Он стоял, развернувшись к окну. Смотрел на кампус колледжа Форт. Вдалеке он видел — воспринимали его красные линзы — здание, в котором проводил социологические исследования.

— Значит, мой мозг не пострадал? — спросил он.

Удивительно, каким спокойным он сейчас стал. Секунду назад ему хотелось кричать во всю мочь легких, которых у него больше не было. А теперь он испытывает апатию.

— Насколько я понимаю, нет, — сказал отец.

— Это прекрасно, — сказал Питер, сказала машина. — Это просто прекрасно.

— Питер, я хочу, чтобы ты понял: это была не моя идея.

Машина загудела. Голосовые шестеренки терлись друг о друга и поскрипывали, но не прозвучало ни слова. Красные глазки поблескивали, уставившись на кампус.

— Я обещал твоей матери, — сказал отец, — я был вынужден, Питер. Она билась в истерике. Она… у меня не было иного выхода.

— И к тому же это был чертовски интересный эксперимент, — произнес голос из машины, его сын.

Молчание.

— Питер Диафилд, — произнес Питер, сказали вертящиеся, позвякивающие шестеренки в железном горле, — Питер Диафилд восстал из мертвых!

Он развернулся, чтобы посмотреть на отца. Разумом он понимал, что живое сердце сейчас тяжело билось бы, но маленькие колесики вращались ровно. Руки не дрожали, а свисали, блестя полированными поверхностями, по бокам. У него не было сердца, чтобы биться. Не было дыхания, которое могло бы перехватить, потому что это было не живое тело, а машина.

— Вынь оттуда мой мозг, — сказал Питер.

Отец начал надевать жилет, он медленно застегивал пуговицы усталыми пальцами.

— Ты не можешь оставить меня в таком виде.

— Питер, я… я должен.

— Ради эксперимента?

— Ради твоей матери.

— Ты ненавидишь ее и ненавидишь меня!

Отец отрицательно покачал головой.

— Тогда я сам это сделаю, — сообщила машина.

Стальные руки поднялись.

— Ты не сможешь, — сказал отец. — Ты не сможешь причинить себе вред.

— Будь ты проклят!

Не последовало никакого безумного вопля. Знал ли отец, что в своем сознании Питер заходится криком? Звук его голоса был ровным. Он не мог выражать гнев. Могут ли тронуть чью-то душу механические реплики машины?

Ноги тяжело двигались. Позвякивающее тело приближалось к доктору Диафилду. Тот поднял глаза.

— А лишил ли ты меня способности убивать? — спросила машина.

Пожилой человек смотрел на стоящую перед ним машину. Машину, которая была его единственным сыном.

— Нет, — сказал он устало. — Ты можешь меня убить.

Машина, кажется, сдалась. Шестеренки, заставившие зубы сжиматься, раскрутились в обратную сторону.

— Эксперимент прошел успешно, — произнес безжизненный голос. — Ты превратил своего сына в машину.

Отец стоял перед ним, на его лице отражалась изможденность.

— Неужели? — спросил он.

Питер отошел от отца, позвякивая колесиками и не пытаясь больше говорить, и переместился к зеркалу на стене.

— Разве ты не хочешь увидеть мать? — спросил отец.

Питер ничего не ответил. Он остановился перед зеркалом, маленькие стеклянные глазки уставились на самих себя.

Ему хотелось вытащить мозг из металлической коробки и выбросить его.

Ни рта. Ни носа. Сверкающий красный глаз справа и сверкающий красный глаз слева.

Голова как ведро. Вся в крошечных заклепках, похожих на пупырышки на его новой металлической коже.

— И все это ты сделал только ради нее, — произнес он.

Он развернулся на отлично смазанных ногах. Красные глаза не отражали ненависти, какую он испытывал за ними.

— Лжец, — сказала машина. — Ты сделал это для себя, ради удовольствия поставить эксперимент.

Если бы только он мог броситься на отца. Если бы только мог бешено дробить, и раздирать в клочья, и кричать, пока крик не начнет эхом гулять по лаборатории.

Но как же он может? У него голос машины. Шепоток, шорох смазанных колесиков, вращающихся как в часовом механизме.

Его мозг работал и работал.

— Так ты думал, она будет счастлива? — спросил Питер. — Ты думал, она подбежит ко мне и обнимет меня. Думал, она поцелует мою теплую мягкую кожу. Думал, она посмотрит в мои голубые глаза и скажет, какой я красавчик…

— Питер, в этом нет никакого…

— Какой я теперь красавчик. Поцелует меня в губы.

Он надвигался на пожилого доктора на медлительных стальных ногах. В его глазах отражались флуоресцентные лампы маленькой лаборатории.

