сказал он, — пришлось бы поднять все архивы вплоть до последних десятилетий восемнадцатого века. И прежде надо решить, считать ли как Римензелов также и Шоффилдов, и Хейли, и Маклелланов.
— Так подсчитай, пожалуйста, — сказала Сильвия. — Только тех, кто носил фамилию Римензел.
— Что же… — доктор пожал плечами, чертежи зашуршали. — Человек тридцать, наверное.
— Значит, номер Эли — тридцать первый, — обрадовалась Сильвия. — Ты номер тридцать один, милый, — сообщила она каштановому затылку.
Доктор Римензел снова зашуршал чертежами.
— Я не хочу, чтобы он говорил там всякие глупости вроде того, что он номер тридцать первый, — объявил он.
— Ну, Эли ничего подобного делать не будет, — сказала Сильвия.
У этой энергичной честолюбивой женщины не было своего состояния, и, хотя замуж за доктора она вышла шестнадцать лет назад, ее все еще живо интересовали и восхищали обычаи старых богатых семей.
— Я просто из любопытства, а вовсе не для того, чтобы Эли потом говорил, какой он номер, обязательно побываю в архиве и узнаю, какой он все-таки номер, — сообщила Сильвия. — Вот чем я займусь, пока ты будешь заседать, а Эли — проходить все эти приемные формальности.
— Вот и отлично, — сказал доктор. — Сделай это непременно.
— И сделаю. По-моему, такие вещи очень интересны, хотя ты этого не считаешь.
Она ждала ответной реплики, но не дождалась. Сильвии очень нравились стычки с мужем по поводу отсутствия сдержанности у нее и избытка сдержанности у него, и она с большим удовольствием заявляла под конец: «Ну, наверное, в душе я простая провинциальная девочка и останусь такой навсегда, так что тебе придется к этому привыкнуть».
Но доктор Римензел не хотел играть в эту игру. Чертежи пристройки интересовали его гораздо больше.
— А в новых спальнях будут камины? — спросила Сильвия, вспомнив, что в самом старом крыле здания сохранились великолепные камины.
— Это удвоило бы стоимость постройки, — сказал доктор.
— Я хочу, чтобы Эли, если возможно, получил спальню с камином.
— В таких комнатах живут старшеклассники.
— Я думала, можно найти какой-нибудь ход…
— Какой именно «ход» ты имеешь в виду? — осведомился ее муж. — Ты считаешь, что я должен потребовать, чтобы Эли предоставили комнату с камином?
— Ну, не потребовать… — сказала Сильвия.
— А настоятельно попросить?
— Может быть, в душе я простая провинциальная девочка, — сказала Сильвия, — но вот я листаю этот проспект и вижу все эти здания, названые в честь Римензелов, а потом заглядываю на последнюю страницу и вижу, сколько сотен тысяч долларов Римензелы жертвовали на стипендии, и невольно начинаю думать, что люди, носящие фамилию Римензел, имеют право на малюсенькие привилегии.
— Я хотел бы предупредить тебя самым решительным образом, — сказал доктор Римензел, — что ни о каких привилегиях, ни о каких поблажках для Эли ты просить не будешь. Ни о каких.
— Но я и не собиралась, — сказала Сильвия. — Почему ты всегда ждешь, что я обязательно поставлю тебя в неловкое положение?
— Ничего подобного, — сказал он.
— Но ведь я могу думать то, что думаю?
— Если это тебе так необходимо…
Да, необходимо, — нераскаянно ответила она и с интересом наклонилась над чертежами. — По-твоему, эти комнаты им понравятся?
— Кому «им»?
— Африканцам, — сказала она, имея в виду тридцать мальчиков из разных стран Африки, которых по просьбе государственного департамента только что приняли в Уайтхилл. В связи с этим и расширялся спальный корпус.
— Эти комнаты вовсе не предназначены именно для них, — сказал доктор Римензел. — Они не будут жить отдельно.
— О! — Сильвия задумалась, а потом добавила: — А может так случиться, что Эли будет делить комнату с кем-нибудь из них?
— Вновь поступающие тянут жребий, кому с кем жить, — сказал он. — Все это есть в проспекте.
— Эли! — окликнула Сильвия.
— А? — сказал Эли.
— Как тебе, понравится жить в одной комнате с африканцем?
Эли вяло пожал плечами.
