Дик Фрэнсис
Дьявольский коктейль
пер. А.Хромовой
Джейн Колдри, Кристоферу Колдри с благодарностью
ГЛАВА 1
Я обливался потом. Мне хотелось пить. Было жарко, неудобно, и устал я до того, что готов был взорваться в любую минуту.
Я задумчиво подсчитывал свои проблемы. Они были немалые, с какой стороны ни взгляни.
Я сидел за рулем сделанной по индивидуальному заказу обтекаемой спортивной машины, брошенной игрушки, когда-то принадлежавшей сыну нефтяного шейха. Я провел в этой машине большую часть трех предыдущих дней. Впереди простиралась выжженная солнцем равнина. На горизонте виднелись буро-лиловые горы. Шли часы, а горы оставались все на том же месте, потому что «Спешиал», способный делать сто пятьдесят миль в час, не двигался с места.
Как и я. Я мрачно созерцал прочные наручники из нержавеющей стали, которыми были скованы мои запястья. Одна рука просунута в баранку, другая - снаружи, так что я оказался прочно прикован к рулю, а стало быть, и к машине.
Плюс еще ремни. «Спешиал» не заводится, пока не застегнуты ремни безопасности. Ключа в зажигании не было, но тем не менее я сидел, надежно пристегнутый двумя ремнями: один поперек живота, другой - наискосок через грудь.
Я не мог даже поднять ноги - в спортивных машинах ноги просовываются далеко вперед, - чтобы попытаться сломать руль. Я уже пробовал. Я был слишком высок и не мог согнуть колени. К тому же баранка была не из пластика. Пластик, в принципе, сломать несложно. Но люди, которые.заказывают себе такие дорогие игрушки, не ставят пластиковых рулей. Баранка была стальная, обтянутая кожей, нерушимая, как Монблан.
Я был по горло сыт этой машиной. Мышцы ног, спины и рук протестовали против неудобной позы. Нарастающая тяжесть в голове перешла в ощутимую боль.
Надо было сделать еще одну попытку освободиться, хотя из опыта предыдущих бесчисленных попыток я уже знал, что это невозможно. Я вытянулся, напрягся, пытаясь порвать ремни. Я боролся, пока по лбу не заструился свежий пот, - и, как и прежде, ни на миллиметр не приблизился к свободе.
Я измученно откинул голову на мягкий подголовник и повернулся лицом к открытому окну, справа от меня. Закрыл глаза. Солнечные лучи били мне в лицо, плечо и шею со всей жестокостью июльских трех часов пополудни на тридцать седьмом градусе северной широты. Я чувствовал, как солнце печет мне левое веко. Мой лоб прочертили морщины отчаяния и боли, у губ залегла горькая складка, мускул на щеке дернулся, я сглотнул, прощаясь с надеждой…
И неподвижно застыл в ожидании.
Пустынная равнина хранила безмолвие.
Я ждал.
Наконец Ивен Пентлоу с явной неохотой крикнул: «Стоп!» - и операторы отодвинулись от видоискателей. Ни ветерка. Разноцветные зонтики, укрывавшие операторов с их аппаратурой, были совершенно неподвижны. Ивен энергично обмахивался графиком съемок, создавая движение воздуха, о котором не позаботилась природа. Прочие участники съемочной группы, прятавшиеся в тени переносных зеленых полистироловых навесов, лениво пришли в движение. В такую жару шевелиться никому не хочется. Звукооператор снял наушники, повесил их на спинку стула и принялся не спеша возиться с рукоятками своей звукозаписывающей системы «Награ». Милосердные электрики вырубили софиты, которые жарили не хуже солнца.
Я посмотрел в объектив маленького «Аррифлекса», который стоял в шести футах от моего правого плеча и запечатлевал все поры на моей потной физиономии. Оператор Терри промокнул шею пыльным платком, а Саймон занес очередные номера кадров в протокол, предназначенный для монтажной лаборатории.
Большая камера «Митчелл» с кассетой на тысячу футов снимала то же самое под другим углом. Ее оператор, Дакки, усердно избегал встречаться со мной глазами с самого завтрака. Он думал, что я на него злюсь за то, что вчерашняя пленка оказалась засвеченной. Хотя Дакки клялся, что он тут ни при чем. А я всего-навсего попросил его - довольно мягко, если принимать в расчет обстоятельства, - чтобы таких случайностей больше не было. Вряд ли я выдержу еще несколько дублей эпизода 623.
С утра мы сняли шесть дублей этого эпизода. Правда, с небольшим перерывом на ленч.
Ивен Пентлоу извинялся - громко, часто и во всеуслышание, - заявляя, что нам придется снимать, пока я не сделаю все как надо. Его точка зрения на то, как надо это делать, менялась через каждые два дубля, и, хотя я почти точно выполнял все его подробнейшие указания, Ивен все еще не сказал, что на сегодня хватит.
Любой из членов съемочной группы, приехавшей на юг Испании делать съемки на местности, знал о враждебности, которая кроется за натянутой любезностью, с какой обращался ко мне Ивен и с какой отвечал ему я. Я слышал, что наши уже заключают пари на то, долго ли я продержусь.
Девушка, у которой хранился драгоценный ключ от наручников, медленно выбралась из-под самого дальнего зеленого навеса, под которым, развалившись на подстеленных полотенцах, сидели ассистенты режиссера, гримерша и костюмерша. К шее девушки прилипли влажные пряди волос. Она открыла дверцу машины и сунула ключ в замочную скважину наручников. Наручники были того образца, что используется в британской полиции, и замок у них не с храповиком, а с винтом, причем довольно тугим, так что девушка проворачивала ключ с трудом.
Девушка посмотрела на меня с опаской - она знала, что я могу вот-вот взорваться. Мне наконец удалось растянуть губы в улыбке. Она с облегчением поняла, что орать на нее я не собираюсь, и на радостях сняла наручники в момент.
Я отстегнул ремни безопасности и, пошатываясь, выбрался из машины. На улице, пожалуй, было градусов на десять прохладнее.
- Садитесь обратно! - скомандовал Ивен. - Нужно сделать еще один дубль!
Я сделал глубокий вдох - воздух был раскаленный, точно в Сахаре, - и сосчитал про себя до пяти. Потом сказал:
- Я схожу в фургон выпить пива и зайти в туалет, а следующий дубль мы будем делать, когда я вернусь.
Про себя я с усмешкой подумал, что это еще не повод выплачивать ставки. Всего лишь небольшой подземный толчок. До настоящего извержения еще далеко. Интересно, позволят ли мне тоже принять участие в пари?
Прикрыть мой «Минимоук» брезентом, чтобы он не грелся на солнце, никто и не подумал. Я забрался в малолитражку, стоявшую позади самого большого навеса, и выругался: кожа сиденья обожгла мне зад через тонкие хлопчатобумажные брюки. На баранке можно было яичницу жарить.
Брюки были закатаны по колено, и на ногах у меня красовались шлепанцы. Это создавало довольно странный контраст с официальной белой рубашкой и темным галстуком, которые были на мне сверху, но «Аррифлекс» берет меня в кадр только до колен, а «Митчелл» вообще до пояса.
Я не спеша поехал на «Моуке» в лощинку в двухстах ярдах оттуда, где стояли полукругом наши фургоны. Машину я поставил под жалкой карикатурой на дерево - оно все же давало какую-никакую тень, все лучше, чем оставить машину накаляться на солнце, - а сам пошел в фургон, служивший мне раздевалкой.