— Поцелует ли она меня в губы? — спрашивал Питер. — Ты же мне их не сделал?

Лицо отца стало пепельным. Руки у него тряслись.

— Ты сделал это для себя, — сказала машина. — Тебе никогда не было дела до нее… и до меня.

— Твоя мать ждет, — спокойно произнес отец, надевая пальто.

— Я не пойду.

— Питер, она ждет.

От этой мысли мозг Питера содрогнулся в отвращении. Он корчился и трепетал от боли в своем прочном металлическом каркасе. Мама, мама, как же я взгляну на тебя? После того, что я сделал. Хотя это и не мои глаза, как же я посмотрю на тебя теперь?

— Она не должна видеть меня таким, — настаивала машина.

— Она ждет тебя.

— Нет!

Не крик, а деликатное вращение колесиков.

— Она хочет видеть тебя, Питер.

Он снова ощутил свою беспомощность. Пойман в капкан. Опять. Мать ждет.

Ноги несли его. Отец открыл дверь, и он вышел к своей матери.

Она резко поднялась со скамьи, хватаясь одной рукой за горло, а другой сжимая темную кожаную сумочку. Глаза ее были прикованы к роботу. Краска сбежала с ее лица.

— Питер, — произнесла она. Получился слабый шепот.

Он посмотрел на нее. На ее седые волосы, нежную кожу, изящный рот и красивые глаза. Застывший образ, старое пальто, которое она носила столько лет, потому что требовала, чтобы на лишние деньги он покупал одежду для себя.

Он смотрел на свою мать, которая даже смерти не позволила забрать у нее сына.

— Мама, — сказала машина, забывшись на мгновение.

Потом он увидел, как перекосилось ее лицо. И вспомнил, что он такое.

Он стоял неподвижно, ее глаза обратились на отца, стоявшего рядом. И Питер увидел, что говорил этот взгляд.

Он говорил: «Почему так?»

Ему хотелось развернуться и убежать. Ему хотелось умереть. Когда он убивал себя, его отчаяние было тихим, отчаяние безнадежности. Оно не было похоже на эту взрывающую мозг муку, Его жизнь отлетела тихо и мирно. Сейчас ему хотелось уничтожить ее в одно мгновение, с яростью.

— Питер, — сказала она.

Однако не стала осыпать его поцелуями. Да и как бы у нее это получилось, мучил его разум. Разве кому-то придет в голову целовать доспехи?

Сколько она будет стоять так, глядя на него? Он ощущал, как бешенство вскипает в мозгу.

— Разве ты не довольна? — спросил он.

Но что-то внутри его дрогнуло, и эти слова потонули в механическом скрежете. Он увидел, как задрожали губы матери. Она снова посмотрела на отца. Потом еще раз на машину. Виновато.

— Как ты… себя чувствуешь, Питер?

Гулкого смеха не последовало, хотя его разум хотел, чтобы зазвучал гулкий смех. Вместо этого шестеренки заскрежетали, и он не услышал ничего, кроме скрипа сжатых зубов. Он видел, что мать пытается улыбнуться, но у нее не получилось, и на лице отразился болезненный ужас.

— Питер, — запричитала она.

— Я разберу его на части, — услышал он спешные слова отца. — Я его сломаю.

У Питера затеплилась надежда.

Но тут его мать перестала дрожать. Она вырвалась из объятий мужа.

— Нет, — сказала она, и Питер услышал в ее голосе твердую как гранит решимость, силу, с которой он был так хорошо знаком.

— Я сейчас же возьму себя в руки, — сказала она.

Она подошла прямо к нему, улыбаясь.

— Все в порядке, Питер, — сказала она.

— Я ведь красавчик, мама? — спросил он.

— Питер, ты…

— Разве ты не хочешь меня поцеловать, мамочка? — продолжала спрашивать машина.

Он видел, как дернулось ее горло. Увидел слезы у нее на щеках. Потом она подалась вперед. Он не мог ощутить прикосновения ее губ к холодной стали. Он только услышал его, негромкое чмоканье на металлической коже.

— Питер, — сказала она. — Прости нас за то, что мы сделали.

Все, что он был в состоянии подумать: «Разве машина может прощать?»

Они вывели его через черный ход Центра физико-биологических наук. Они постарались как можно быстрее усадить его в машину. Однако на середине пути Питер увидел, что все переворачивается вокруг него, боль пронзила его разум, когда он всей массой своего новенького тела грохнулся на цемент.

Мать ахнула и в испуге посмотрела на него сверху вниз.