— Ничего? — переспросила Сильвия.
Эли снова пожал плечами.
— Наверное, ничего, — сказала Сильвия.
— Тем лучше для него, — сказал доктор.
«Роллс-ройс» поравнялся со стареньким «шевроле», у которого задняя дверца была для верности прихвачена бельевой веревкой. Доктор Римензел скользнул взглядом по человеку, сидевшему за рулем этого рыдвана, и вдруг с радостным восклицанием приказал Бену Баркли ехать рядом с «шевроле». Потом он перегнулся через Сильвию, опустил стекло и крикнул:
— Том! Том!
Древний «шевроле» вел уайтхиллский одноклассник доктора. На нем был уайтхиллский галстук, и он весело помахал им доктору в знак приветствия. А потом показал на сидевшего рядом с ним симпатичного мальчишку и с помощью гордых улыбок и кивков дал понять, что это его сын, которого он везет в Уайтхилл.
Доктор Римензел указал на трепаный затылок Эли и с помощью сияющей улыбки объяснил, что он едет туда же с той же целью. Перекрикивая вой ветра, они договорились пообедать вместе в «Остролисте», гостинице, чье назначение состояло главным образом в том, чтобы обслуживать посетителей Уайтхилла.
— Ну хорошо, — сказал доктор Римензел, обращаясь к Бену Баркли. — Поезжайте.
— Знаешь, — сказала Сильвия, — кому-нибудь следовало бы написать статью… — И, обернувшись к заднему стеклу, она посмотрела на старую машину, которая тряслась уже далеко позади. — Нет, правда.
— О чем? — спросил доктор.
Он заметил, что Эли впереди ссутулился.
— Эли, — сказал он резко. — Сиди прямо! — И вернул свое внимание Сильвии.
— Как-то принято считать, что частные школы — это приют снобизма, что в них могут учить своих детей только богатые люди, — объяснила Сильвия. — Но это же неправда!
Она полистала проспект и прочла:
— «Уайтхиллская школа исходит из следующей предпосылки: невозможность оплатить полную стоимость уайтхиллского образования никому не должна служить препятствием для поступления в школу. Согласно с этим принципом приемная комиссия отбирает ежегодно из примерно 3000 кандидатов 150 наиболее одаренных и достойных учеников, независимо от того, могут ли их родители полностью внести 2200 долларов, составляющие плату за обучение. И нуждающиеся в финансовой помощи получают ее в надлежащих размерах. В некоторых случаях школа даже оплачивает гардероб и транспортные расходы ученика».
Сильвия покачала головой.
— По-моему, это изумительно. Но как мало людей отдает себе отчет в том, что сын грузчика может поступить в Уайтхилл.
— Если он достаточно одарен, — сказал доктор.
— И этим он обязан Римензелам, — с гордостью произнесла Сильвия.
— А также многим другим, — сказал он.
Сильвия опять начала читать вслух:
— «В 1799 году Эли Римензел положил основание нынешнему Стипендиарному фонду, подарив школе земельный участок в Бостоне площадью в сорок акров. Двенадцать акров этого участка все еще принадлежат школе и оцениваются в настоящее время в 3 000 000 долларов».
— Эли! — сказал доктор. — Сиди как следует! Что это с тобой?
Эли выпрямился, но тут же вновь начал оседать, точно снеговик на адской сковородке. У него была веская причина для того, чтобы оседать, раз уж ни умереть на месте, ни исчезнуть он не мог. А объяснить, в чем дело, у него не хватало духа. Оседал же он потому, что его не приняли в Уайтхилл. Он провалился на вступительных экзаменах. Родители ничего об этом не знали, потому что Эли первым увидел среди утренней почты конверт с ужасным извещением и разорвал его на мелкие клочки.
Доктор Римензел и его супруга ни секунды не сомневались, что их сын будет принят в Уайтхилл. Они просто не могли себе представить, что он не будет там учиться, а потому их не очень интересовало, как он сдал экзамены, и, не получив извещения о результатах, они не обратили на это внимания.
— А в чем, собственно, состоит процедура зачисления? — спросила Сильвия, когда черный «роллс-ройс» пересек границу Род-Айленда.