Внутри работал кондиционер. Холодный воздух обдал меня упругой волной. Это было чудесно. Я ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, достал из холодильника банку пива и устало плюхнулся на диван.
Ивен Пентлоу изо всех сил старался отплатить мне за старое, и, увы, помешать ему я ничем не мог. Прежде мне довелось с ним работать только один раз: для него это был первый фильм, для меня - седьмой. К концу съемок мы друг друга терпеть не могли. И то, что потом я отказывался принимать участие в фильмах, снимать которые должен был он, дела отнюдь не улучшило. Это помешало Пентлоу снять пару фильмов, которые он надеялся сделать хитами.
Ивен был любимчиком тех критиков, которые полагают, что актеры не могут играть, пока режиссер не объяснит им во всех подробностях, что делать. Ивен не упускал ни единой мелочи. Он любил, чтобы о его фильмах говорили: «Последняя работа Ивена Пентлоу», и добивался этого, внушая легковерным, что эти фильмы полностью созданы его, и исключительно его, талантом. Неважно, насколько опытен актер, - Ивен ничтоже сумняшеся объяснял ему все, что следует делать. Ивен не обсуждал, как сыграть тот или иной эпизод, с какой интонацией произнести ту или иную реплику. Он давал указания.
Он «поставил на место» уже не одного актера с большим именем. Теперь все упоминания о них сводились к замечаниям типа: «Первоклассная актриса мисс такая-то прекрасно вписалась в предложенный Пентлоу образ…» А тех, кто, подобно мне, не желал вписываться в заранее уготованные рамки, Пентлоу на дух не переносил.
Нет, Ивен, конечно, был выдающимся режиссером. У него было потрясающее визуальное воображение. Большинству актеров действительно нравилось работать с ним: гонорары были высокие, и фильмы Пентлоу никогда не залеживались на полках. Только упрямые бескомпромиссные ослы вроде меня полагали, что девять десятых работы в фильме ложится на плечи актера.
Я вздохнул, допил пиво, зашел в уборную и вернулся к своему «Моуку». Аполлон по-прежнему неистовствовал в медном небе, как сказал бы любитель классической поэзии.
Первоначально режиссером боевичка, который мы сейчас снимали, был тихий и вежливый интеллигент, начинавший прикладываться к рюмочке еще до завтрака и скоропостижно скончавшийся в десять утра - хватил лишку виски. Случилось это в выходные, которые я провел в одиночестве, бродя по холмам Йоркшира. А вернувшись во вторник к съемочной группе, узнал, что новым режиссером назначили Ивена и что он уже начал натягивать поводок.
Предстояло доснять еще примерно восьмую часть фильма. Меня Ивен встретил исполненной яда улыбочкой. Я обратился с протестом к менеджеру. Меня погладили по головке, но толку вышло мало.
- Все прочие режиссеры такого масштаба заняты… Вы же понимаете, мы не можем рисковать финансами спонсоров - в наши-то тяжелые времена… Будьте реалистом… Да, Линк, конечно, я знаю, что обычно вы с ним не работаете, но ведь это чрезвычайная ситуация, черт возьми! В вашем контракте на этот счет ничего не говорится, я проверял. На самом деле мы, видимо, рассчитывали на ваше понимание…
- И на то, что я получаю четыре процента от прибылей? - сухо перебил я.
- Н-ну… - Менеджер прокашлялся. - Конечно, с нашей стороны напоминать об этом было бы ошибкой, но раз уж вы сами первый заговорили… Да.
Это меня позабавило, и я наконец сдался, но дурные предчувствия не покидали меня: нам еще предстояли съемки на местности, в машине. Я заранее знал, что работать с Ивеном будет непросто. На что я не рассчитывал - так это на то, что его поведение будет граничить с садизмом.
Я резко затормозил позади навеса и накрыл «Моук» брезентом, чтобы машина не накалялась. Отсутствовал я минут двенадцать, но, когда я обогнул навес, Ивен уже извинялся перед операторами за то, что я их задерживаю и заставляю ждать себя на жаре. Терри только рукой махнул - я прекрасно видел, что он едва успел вставить в «Аррифлекс» новую пленку, которую достал из холодильника. Спорить никто не стал. На такой жаре - сотня градусов в тени* - сил не осталось ни у кого, кроме Ивена.
По Фаренгейту; около 39\" по Цельсию.
- Хорошо, - отрывисто сказал Ивен. - Линк, в машину! Сцена 623, дубль десять. И давайте, черт возьми, сделаем его как следует!
Я промолчал. Из предыдущих девяти дублей три оказались засвеченными. Остались сегодняшние шесть. И я, как и все прочие, понимал, что Ивен мог прекрасно использовать любой из них. Я сел в машину.
Сделали еще два дубля. Ивен снова с сомнением покачал головой. Но главный оператор сказал ему, что свет становится чересчур желтым и новые дубли не пойдут, так как не будут соответствовать отснятому ранее материалу. Ивен сдался только потому, что не нашелся что возразить. Спасибо Аполлону.
Команда принялась собираться. Ассистентка подошла и сняла с меня наручники. Двое разнорабочих принялись закутывать «Спешиал» мешковиной и брезентом. Терри и Дакки начали снимать камеры с треног и упаковывать их в футляры, чтобы увезти с собой.
Народ по двое, по трое потянулся к фургонам. Я подвез Ивена на своем «Моуке», не сказав ему по пути ни слова. Из соседнего городишки Мадроледо приехал автобус с двумя ночными сторожами. Автобус - это, конечно, громко сказано: старая аэропортовская колымага с большим количеством места для оборудования и минимумом комфорта для пассажиров. Компания обещала заказать роскошный туристский автобус с кондиционерами, но вместо роскошного автобуса нам дали эту развалюху.
Отель в Мадроледо, где жила съемочная группа, был примерно того же уровня. Удобства, которые мог предоставить нам маленький городок, почти не посещаемый туристами, привели бы в ужас даже самого неприхотливого оператора, но менеджерам пришлось поселить нас здесь - они утверждали, что лучшие отели на побережье, в Альмерии, заняты сотнями американцев, снимающих на соседнем клочке пустыни эпический вестерн.
На самом деле этот фильм, при всех его сложностях, нравился мне куда больше, чем предыдущий - нудная картина про альпинистов, где мне приходилось целыми днями висеть на утесах, пока меня поливали сверху водой, создавая искусственный ливень. Жаловаться на жестокое обращение было бесполезно: в конце концов, я ведь начинал как каскадер, так что мне и холод, и жара должны быть нипочем. Так что давай, лезь на скалу или садись в машину - и подумай о том, сколько бабок ты отложишь на то время, когда тебе придется лечиться от артрита. Не беспокойся, ничего серьезного с тобой не случится, никто этого не допустит - выплаты по страховке очень высокие, к тому же почти все фильмы с твоим участием окупаются в первый же месяц после выхода на экраны. Милые люди эти менеджеры! Вместо зрачков - знаки доллара, вместо сердца - кассовый аппарат…
Остуженная и отмытая, съемочная группа собралась перед ужином в помещении, которое в Мадроледо считается американским баром. А на равнине, в теплой ночи, ждал меня закутанный в брезент «Спешиал», освещенный стерегущими прожекторами. Завтра к вечеру или, самое позднее, послезавтра мы должны закончить съемки кадров, где мне придется сидеть за рулем. Если Ивен не выдумает причин заново отснять эпизод 623, останутся только эпизоды 624 и 625 - «Помощь идет!». Эпизоды 622 и 621 - герой приходит в себя и осознает, что попал в ловушку, и кадры, снятые с вертолета, - были уже готовы. Вертолет кружит над машиной, и камера показывает голую пустыню, потом «Спешиал» посреди нее и скорчившуюся фигурку человека за рулем. Это должны были быть начальные кадры фильма, на фоне которых пойдут титры. А основная история того, как герой дошел до жизни такой, будет рассказана.позднее, в ретроспекции.