Отец наклонился над ним, и Питер увидел, как его пальцы делают что-то с правой коленной чашечкой. Голос его звучал приглушенно:

— Что чувствует твой мозг?

Он не ответил. Он смотрел на темные деревья, какими была обсажена Одиннадцатая улица.

— Теперь можешь встать, — сказал отец.

— Нет.

— Питер, только не здесь.

— Я не буду вставать, — сказала машина.

— Питер, прошу тебя, — умоляла мать.

— Нет, я не могу, мама, не могу.

Он говорил, как полагается жуткому металлическому чудовищу.

— Питер, ты не можешь оставаться здесь.

Воспоминания обо всех прошедших годах захватили его. Он не станет подниматься.

— Пусть меня найдут здесь, — сказал он, — Может, меня разберут.

Отец обеспокоенно огляделся по сторонам. И вдруг Питер понял, что никто не знает о нем, кроме его родителей. Если его существование обнаружит ученый совет, отца накажут. Он понял, что эта мысль радует его.

Однако его движения, управляемые по толстым проводам, были слишком замедленными, он не мог помешать отцу прикоснуться к его груди и открыть маленькую дверцу на петлях.

Не успел он шевельнуть своей тяжелой рукой, как отец отключил механизм, и его рука тут же застыла, потому что связь между волей и механизмом оказалась разорвана.



Доктор Диафилд нажал на кнопку, и робот встал и тяжело заковылял к машине. Доктор шел за ним следом, его впалая грудь тяжело вздымалась. Его не оставляла мысль о том, какую ужасную ошибку он совершил, послушав жену. Почему он все время позволяет ей влиять на его решения?

Почему он позволял постоянно контролировать сына, пока тот был жив? Почему он позволил убедить себя вернуть сына обратно, когда тот предпринял последнюю отчаянную попытку освободиться?

Его сын-робот механически опустился на заднее сиденье. Доктор Диафилд сел в машину рядом с женой.

— Теперь он совершенен, — сказал он. — Теперь ты можешь водить его куда пожелаешь. Жаль, что он не был таким покладистым при жизни. Почти такой же послушный, почти так же похожий на машину. Но не совсем. Он не делал всего, что ты от него хотела.

Она смотрела на мужа с удивлением, оглянулась на робота, словно испугавшись, что тот может услышать. Это же разум ее сына. А он всегда говорил, что человек — это только его разум.

Прекрасный, чистый разум ее сына! Разум, который она постоянно защищала и оберегала от этого опасного мира. Он был ее жизнью. Она не ощущала вины за то, что вернула его назад. Если бы только он не был таким…

— Ты довольна, Рут? — спросил муж. — О, не переживай, он меня не слышит.

Однако он слышал. Он сидел там и слушал. Мозг Питера работал.

— Ты мне не ответила, — настаивал доктор Диафилд, заводя мотор.

— Я не хочу об этом говорить.

— Тебе придется об этом говорить, — сказал он. — Чего ты хочешь от него теперь? Раньше ты постоянно указывала ему, как жить.

— Прекрати, Джон.

— Нет, я больше не могу молчать, Рут. Наверное, я обезумел, что послушался тебя. Обезумел, что позволил заинтересовать себя таким… чудовищным проектом. Вернуть обратно твоего умершего сына.

— Разве это чудовищно, что я люблю сына и хочу, чтобы он был рядом со мной?

— Чудовищно, что ты отказываешь ему в исполнении его последнего земного желания! Умереть, освободиться от тебя и наконец ощутить покой.

— Освободиться от меня, от меня! — сердито воскликнула она. — Неужели я такой монстр?

— Нет, — ответил он тихо. — Но с моей помощью ты совершенно точно превратила в монстра нашего сына.

Она ничего не сказала. Питер видел, как ее губы вытянулись в тонкую ниточку.

— Что он будет делать теперь? — спросил ее муж. — Снова вести занятия? Преподавать социологию?

— Не знаю, — пробормотала она.

— Ну конечно, ты не знаешь. Все, что тебя волнует, — чтобы он был рядом с тобой.

Доктор Диафилд повернул за угол. Поехал по Университетскому проспекту.

— Я знаю, — продолжал он, — Мы будем использовать его в качестве пепельницы.

— Джон, прекрати!

Она подалась вперед, и Питер услышал, как она зарыдала. Он смотрел на мать красными глазами машины, внутри которой теперь жил.

— Неужели ты н-не мог сдел-лать его не таким… таким…

— Таким уродливым?

— Я…

— Рут, я говорил тебе, как он будет выглядеть. Ты пропустила мои слова мимо ушей. Все, о чем ты думала, — как снова запустить в него свои коготки.