— Не знаю, — сказал доктор. — Наверное, она теперь крайне осложнилась со всеми этими анкетами, которые надо заполнять в четырех экземплярах, перфокартами, бюрократами… Да ведь и вступительные экзамены — это тоже нововведение. В мои времена достаточно было беседы с директором. Директор смотрел на поступающего, задавал ему три-четыре вопроса и говорил: «Этот мальчик подходит для Уайтхилла».
— А он когда-нибудь говорил: «Этот мальчик не подходит для Уайтхилла»? — спросила Сильвия.
— Ну разумеется, — сказал доктор Римензел. — Если мальчик был очень уж туп или по каким-нибудь другим причинам. Должны быть определенные требования. Так всегда было и будет. Эти африканские мальчики должны отвечать тем же требованиям, что и все остальные. Их приняли вовсе не потому, что государственный департамент пожелал сделать дружественный жест. Мы с самого начала поставили вопрос именно так: эти мальчики должны во всех отношениях отвечать требованиям школы.
— Ну, и оказалось, что они им отвечают? — сказала Сильвия.
— Полагаю, что так, — ответил доктор Римензел. — Насколько мне известно, они все приняты, а они сдавали те же экзамены, что и Эли.
— А экзамены были очень трудные, милый? — спросила Сильвия у Эли. Ей только теперь пришло в голову задать этот вопрос.
— Угу, — сказал Эли.
— Что? — переспросила она.
— Да, — сказал Эли.
— Я рада, что у них высокие требования, — объяснила она и тут же поняла, что это звучит довольно глупо. — Ну, конечно, требования должны быть высокими. Оттого-то эта школа и знаменита. Оттого-то те, кто попадает туда, и делают потом блестящую карьеру.
Сильвия вновь погрузилась в проспект и развернула вклеенную карту Лужайки, как по традиции именовалась территория Уайтхилла. Она произносила вслух названия, увековечивавшие Римензелов: птичий заповедник Сэнфорда Римензела, каток Джорджа Маклеллана Римензела, дортуар Памяти Эли Римензела. А потом она с выражением прочла куплет, напечатанный в верхнем углу карты:
Когда над лужайкой зеленой
Сгущается сумрак ночной,
Уайтхилл, милый Уайтхилл,
Все помыслы наши с тобой.
— Знаете, — сказала Сильвия, — школьные гимны кажутся ужасно неуклюжими, если их просто читать. Но, когда я слышу, как хор мальчиков дружно поет эти слова, они становятся удивительно прекрасными, и мне хочется плакать.
— Гм, — сказал доктор Римензел.
— А гимн написал Римензел?
— Не думаю, — сказал доктор Римензел и вдруг добавил: — Нет… Погоди. Это же новый гимн. Его написал не Римензел, а Том Хилер.
— Тот, в старой машине, которую мы обогнали?
— Ну да, — сказал доктор Римензел. — Его написал Том. Я помню, как он его писал.
— Его написал мальчик, учившийся на пособие? — сказала Сильвия. — По-моему, это очень мило. Он же получал пособие, ведь так?
— Его отец был простым автомобильным механиком в Норт-Марстоне.
— Слышишь, в какой демократической школе ты будешь учиться, Эли? — сказала Сильвия.
Полчаса спустя Бен Баркли остановил «роллс-ройс» перед «Остролистом» — неказистой гостиницей, в прошлом деревенским постоялым двором, который был на двадцать лет старше Американской республики. Гостиница стояла у границы уайтхиллской Лужайки, и из ее окон были видны школьные крыши и шпили, возносящиеся над ухоженной чащей птичьего заповедника Сэнфорда Римензела.
Бена Баркли отослали на полтора часа, и он уехал, а доктор Римензел повел Сильвию и Эли в знакомый мирок низких потолков, оловянной посуды, старинных часов, прелестных деревянных панелей, учтивых слуг, изысканных кушаний и напитков.
Эли, истерзанный страхом перед грядущей катастрофой, задел локтем высокие напольные часы, так что она аастонали.
Сильвия на минутку их оставила, а доктор Римензел с Эли направился к обеденному залу. На пороге с ними, как с добрыми знакомыми, поздоровалась старшая официантка. Она проводила их к столику под портретом одного из тех трех выпускников Уайтхилла, которые впоследствии стали президентами Соединенных Штатов. Портрет был написан маслом.