В баре Терри и главный оператор вели беседу о фокусных расстояниях, запивая каждую мудрую мысль глотком «Сангрии». Главный оператор, называемый еще ведущим, по имени Конрад, мягко похлопал меня по плечу и сунул мне в руку почти холодный стакан. Мы все успели полюбить этот местный напиток - терпкое красное вино с добавлением фруктов.
- Держи, дорогуша. Жажду эта штука утоляет изумительно, - сказал Конрад и, не переводя дыхания, продолжил реплику, обращенную к Терри: - А он взял восемнадцатимиллиметровку с широким объективом, ну и, разумеется, потерял все напряжение эпизода.
Конрад говорил с уверенностью человека, у которого в буфете хранится «Оскар», и ко всем, начиная с продюсеров и кончая последним разнорабочим, обращался «дорогуша». Благодаря звучному басу и роскошным висячим усам Конраду удалось достичь статуса «персоны» в глазах тех, кто мыслит такими категориями. Но за броской внешностью скрывался острый ум профессионала, который раскладывал течение жизни на двадцать четыре кадра в секунду и окрашивал мир во все цвета радуги.
- «Бил Филмс» больше не даст ему работы, - сказал Терри. - Он ведь отснял в Аскоте две тысячи футов пленки без восемьдесят пятого фильтра. А следующая скачка в Аскоте должна была состояться только через месяц, и им пришлось выплачивать компенсацию…
Терри был лысый сорокалетний толстячок. Он давно оставил честолюбивую мечту сделаться главным оператором, чтобы его имя писали в титрах крупными буквами, и удовлетворился тем, что остался просто надежным и опытным оператором, постоянно занятым на съемках. Конрад любил работать с ним.
К нам присоединился Саймон. Конрад и ему сунул стакан с «Сангрией». Саймон исполнял обязанности подручного при Терри. Он держался куда менее уверенно, чем следовало бы в его двадцать три года, и временами бывал наивен до такой степени, что невольно приходили на ум мысли о его замедленном развитии. Его работа состояла в том, чтобы щелкать хлопушкой перед каждым дублем, записывать тип и количество отснятой пленки и заправлять свежую пленку в кассеты.
Терри сам учил его заправлять кассеты. Вся штука в том, чтобы намотать пленку на катушку в полной темноте, на ощупь. Сначала этому учатся, наматывая ненужную пленку в освещенной комнате, и тренируются до тех пор, пока не смогут сделать это с закрытыми глазами. Когда Саймон научился делать это безупречно, Терри поручил ему намотать несколько катушек уже по-настоящему. И только после долгого съемочного дня лаборатория обнаружила, что вся пленка засвечена.
Похоже, Саймон сделал все, как его учили: намотал пленку с закрытыми глазами. А свет в лаборатории не погасил.
Саймон отхлебнул розового вина и сообщил как нечто из ряда вон выходящее:
- Ивен велел написать «В печать» на всех катушках, которые мы сегодня отсняли!
Он, видимо, ожидал, что все удивятся. Никто не удивился.
- Но послушайте, - с негодованием воскликнул Саймон, - если первые дубли были достаточно хорошие, чтобы их печатать, какого ж черта он велел отснять так много?
Никто не отозвался, кроме Конрада. Конрад посмотрел на Саймона с жалостью и сказал:
- Печатай, дорогуша. Печатай все.
Хотя печатать должен был вовсе не Саймон.
Помещение бара было просторным и прохладным, с толстыми белеными стенами и полом, выложенным коричневой плиткой. Днем здесь было довольно уютно, но днем мы тут бывали редко. А вечером бар выглядел чересчур суровым из-за ослепительных ламп дневного света, которые какая-то не слишком чуткая душа развесила под потолком. Когда солнце зашло и включили свет, лица четырех девушек, лениво восседавших за столиком, прихлебывая из полупустых бокалов «Баккарди» с лаймовым соком и содовой, приобрели зеленоватый цвет и сразу постарели лет на десять. Мешки под глазами у Конрада стали отбрасывать густые тени, а подбородок Саймона вылез вперед.
Еще один длинный вечер, точно такой же, как и девять предыдущих. Несколько часов болтовни и сплетен, перемежаемых рюмочками бренди, сигарами и обедом в испанском духе. Мне даже текст на завтра зубрить не надо было: все мои реплики в эпизодах 624 и 625 ограничивались разнообразными хрипами и стонами. Господи, как хорошо будет вернуться домой!
Ужинать мы отправились в небольшой обеденный зал, такой же негостеприимный, как бар. Я очутился между Саймоном и девушкой с наручниками, в дальней трети длинного стола, за которым мы рассаживались как попало. Всего нас было человек двадцать пять - в основном техперсонал, за исключением меня и еще одного актера, игравшего мексиканского крестьянина, который должен был прийти мне на помощь. Съемочная группа была урезана до минимума, и наше пребывание здесь должно было быть как можно короче. Дирекция вообще собиралась снимать сцены в пустыне в Пайнвуде или по крайней мере в каком-нибудь засушливом уголке Англии. Но прежний режиссер настоял, чтобы на экране появилась настоящая жара. Упокой, господи, его душу.
На дальнем конце стола одно место пустовало. Ивена не было.
- Пошел звонить, - сказала ассистентка. - Он, по-моему, висит на телефоне с тех самых пор, как мы вернулись.
Я кивнул. Ивен почти каждый вечер разговаривал с продюсером, хотя обычно недолго. Видимо, возникли какие-то проблемы.
- Как хорошо будет вернуться домой! - вздохнула девушка. Для нее это была первая работа на местности. Она так мечтала об этой поездке - и разочаровалась. Жарища, скукота и никаких развлечений. Джил - ее на самом деле звали Джил, но Ивен с самого начала звал ее Наручники, и теперь это прозвище прилипло к ней намертво - задумчиво покосилась на меня и спросила: - А вы как думаете?
- Да, - ответил я ровным тоном.
Конрад, сидевший напротив, громко хмыкнул:
- Наручники, дорогуша, это нечестно! Имейте в виду, если вы станете его подзуживать, ваша ставка будет объявлена недействительной.
- Я не подзуживаю! - обиженно ответила девушка.
- Вы недалеки от этого.
- И сколько же народу участвует в пари? - саркастически спросил я.
- Все, кроме Ивена, - весело признался Конрад. - Ставки растут!
- И многие потеряли свои деньги?
Конрад хихикнул.
- Большинство, дорогуша! Сегодня днем.
- А вы?
Конрад прищурился и склонил голову набок.
- Видите ли, он не может ответить на ваш вопрос, - объяснила Джил. - Это тоже против правил.