— Я не думала, не думала так, — рыдала она.

— Разве ты отнеслась с уважением хотя бы к одному-единственному его желанию? — спрашивал ее муж. — Хоть раз? Когда он хотел писать, разве ты ему позволила? Нет. Ты подняла его на смех. Будь практичнее, милый, сказала ты ему. Идея прекрасная, но мы должны мыслить практично. Твой отец обеспечит тебе в колледже надежную позицию.

Она молча покачала головой.

— Когда он хотел переехать в Нью-Йорк, разве ты его отпустила? Когда он хотел жениться на Элизабет, ты ему разрешила?

Сердитые слова отца повисли в воздухе, а Питер смотрел на темный кампус справа. Он думал, мечтал о симпатичной темноволосой девушке со своего курса. Вспоминал тот день, когда она заговорила с ним. Об их прогулках, походах на концерты, нежных взволнованных поцелуях, робких, застенчивых ласках.

Если бы только он мог зарыдать, выплакать это.

Но машина не может плакать, у нее нет сердца, которое могло бы разорваться.

— Год за годом, — голос отца вернул его к действительности, — ты уже тогда превращала его в машину.

И разум Питера нарисовал длинную, выложенную через кампус овалом дорожку. Дорожку, по которой он столько лет ходил на занятия и с занятий, крепко зажав в руке портфель. Темно-серая шляпа на лысеющей голове, лысеющей в двадцать восемь лет! Тяжелое пальто зимой, серый твидовый костюм осенью и весной. Жатый льняной костюм в жаркие месяцы, когда шел летний семестр.

Ничего, кроме гнетущих дней, тянувшихся бесконечно.

Пока он сам не положил им конец.

— Он по-прежнему мой сын, — услышал он голос матери.

— Неужели? — насмешливо спросил отец.

— Его разум жив, а разум человека — все, что у него есть.

— А как же тело? — продолжал муж. — Как насчет его рук? Это же просто две клешни с крюками. Станешь ли ты держать его за руки, как раньше? Эти металлические руки с заклепками, позволишь ли ты ему раскинуть их и заключить тебя в объятия?

— Джон, прошу тебя…

— Что ты будешь с ним делать? Задвинешь его в чулан? Будешь прятать его, когда придут гости? Что ты станешь…

— Я не хочу об этом говорить!

— Тебе придется говорить об этом! А как насчет его лица? Будешь его целовать?

Она задрожала, и ее муж вдруг прижался к бордюру и резко затормозил. Он схватил ее за плечи и с силой развернул к себе.

— Посмотри на него! Ты сможешь целовать его металлическое лицо? Это — твой сын. Разве это — твой сын?

Она не могла поднять глаза. Это стало последним ударом по сознанию Питера. Он понял: она любила вовсе не его разум, не его личность, не его характер. Она обожала живого человека, то тело, которое она могла направлять, руки, которые она могла пожимать, реакции, которые она могла контролировать.

— Ты никогда не любила его, — говорил жестокие слова отец. — Ты им владела. Ты его уничтожила.

— Уничтожила! — простонала она в тоске.

После чего они оба в ужасе обернулись. Потому что машина сказала:

— Да. Уничтожила.

Отец смотрел на него во все глаза.

— Я думал… — произнес он едва слышно.

— И теперь я обрел форму того, чем был всегда, — сказал робот. — Прекрасно поддающаяся управлению машина.

Шестеренки в горле вертелись.

— Мама, отвези домой своего мальчика, — сказала машина.

Но доктор Диафилд уже развернул машину и ехал обратно в лабораторию.

Легион заговорщиков

_{© Перевод Е. Королевой}

А еще был человек, который непрерывно шмыгал носом.

Он садился в автобусе рядом с мистером Джаспером. Каждое утро он с кряхтением поднимался по ступенькам через переднюю дверь и, покачиваясь, двигался по проходу, чтобы шлепнуться на сиденье рядом с худосочным мистером Джаспером.

И — шмыг! — начинал он, внимательно изучая утреннюю газету, шмыг, шмыг!

Мистер Джаспер терпел. И не понимал, почему этот человек так упорно садится рядом с ним. Были ведь и другие свободные места, однако тот неизменно оседал неуклюжей тушей на соседнее место и хрюкал несколько километров пути и зимой и летом.

Вряд ли это простуда. Иногда по утрам в Лос-Анджелесе бывает зябко, это правда. Однако утренняя прохлада никак не могла вызвать подобного бесконечного шмыганья, словно весь организм этого типа поражен пневмонией.

И от этого мистер Джаспер выходил из себя.