Зал быстро наполнялся. За столики садились целые семьи, и в каждой обязательно был мальчик примерно одного возраста с Эли. Почти на каждом был уайтхиллский свитер — черный с кантом и с уайтхиллской печатью, вышитой на грудном кармане. Несколько мальчиков, как и Эли, еще не имели права носить такие свитеры и только мечтали сподобиться этой чести.
Доктор заказал мартини, потом повернулся к сыну и сказал:
— Твоя мать убеждена, что тебе тут положены некоторые привилегии. Надеюсь, ты ничего подобного не думаешь?
— Нет, сэр, — сказал Эли.
— Ты поставил бы меня в крайне неловкое положение, — величаво сказал доктор Римензел, — если бы мне пришлось услышать, что ты пытался использовать фамилию Римензел так, словно Римензел — это нечто особенное.
— Я знаю, — тоскливо сказал Эли.
— И прекрасно, — сказал доктор. Больше он не считал нужным говорить об этом. Он обменялся телеграфными приветствиями с несколькими знакомыми и оглядел длинный стол, накрытый у стены. Вероятно, для приезжей легкоатлетической команды, решил он. Появилась Сильвия, и пришлось свистящим шепотом указать Эли, что полагается вставать, когда к столу приближается дама.
У Сильвии было множество новостей. Длинный стол, сообщила она, приготовлен для тридцати мальчиков из Африки.
— Держу пари, тут за все время, пока существует эта гостиница, не ело столько цветных, — добавила она, понизив голос. — Как быстро все меняется в наши дни.
— Ты права, что все меняется быстро, — сказал доктор Римензел, — но в оценке числа цветных, которые здесь ели, ты ошибаешься. В свое время тут была одна из станций «подземной железной дороги»
[3].
— Неужели? — сказала Сильвия. — Как интересно! — она огляделась вокруг, по-птичьи наклонив голову. — По-моему, тут все удивительно интересно. Вот если бы на Эли еще был свитер!
Доктор Римензел покраснел.
— Он не имеет права его носить.
— Я знаю, — сказала Сильвия.
— Мне показалось, что ты намерена подросить у кого-нибудь разрешения немедленно надеть на Эли свитер, — сказал доктор.
— Мне и в голову не пришло бы, — Сильвия немного обиделась. — Почему ты все время опасаешься, что я поставлю тебя в неловкое положение?
— Не будем говорить об этом. Извини меня. Забудь, — сказал доктор Римензел.
Сильвия снова повеселела, положила руку на локоть Эли и устремила сияющий взгляд на человека, появившегося в дверях.
— Вот кого я люблю больше всех на свете, если не считать моего сына и мужа, — сказала она, имея в виду доктора Доналда Уоррену директора Уайтхиллской школы. Худощавый и благоооразный доктор Уоррен, которому шел седьмой десяток, стоял в дверях с управляющим гостиницы, проверяя, все ли готово к приему африканцев.
И тут Эли вскочил из-за стола и опрометью бросился воп из зала, стараясь спастись от надвигающегося кошмара, отдалить его, насколько возможно. Он грубо проскочил мимо доктора Уоррена, хотя хорошо знал его, хотя доктор Уоррен окликнул Эли по имени.
Доктор Уоррен печально посмотрел вслед Эли.
— Черт побери, — сказал доктор Римензел, — чем это вызвано?
— Может быть, ему и правда стало нехорошо, — сказала Сильвия.
Но у Римензелов не было времени строить догадки и предположения, потому что доктор Уоррен увидел их и быстро направился к их столику. Он поздоровался, не сумев скрыть недоумения, вызванного встречей с Эли. И попросил разрешения присесть к их столику.
— Ну, конечно, разумеется, — радостно сказал доктор Римензел. — Мы будем польщены. Ну, боже мой!
— Нет, есть я не буду, — сказал доктор Уоррен. — Мне предстоит обедать за длинным столом с новыми учениками. Но мне хотелось бы поговорить с вами. — Он заметил на столе пять приборов. — Вы ждете кого-нибудь?
— Мы обогнали на шоссе Тома Хилера с сыном, — сказал доктор Римензел. — Они должны вот-вот подъехать.
— Отлично, отлично, — рассеянно сказал доктор Уоррен. Он повернулся и посмотрел на дверь, за которой исчез Эли.
— Сын Тома будет с осени учиться в Уайтхилле? — спросил доктор Римензел.
— А? — сказал доктор Уоррен. — О… да, да. Да, будет.