Но это был уже четвертый фильм, над которым я работал вместе с Конрадом, так что, можно считать, он мне все сказал.
Ивен наконец пришел. Решительно направился к своему стулу, сел и принялся деловито хлебать черепаховый суп. Решительный и сосредоточенный, он не отрывал глаз от тарелки и либо не слышал, либо не желал слышать общих фраз Терри, осторожно пытавшегося завязать беседу.
Я задумчиво смотрел на Ивена. Сорокалетний, жилистый, среднего роста, агрессивно-энергичный. Непокорные черные курчавые волосы, лицо, на котором, казалось, каждая мышца исполнена решимости, яростные и горячие карие глаза. В тот вечер его глаза смотрели в никуда, словно Ивен прокручивал в голове какое-то кино. Бурная мыслительная деятельность отражалась в напряжении всех его мускулов. Ивен судорожно стискивал ложку и сидел прямо, точно аршин проглотил.
Не нравилась мне его вечная напряженность. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Она всегда пробуждала во мне иррациональное желание поступить наперекор тому, на чем он так настаивает, даже если его идеи были вполне разумны. А сегодня он явно был на взводе, и во мне пробудилась антипатия равной силы.
Ивен быстро расправился с паэльей, которую подали следом за супом, и решительно отодвинул пустую тарелку.
- Итак… - начал он.
Все умолкли, готовые слушать. Ивен всегда говорил громко, голосом, звенящим от внутренней энергии. Невозможно было находиться в одной комнате с ним и не слушать его.
- Как вам известно, фильм, который мы снимаем, называется «Человек в машине».
Да, это нам известно.
- И, как вам известно, машина фигурирует почти в половине уже отснятых эпизодов.
Это мы тоже знали, и куда лучше его, поскольку участвовали в съемках с самого начала.
- Так вот… - Ивен сделал паузу и оглядел стол, привлекая общее внимание. - Я поговорил с продюсером - он согласен… Я хочу перенести акценты. Изменить все впечатление от фильма. Теперь в нем будет не одна ретроспекция, а несколько. Они станут перемежаться эпизодами в пустыне, и каждый такой эпизод должен будет создавать впечатление, что дни идут и герой теряет силы. Спасение не придет. Так что, Стивен, - он посмотрел на второго актера, - боюсь, это означает, что ваша роль выпадает вообще. Но, разумеется, обещанный гонорар вам все равно выплатят.
Он снова обратился ко всей съемочной группе:
- Те миленькие сценки воссоединения с девушкой, которые снимались в Пайнвуде, мы выкинем. Фильм завершится кадрами, противоположными тем, что идут вначале. То есть сперва машина крупным планом с вертолета, потом она постепенно удаляется и наконец становится лишь точкой на равнине. В самом конце появится крестьянин, который идет по гребню холма, ведя под уздцы осла. И каждый зритель сможет сам для себя решить, спасет крестьянин героя или пройдет мимо, не заметив его.
Ивен прокашлялся. В зале царило молчание. Все внимательно слушали.
- Конечно, это означает, что нам придется гораздо дольше проработать здесь, на местности. По моим расчетам, мы пробудем тут еще около двух недель, может быть, больше, поскольку придется сделать гораздо больше эпизодов с Линком в машине.
Кто-то застонал. Ивен яростно глянул в ту сторону. Недовольный немедленно заткнулся. Высказаться вслух решился один только Конрад.
Нора Сакавич
- Хорошо, что я буду за камерой, а не перед ней! - лениво заметил он. - Линк уже вымотался.
Я ковырял вилкой два последних куска курятины, не видя тарелки. Конрад смотрел на меня в упор - я чувствовал его взгляд. И не только его. Все уставились на меня. Мое актерское мастерство заставило их дождаться, пока я прожевал еще один кусок, запил его глотком вина и наконец посмотрел на Ивена.
Элизиум
- Хорошо, - сказал я.
По группе пробежал легкий ропот. Я осознал, что они все сидели, затаив дыхание, и ждали скандала века. Но если оставить в стороне мои собственные чувства, следовало признать, что с точки зрения киноискусства Ивен прав. Он был бесчеловечен, но его профессиональному инстинкту я доверял. А ради того, чтобы снять хороший фильм, я готов был пойти ка многое.
Посвящается Адриану, который не остался в стороне, когда начались кошмары
Мое согласие изумило и в то же время подстегнуло режиссера. Видения хлынули из него таким мощным потоком, что он едва успевал облекать их в слова.
ELYSIUM
- Там должны быть рыдания… потрескавшаяся кожа… солнечные ожоги… жуткая жажда… мускулы и связки, дрожащие от напряжения, точно скрипичные струны, руки, скрюченные от бесплодных усилий… муки отчаяния… и ужасающая, давящая, оглушительная тишина… А ближе к концу - постепенное разрушение человеческой психики, так что, даже если его спасут, он никогда уже не будет прежним… И каждый, кто увидит этот фильм, уйдет измученным, выжатым как лимон и унесет в душе образы, которые он запомнит навсегда!
by Nora Sakavic
На физиономиях операторов было написано: «Все это мы уже слышали». Девушка-гримерша делалась все задумчивее. Похоже, один только я представлял, как все это будет выглядеть изнутри. Меня пробрала дрожь, как будто мне предстояло умирать по-настоящему, а не просто делать вид. Как глупо! Я встряхнулся, отмахиваясь от иллюзии, что все это относится ко мне лично. Чтобы хорошо сыграть, надо именно играть, а не жить в картине.
Ивен сделал паузу и уставился на меня, ожидая ответа. Если я не хочу, чтобы он подмял меня под себя, пора предложить что-то свое…
- Крики, - спокойно заметил я.
Книга издана с согласия автора.
- То есть?
- Крики, - повторил я. - Поначалу он будет кричать. Звать на помощь. Кричать от ярости, от голода, от страха. Орать во всю глотку.
Перевела с английского Мария Шмидт
Глаза Ивена расширились. Он понял, что я прав.
- Да… - сказал он и глубоко вздохнул, точно в трансе. - Да!
Огонь, пылавший у него в мозгу, поутих и перешел в более продуктивный жар, не мешающий трезвым расчетам.
Text copyright © Nora Sakavic, 2019
- Вы это сыграете? - спросил он.
© Мария Шмидт, перевод на русский язык, 2022
© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2022
Я понимал, что он спрашивает вовсе не о том, согласен ли я кое-как отыграть положенные эпизоды, а о том, вложу ли я в них душу. Законный вопрос - после всего, что было сегодня. «Сыграю!» - подумал я. Я постараюсь сделать этот фильм шедевром. Но ответил я небрежно:
Cover art © by Kiia Kanerva
- Зритель обрыдается.
Глава 1
Ивен скривился. Ничего, ему полезно. Прочие расслабились и снова вернулись к беседе. И все же некое скрытое возбуждение осталось. Это был лучший вечер со времени нашего приезда сюда.
– Эви, во дворе пожар.
Я поднимаю взгляд и вижу Каспер, которая тайком пробралась ко мне в ванную и сидит на раковине. Ничуть не смущаясь собственной наглости, она выжидательно сверлит меня взглядом, пока я наконец не отвечаю:
Мы провели в пустыне еще две недели. Работенка была та еще, но зато прилизанный боевичок в конце концов превратился в событие. Фильм понравился даже критикам.
– Бывает.
– Твои волки недовольны, – сообщает Каспер, будто мои волки хоть когда-то хоть чем-то бывают довольны. – Они уже целый час под дверью бродят.
Все четырнадцать дней я был безукоризненно сдержан. Конрад угадал верно - и сорвал банк.
– Чушь, – отрезаю я. В том, что мой недружелюбный приветственный комитет на такое способен, я не сомневаюсь – просто знаю, что просидела в ванной куда меньше часа. После смерти Каспер утратила чувство времени и с каждым днем все больше забывает, что это такое. Она еще пытается с этим бороться, потому что умерла не так давно и пресловутая «вечность» до сих пор ее пугает, но в конце концов Каспер уступит неизбежному. И, надеюсь, покинет Элизиум прежде, чем это произойдет. – Вели им проваливать.
Каспер испепеляюще смотрит на меня.
– Ты же прекрасно знаешь, что они меня не видят.
– Но почувствуют, если ты вцепишься пальцами им в хребты. Можно мне теперь помыться спокойно?
Она наклоняется ближе и проводит бледной рукой по моей темной коже.
– Можно, конечно.
ГЛАВА 2
– Без посторонних глаз, если это не очевидно.
– Ханжа, – фыркает Каспер, но с раковины слезает. – Ладно, пойду тогда посмотрю, как спит Александра.
– Она не спит, – замечаю я, но Каспер уже ускользает сквозь стену в соседнюю спальню.
Когда я вернулся, августовская Англия показалась мне удивительно зеленой и прохладной. Я забрал в Хитроу свою машину, «БМВ» серийного выпуска, темно-синюю, с обыкновенным случайным номером, и поехал на запад, в Беркшир, чувствуя себя свободным, как ветер.
Я включаю воду, решив, что увещевать Каспер бесполезно, но ее предостережение не выходит у меня из головы. Разумеется, во дворе пожар. С самого моего прибытия он происходит каждый год третьего февраля.
«С моего прибытия». Злосчастные слова ядом разъедают мне горло и обжигают язык, но этот яд мне хорошо знаком. В шкафчике, где должен лежать ополаскиватель для рта, стоит бутылка «Джека», и я беру ее с собой в душ.
Четыре часа дня.
Все стены в Элизиуме звуконепроницаемые – и слава богу, учитывая, чем питаются некоторые местные жильцы, – так что никто не слышит, как я фальшиво пою «С днем рожденья». После каждой строчки отхлебываю по глотку «Джека» – отчасти в качестве тоста, а отчасти – чтобы выжечь ком, который застрял в горле. После пятнадцати с лишним лет работы в баре я так легко не пьянею, но и этого хватает, чтобы смягчить жар, который раздирает мне грудь. Затем я иду одеваться и по пути ставлю бутылку на место.
Я еду домой.
Обычно на работу я хожу в джинсах и самой чистой на вид рубашке, но на этот раз пытаюсь нарядиться чуть достойней. В короткой юбке будет холодно, но она мне идет и даже слегка ободряет, а мне сегодня это совсем не повредит. Я наношу на ноги лосьон, излишки втираю в предплечья и по дороге к выходу беру из шкафа пару сандалий.
Я обнаружил, что все время беспричинно улыбаюсь. Как пацан на каникулах. Летний вечер, и я еду домой.
Каспер не обманула: Мэрилин и Хоган в самом деле ждут меня в коридоре. В волчьем обличье они наверняка бы щетинились, но даже в человеческой форме эти двое ухитряются сохранять точно тот же свирепо-встревоженный вид. Я едва удостаиваю их взглядом, направляясь к лестнице, и Мэрилин преграждает мне путь.
– Во дворе пожар, – говорит она.
Дом был средних размеров, наполовину старый, наполовину новый, выстроенный на пологом склоне холма рядом с деревней в верховьях Темзы. Из дома открывался вид на реку и на закат. К дому вела дорожка без указателя. Большинство гостей проезжали мимо, не заметив ее.
– Ну да. – Я напоминаю себе, что в прошлом году Мэрилин здесь еще не было, но мой ответ все равно звучит едко, словно это само собой разумеется. Мэрилин смотрит на меня, будто ждет подробностей – например, нормальных объяснений, – но мне сейчас не до того. Я жестом велю ей уйти с дороги, зная по опыту, что сама сдвинуть Мэрилин с места не смогу. Она крохотная, но весит целую тонну. Возможно, потому что, помимо человеческого, у нее есть еще одно тело. – Соседи ничего не заметят, и дом от пожара не сгорит. Просто не обращай внимания, к полуночи все погаснет.
Поперек дорожки валялся велосипед. На клумбе, наполовину заросшей сорняками, - лопатка и пара тяпок. Я остановил машину у гаража, глянул на запертый парадный вход и пошел на зады.
– Но ты должна…
– …через пятнадцать минут быть на работе, – перебиваю ее я. – Я скажу Фалькору и Смергу присмотреть за двором. Ты довольна?
Я увидел всех четверых прежде, чем они заметили меня. Словно в окошко. Двое мальчишек играли в бассейне черно-белым пляжным мячом. Рядом с бассейном стоял немного выгоревший зонт, и под ним на надувном матрасе лежала девчушка. На солнышке сидела на коврике, обняв колени, молодая женщина с коротко подстриженными волосами.
Мэрилин скалится на меня. От тревоги ее подбородок принимает звериные очертания. Мне становится слегка не по себе при виде того, как странно и неестественно выглядит ее рот, но я слишком долго прожила в Элизиуме, чтобы показывать страх. Я главная хозяйка этого сверхъестественного пристанища и по совместительству его стержень, а потому тронуть меня даже пальцем здесь никто не может, но вот всячески портить мне жизнь все имеют полное право. Чтобы выжить в Элизиуме, мне, как единственному человеку, приходится постоянно притворяться, что главное чудовище тут я, и за годы я научилась делать это мастерски. Я медленно и плавно поднимаю руку, а затем указываю на пол.
– К ноге.
Один из мальчишек поднял голову и увидел на другом конце лужайки меня.
- Эй, глядите! - крикнул он. - Папа вернулся! И окунул брата.
Я с огромным трудом сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть, когда Мэрилин щелкает зубами, метя мне в горло. К счастью, меня отвлекает резкий голос Хогана:
– Сара.
Я, улыбаясь, направился к ним. Чарли отлепила зад от коврика и неторопливо пошла мне навстречу.
Уже несколько месяцев я не слышала настоящего имени Мэрилин. Всем жильцам в день прибытия я даю прозвище и упорно не признаю, что прежде у каждого из них была иная личность. Эта привычка у меня с детства: я всегда любила придумывать людям другие имена. Моя мать говорила, что таким образом я стремилась взять все в свои руки. Теперь же это просто способ держать моих жильцов, нередко очень жутких, на коротком поводке. Даже девушка-призрак по имени Каспер не смогла избежать этой участи.
- Привет, - сказала она. - Осторожно, я вся в масле. Она подставила губы для поцелуя и коснулась моего лица
Мэрилин, названная в честь Мэрилин Монро за стильный внешний вид, с яростью смотрит на Хогана. Потом она еще поймет, почему он ее не поддержал, но сейчас Мэрилин зла на него так же, как на меня. Мне, впрочем, совершенно без разницы, потому что теперь нас двое против одного, и Мэрилин без дальнейших споров отступает в сторону. Я оставляю их разбираться друг с другом и иду вниз вызывать такси. В иное время я бы доехала до работы на велосипеде, но горький опыт подсказывает, что мини-юбки и велосипеды – вещи несовместимые.
внутренней частью запястья.
«Сглаз» находится в паре улиц от центра Огасты, штат Джорджия. Это довольно дешевый кабак, но все же он успел стать для меня домом в той же мере, что и Элизиум. Когда я пыталась пережить жестокое предательство мужа, «Сглаз» стал не первым баром, куда я забрела, но первым, где никто не додумался потребовать у меня документы.
- Господи, что ты с собой сотворил? Худюший, как щепка!
Больше полугода я сидела за стойкой в углу и рыдала, пока Даллас не сказал, что я могу оплатить свой заоблачный счет, если отработаю пару смен. И тут же отправил меня на кухню, едва узнал, как мало мне лет. Не такой карьеры я для себя ждала, но, в общем-то, и присматривать за чудовищами Элизиума я тоже никогда не мечтала.
- В Испании было жарко, - сказал я.
На двери бара висит истрепанная за годы табличка: «3 февраля мы будем закрыты на ремонт». Я касаюсь таблички ладонью и одними губами благодарю Далласа за то, что он до сих пор помнит о моем горе. Уж не знаю, по доброте ли душевной или ради лишнего ежегодного выходного, но, если честно, мне плевать.
Я захожу и вижу у стены доску с объявлением: «Закрыто. Пожалуйста, приходите завтра». Доску я ставлю на тротуар прямо у входа, но дверь не запираю, а вместо этого иду готовить стойку к работе.
Мы вместе подошли к бассейну. Я сорвал с себя галстук и скинул рубашку.
Ночь будет тихая, потому что только самые давние наши завсегдатаи знают, что мы сегодня не совсем закрыты, и менее половины из них решат, что сегодняшняя распродажа «Все за четверть цены» стоит того, чтобы заявляться на мой личный праздник жалости к себе. Я беру из подсобки кассу, достаю мелочь и бросаю несколько монет в музыкальный автомат в углу.
- А ты не сильно загорел.
Порядковый номер песни Sunday Morning я знаю наизусть и поэтому жму кнопку снова и снова до тех пор, пока автомат не заявляет, что мелочь у меня кончилась. Как и всегда, первые ноты пронзают мне сердце насквозь, и я просто стою у автомата несколько секунд, слушая, как скрипка и фортепиано поют пустому бару печальный дуэт. До сих пор не понимаю, почему выбрала свадебной песней такую скорбную мелодию. Может быть, отчасти я уже тогда чувствовала, что меня ждет, и пыталась предостеречь об этом себя саму.
- Да, не очень… Я большую часть времени просидел в машине.
Под гнетом этих безрадостных мыслей я возвращаюсь обратно за стойку и наливаю в большой стакан виски со стеллажа. Пары глотков хватает, чтобы потушить полыхающий в душе огонь, и я продолжаю наводить порядок в баре. Управляюсь я быстро и почти успеваю закончить к тому времени, как в зал, неся с собой морозный ветер, заходят офицеры Родригес и Майлс.
- Ну что, все нормально? Я сделал гримасу:
Майлс придерживает дверь ботинком, чтобы вернуть на место объявление у входа, но Родригес его не ждет. Он огибает пустые столики, подходит к бару и вручает мне четвертак в обмен на стопку. Я уже достаточно выпила, поэтому без особых усилий улыбаюсь и несу монету к автомату. Когда я возвращаюсь, Родригес снова производит ровно тот же обмен и заодно дает мне еще четвертак, чтобы я могла выпить вместе с ними.
- Время покажет… Как ребята?
Мы молча поднимаем тост за мою дочь и одновременно опрокидываем шоты. В качестве аванса за остальные напитки первые посетители суют мне еще мелочи, и я ставлю перед ними бутылку. Они берут стаканы и уходят за маленький столик в углу, а я снова несу деньги в жертву автомату. «А‑26» – я жму кнопку вновь и вновь, пока не начинает ныть палец. Sunday Morning, Sunday Morning, Sunday Morning.
- Прекрасно.
Уже несколько лет никто из наших завсегдатаев не спрашивал, как я потеряла Сиару. Бетти говорит, что самая популярная версия – автомобильная авария, потому что я призналась, что в один день лишилась и новорожденной дочери, и мужа. Бетти поделилась этой сплетней в надежде, что я расскажу, как все было на самом деле, но мне до сих пор тяжело говорить и о предательстве Адама, и о смерти Сиары, и о нечестивом союзе, в который я вступила с лей-линией штата Джорджия после всего этого. Мои клиенты все равно не верят в колдовство, а Бетти мучения смертных считает своего рода мимолетной забавой. Даже обидно, что в ней есть эта безжалостная жилка. Из всех моих жильцов только Бетти мне более-менее приятна, и из всех моих знакомых она лучше прочих смогла бы понять, как сильно я ненавижу Элизиум.
Меня не было целый месяц. А можно подумать, что я уехал вчера. Папа вернулся домой с работы…
Элизиумом я зову дом, которым заправляю, но вообще-то изначально так назывались врата Огасты. Вся Земля пронизана лей-линиями, к которым могут подсоединяться члены сверхъестественного Общества и магические люди, а там, где энергии достаточно много и она просачивается из земли, можно найти врата. По сути, это портал, соединяющий разные точки планеты. Общество использует такие порталы, чтобы безопасно перемещаться по миру, скрываясь от глаз смертных, которые с каждым днем становятся все любопытней. У этой сети есть свои пределы, поскольку порталов известно всего сорок девять и Элизиум уже почти что не считается одним из них, но пока Общество следует правилам секретности GLOBE, вариантов получше у них все равно нет.
Питер лег пузом на край бассейна, выполз на берег и зашлепал ко мне.
Запрещено пользоваться порталами только вампирам, потому что между ними и Хранителями врат тлеет очень давняя вражда. Ходят слухи, что двадцать лет назад они развязали тотальную войну за лей-линии, но подробностей я не знаю. Когда я была маленькой, мама ни разу об этом не рассказывала, и мне хватало ума не спрашивать ничего у единственного мужчины на свете, который мог мне все объяснить.
- Чего ты нам привез? - осведомился он.
Честно говоря, мне глубоко по барабану, в чем там было дело. Куда интересней вышел исход: вампиры проиграли, Хранители снова взяли власть в свои руки, но Элизиум все равно предоставил убежище Бетти. Это было запрещено, но он создал для нее комнату прямо рядом с моей – даже прежде, чем я вообще поняла, кто Бетти такая. Хранители целую неделю пытались оспорить это, но Элизиум не пожелал приносить Бетти в жертву. В первый и единственный раз Хранители не смогли настоять на своем. Теперь им даже нельзя находиться в одной комнате с Бетти – именно по этой причине она, в общем-то, и пришлась мне по вкусу. У этого соглашения обнаружился единственный недостаток: теперь Бетти застряла здесь, совсем как я. Хранители ждут, пока она выйдет и останется без защиты Элизиума, чтобы прикончить ее на месте.
Из темной пучины мыслей меня выдергивает звон дверного колокольчика. Очередная парочка копов явилась выпить, и это неудивительно. Большинство наших завсегдатаев – пожарные или полицейские, потому что Даллас балует их скидками. Его отец был инспектором дорожно-патрульной службы, поэтому, когда Даллас наконец открыл свой бар, он постарался завоевать расположение местных стражей порядка как можно скорее. Для чернокожего парня на Юге это мудрый шаг, но вот мне еще несколько лет рядом с ними было неуютно. По правилам дома мои чудовища не могут меня тронуть, но вот простые смертные ничуть не обязаны следовать законам Общества.
- Питер! Я же тебе говорила… - в отчаянии сказала Чарли. - Будешь попрошайничать, вообще ничего не получишь!
К закату в «Сглаз» заходят еще только шестеро посетителей, и я понимаю, что уже совсем стемнело, когда в баре наконец появляется Бетти. Бетти – а на деле та самая Александра, нынешний предмет бестелесных воздыханий Каспер – одета даже менее скромно, чем я, и все взгляды в комнате тут же обращаются к ее бесконечным ногам. Я подумываю сказать ей, что на улице плюс пять, но Бетти не волнуют такие мелочи, как холод. Она ведь уже пару столетий как мертва. «Тепло» для нее теперь не более чем слово, даже не воспоминание – так давно оно позабыто.
- На этот раз - почти ничего, - сказал я. - Мы были за много миль от всех приличных магазинов. Кстати, убери-ка свой велосипед с дорожки.
Мановением длинных пальцев с еще более длинными ногтями Бетти призывает меня выйти из-за стойки и оценивающе осматривает мой наряд.
- Ну во-от! - протянул Питер. - Не успел приехать, уже ругаешься!
– Ты что-то пополнела. Тебе стоит прикупить юбку побольше.
– А тебе – выпить чашечку ароматного и бодрящего «Тебя не спрашивали», – парирую я. Бетти лениво усмехается. Я понимаю, что моя отповедь ее не слишком впечатлила, и красноречиво показываю Бетти оба средних пальца. – Каспер, кстати, говорит, что ты сегодня прекрасно выглядишь. И еще – что ты храпишь.
Он пошел за дом, всем своим видом выражая протест. Чарли рассмеялась:
Этого хватает, чтобы улыбочка Бетти растаяла. Не знаю, откуда у живых мертвецов столько предубеждений насчет мертвецов обыкновенных, но приятно знать, что даже вампира может пробрать нервная дрожь.
- Я так рада, что ты вернулся!
– Сколько раз тебя просить не пускать своего призрака ко мне в комнату?
- Я тоже.
– Она не мой личный призрак, – напоминаю я Бетти. – И ходит куда вздумается.
- Пап, смотри! Смотри, чего я умею, пап!
– За тобой хвостом, – возражает та. – Как и все ей подобные.
Я послушно посмотрел, как Крис перекувырнулся вокруг мяча и вынырнул с торжествующей улыбкой, протирая глаза и ожидая похвалы.
Это, в общем-то, правда, так что мне остается только пожать плечами. От матери я не унаследовала никаких умений, кроме способности видеть мертвых. В Орландо это было делом обычным, но здесь, в Огасте, кроме меня, подлинных медиумов только штуки три, причем с лей-линией связана лишь я. Каспер говорит, что я мерцаю как яркая вывеска. Тогда ясно, почему за последние шестнадцать лет каждый призрак в округе хоть раз да посещал меня. А еще Каспер говорит, что неисправные врата очень ее нервируют – хотя у нее и нервов-то больше нет. Вероятно, поэтому только она из всех призраков осталась со мной. Элизиум пугает Каспер, но и манит ее, поэтому она не желает уходить, пока не выяснит, почему ее к нему так влечет.
- Здорово! - сказал я.
Бетти снова жестом прогоняет меня с рабочего места, и я беру бутылку и обхожу стойку с другой стороны. С сегодняшней скудной толпой Бетти справится без моей помощи, так что я могу спокойно топить свои печали в спиртном, сидя на барном табурете, на котором когда-то подумывала вырезать свое имя.
Стоит мне усесться, как в бар заходит Джуд Пантини – как всегда, ожидаемо. Я одариваю Бетти выразительным взглядом, но если она и замечает это, то виду не подает. Бетти приветствует Джуда улыбкой, которую все посетители обычно пытаются выманить из нее чаевыми. Когда Джуд устраивается за стойкой в трех сиденьях от меня, напиток для него уже готов. Я знаю, что это безалкогольный рутбир, потому что Джуд нынче приходит в «Сглаз» исключительно пофлиртовать с Бетти. Она на удивление к нему добра, ведь с тех самых пор, как Бетти узнала, что Джуд ходит на местные собрания анонимных алкоголиков, она ни разу не попыталась подмешать ему что-нибудь в газировку или уговорить его выпить чего покрепче.
- Смотри еще, пап!
Мне хотелось бы спросить у Бетти, есть ли ей дело до Джуда, но лучше, наверное, не знать. Главное – она не трогает его запястья. Во всех страшилках обычно рассказывают, как вампиры впиваются людям в шею, но в наше время, судя по всему, в моде запястья. Бетти говорит, что так проще выдать смерть за суицид. Впрочем, никто из местных бы не поверил, что Джуд способен покончить с собой. Он сын шерифа, убежденный баптист, и друзей у него навалом. Надеюсь, Бетти вспомнит об этом, когда соблазн неизбежно возьмет верх.
- Погоди минутку.
Бетти передает Джуду стакан, и я вижу, как соприкасаются их пальцы, вижу, как Бетти наклоняется ближе и шепчет что-то Джуду на ухо, как она выглядит не просто оживленной, но даже почти живой, и в эти короткие мгновения я почти ненавижу их обоих за то, что с виду они так счастливы. Я допиваю виски, тщетно стремясь выжечь боль из груди, и чувствую, как мой желудок протестующе содрогается.
Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз ела. Обычно Даллас во время смены носит мне тарелки, но сегодня кухня у нас закрыта. В холодильнике, однако, полно еды, поэтому я встаю и, слегка шатаясь, иду в подсобку. Открываю дверь плечом, направляюсь к холодильнику и вдумчиво изучаю его содержимое. Сырный тост мне съесть очень хочется, но вот сковороду после него мыть – нет. С вероятностью в пятьдесят на пятьдесят мне удастся подкупить Бетти и уговорить ее прибраться после меня, так что я тянусь за маслом.
Но едва успеваю его коснуться, как вдруг не столько слышу, сколько чувствую глухой удар. На испуг у меня есть всего секунда: за ударом следует волна жара, такого яростного, что он грозит вскипятить мне кровь и расплавить плоть. В ушах так гудит, что я даже не слышу собственный крик.
Мы с Чарли подошли к зонтику посмотреть на дочь. Пятилетняя девочка с каштановыми волосами, хорошенькая… Я присел рядом с матрасом и пощекотал ей животик. Она хихикнула и широко улыбнулась.
Я чувствую, что вот-вот лопну, как перезрелый плод. Жизнь стремительно ускользает прочь, покидая мое тело. За пеленой боли – далеко-далеко, в тысяче миль – я чувствую, как вцепляюсь руками в пол, как мне в предплечья впиваются острые ногти, как женский голос пытается воззвать ко мне, оттащить от самого края. Но колдовство Бетти никогда на меня не действовало, и я могу лишь нестись волной навстречу мучительной смерти.
- Как она?
Все проходит так же быстро, как и началось. Остается лишь воспоминание – болезненное, как гематома на все тело. Я задыхаюсь, кашляю и пытаюсь перевернуться набок. Бетти отпускает меня, и я беспомощно плюхаюсь на живот. К щекам приливает жар, и я провожу рукой по лицу. Ожидая увидеть на пальцах кровь, я вижу, что скользкая влага, которую я ощущаю, – всего лишь слезы. Прерывисто дыша, я крепко сжимаю кулаки.
- Как обычно.
– Эвелин, – Бетти чеканит каждый слог. – Ты с на- ми?
- Взять ее искупаться?
Она намеренно подчеркивает это «с нами», но мне не так-то легко поднять голову и посмотреть, что происходит у нее за спиной. Посетители вошли следом за Бетти в подсобку, надеясь чем-нибудь помочь, и теперь стоят вокруг, бледные и изумленные. Бетти сидит на корточках рядом и сверлит меня напряженным взглядом, поджав губы. Я смотрю на нее в ответ. Не знаю, что Бетти видит у меня на лице, но она кивает и переводит взгляд на остальных – на каждого из посетителей по очереди.
- Мы с ней уже купались утром… но ей очень нравится купаться. Так что, пожалуй, лишний раз не повредит.
– Спасибо, у нас все в порядке, – говорит она, и хотя колдовство Бетти на меня не действует, я все равно слышу его в ее уверенном голосе. – Я выйду через минутку. Всем бесплатная доливка, я угощаю.
Чарли присела на корточки.
Все уходят, не задавая вопросов, – совсем как овцы, которым и в голову не придет ни о чем спрашивать волка, – и я знаю: если Бетти велит им забыть о произошедшем, они даже не вспомнят мой срыв. Она ждет, когда уйдет последний из них, затем берет меня под локоть и помогает сесть. Я приваливаюсь к стойке и пустым взглядом смотрю на Бетти. По спине бегут мурашки, и лишь отчасти это следствие недавней мучительной боли. Я закрываю холодильник, и моя рука безвольно опадает.
- Папа вернулся, маленькая! - сказала она.
– Элизиум, – говорю я. – Там что-то неладно. Я должна…
Для Либби, нашей младшей, слова почти ничего не значили. После десяти месяцев ее умственное развитие продвигалось черепашьим шагом. Трещина в черепе. Питер, которому тогда было пять лет, однажды взял ее из коляски, чтобы отнести в дом. Он хотел помочь. Чарли, которая как раз шла, чтобы забрать девочку, увидела, как Питер споткнулся и упал. И Либби ударилась головкой о каменную ступеньку террасы - это было еще на старой лондонской квартире. Ребенок был оглушен, но через пару часов доктора решили, что с ней все в порядке.
Я доблестно пытаюсь подняться, но ноги не желают повиноваться. Бетти беззвучно встает, а затем поднимает и меня. Кухня кружится перед глазами, и я чувствую, как все выпитое за вечер подступает к горлу. Я дважды сглатываю и предостерегающе сжимаю плечо Бетти. Она уже достаточно долго здесь проработала, чтобы догадаться, в чем дело, поэтому быстро отступает в сторону. Я жду, пока прилив рвоты закончится, и киваю.
Недели три спустя девочку вдруг начало тошнить, а потом она тяжело заболела. Доктора сказали, что у основания черепа образовалась крохотная трещинка, через которую проникла инфекция, и у девочки начался менингит. Но девочка выжила. Мы были так рады, что не обратили внимания на осторожные, завуалированные предупреждения врачей: «Не стоит удивляться, если развитие ребенка несколько задержится…» Еще бы не задержаться - она же столько проболела! Но ведь она скоро оправится, не правда ли? И мы отмахнулись от уклончивых намеков и незнакомого выражения «замедленное развитие».
Бетти ведет меня в зал, и по пути я задеваю бедром дверь кухни. Sunday Morning все еще льется из колонок, но из-за звона в ушах я едва слышу это.
В течение следующего года мы узнали, что это значит. И перед лицом этого чудовищного несчастья узнали многое и о самих себе. До этого наш брак медленно катился к распаду, сотрясаемый благополучием и успехом. Но горе постепенно сплотило нас снова. Мы наконец-то осознали, что действительно важно, а на что можно наплевать.
Мы оставили шумиху, прихлебателей, тусовки и перебрались в деревню. В конце концов, оба мы были родом оттуда. «Так лучше для детей», - говорили мы, чувствуя, что так будет лучше и для нас.
– Солнце, иди сюда, – говорит Бетти. На короткий миг мне кажется, что это она так посмеивается надо мной, но пару мгновений спустя рядом возникает Джуд. Он забирает меня из рук Бетти и поддерживает за плечи. – Она слегка перебрала и не взяла с собой велосипед. Ты не подвезешь ее домой?
Состояние Либби больше не вызывало у нас горя и ужаса. Это была просто часть жизни. Мы смирились с этим и приняли все как есть. Мальчики обращались с Либби добродушно, Чарли - с любовью, я - с нежностью. Девочка редко болела и казалась довольной жизнью. Могло быть гораздо хуже.
Научиться не обращать внимания на реакцию посторонних было куда труднее. Но за столько лет мы с Чарли привыкли не думать об этом. Ну и что, что Либби до сих пор не говорит, плохо ходит, пачкается, когда кушает, и не умеет себя вести? Она наша дочка, и все!
– Конечно, – отвечает Джуд, и по его тону ясно, что он даже луну для Бетти готов с неба достать, если она попросит его об этом таким голосом.
Джуд помогает мне добраться до дверей и выйти на улицу. Он приехал сюда прямо с работы, поэтому его патрульная машина припаркована совсем рядом. Я падаю на пассажирское сиденье и всю дорогу до Элизиума смотрю в окно.
Я зашел в дом, переоделся в плавки и взял Либби с собой в бассейн. Она потихоньку училась плавать и совсем не боялась воды. Я держал ее поперек туловища, и она весело бултыхалась, шлепала меня по лицу мокрыми ладошками, лепетала «папа», обвивала мою шею ручонками и висела на мне, как пиявочка.
Меня уже не в первый раз подвозит домой коп, и в частности Джуд, но сегодня завести светскую беседу он не пытается. И даже ничего не спрашивает про крики, ведь Бетти сказала, что все в порядке, и выводить меня на неприятный разговор в годовщину Джуд не хочет. Я благодарна ему за тишину, потому что сейчас мне слишком плохо и хороший собеседник из меня все равно не выйдет.
«Сглаз» находится у реки Саванна, и до дома оттуда ехать недалеко – пара миль к юго-западу по дороге и пара поворотов направо. Поскольку Джуду не впервой меня возить, он знает, как добраться до места. И даже знает, что, если предложит проводить меня до двери, я снова откажусь, но все равно предлагает.
Через некоторое время я передал девочку Чарли, чтобы она ее вытерла, и принялся играть с Питером и Крисом в нечто вроде водного поло. Минут через двадцать я пришел к выводу, что даже Ивен Пентлоу не столь зануден.
Я знаю, что он перед отъездом подождет, пока я войду в дом, поэтому по пути к крыльцу достаю ключи и не обращаю никакого внимания на своих так называемых стражей, которые восседают на постаментах по обе стороны от входа. Джуд их не видит, потому что в нем нет ни капли магии, но ко всяким необъяснимым явлениям внимание полиции лучше не привлекать.