Он предпринял несколько попыток выбраться из радиуса действия этого шмыганья. Прежде всего, он пересел на два ряда ближе к концу салона, чем обычно. Человек последовал за ним. Ясно, резюмировал едва ли не дымящийся от ярости мистер Джаспер, этот тип привык сидеть около меня и просто не заметил, что я сменил место.

На следующий день мистер Джаспер сел с другой стороны от прохода. Он раздраженно наблюдал, как толстяк, пошатываясь, бредет к нему. Потом все его внутренности напряглись, когда облаченная в твид туша плюхнулась рядом. С выражением крайнего омерзения на лице он уставился в окно.

Шмыг! — продолжил тип, ша-мыг! И вставные челюсти мистера Джаспера сомкнулись в фарфоровом бешенстве.

На следующий день он сел в самом конце салона. Человек сел рядом. Еще через день он сел сразу за водителем. Человек сел рядом. Мистер Джаспер просидел, чувствуя, как подходит к исходу терпение, пять с половиной километров. Наконец, взвинченный сверх всякой меры, он развернулся к толстяку.

— Почему вы меня преследуете? — Голос его жалобно дрожал.

Человек был застигнут посреди хрюка. Он уставился на мистера Джаспера, разинув рот, ничего не понимающими, коровьими глазами. Мистер Джаспер встал и прошел через весь автобус. Там он остановился, схватившись за верхний поручень, глаза его горели. Он вспоминал взгляд, каким посмотрел на него этот шмыгающий носом идиот. Господи, он глядел с таким негодованием, как будто бы это с мистером Джаспером что-то не так!

Что ж, по крайней мере, сейчас он далеко от этих хлюпающих ноздрей. Сжатые мышцы благодарно расслабились. Он с облегчением вздохнул.

После чего мальчишка, стоявший рядом с мистером Джаспером, двадцать три раза просвистел припев «Дикси»[11].

Мистер Джаспер торговал шейными платками.

Работа, связанная с нескончаемыми придирками клиентов, работа, гарантированно выводящая из себя любого, кроме самых уж непробиваемых личностей.

Он же относился к числу самых впечатлительных.

Ежедневно его одолевали раздражительность, беспокойство и женщины. Женщины, которые неторопливо прохаживались, примеряя шарфы из шерсти, хлопка или шелка, и уходили, так ничего и не купив. Женщины, которые атаковали его уязвимый разум вопросами и капризами и не оставляли при этом денег — лишь выведенного из равновесия мистера Джаспера, еще на шаг приблизившегося к неминуемому взрыву.

С очередной клиенткой у него в голове обнаруживался целый арсенал блистательных колкостей, каждая из которых была острее предыдущей. У мистера Джаспера попросту вскипали мозги от желания выпустить комментарии на свободу, позволить им пролиться кислотными потоками с языка и выплеснуться обжигающими струями прямо в лица этим женщинам.

Но неизменно поблизости маячил призрак администратора или заведующего отделом. Призрак проносился по его сознанию и властно отодвигал со своего пути жаждущий высказаться язык; от нерастраченной ненависти у мистера Джаспера напрягались даже кости.

А еще были женщины из магазинного кафетерия.

Они болтали во время еды и курили, вдувая облака никотина в его легкие в тот самый миг, когда он пытался влить ложку томатного супа в траченный язвой желудок. Пуф! — делали дамы и махали изящными ручками, чтобы прогнать дым.

Дым летел к мистеру Джасперу.

Глаза начинало щипать, и он отгонял дым обратно. Женщины снова гнали дым на него. Дым носился туда-сюда, пока в итоге не таял или же не получал подкрепления от новых, еще более сильных выхлопов. Пуф! И между взмахами рук, манипуляциями с ложкой и глотательными движениями мистера Джаспера мучили спазмы. Полный дубильной кислоты чай едва ли помогал потушить разгоравшийся в желудке пожар. Мистер Джаспер дрожащими пальцами отсчитывал сорок центов и возвращался к работе. Распадающийся на части человек.

Возвращался, чтобы остаток дня выслушивать жалобы и отвечать на вопросы, выполнять требования клиенток и подчиняться указаниям девчонки, которая стояла за прилавком вместе с ним и жевала резинку так, словно хотела, чтобы ее чавканье услышали народы Аравии. Это чавканье, щелканье и причмокивание заставляли внутренности мистера Джаспера содрогаться. Он замирал подобно обломкам каменной статуи и еле сдерживал рвущееся наружу шипение: «Прекрати сейчас же издавать эти мерзкие звуки!»

Жизнь полна причин для раздражения.

А еще были соседи. Люди, живущие сверху и по бокам. Целое общество, вездесущее братство, которое вечно обреталось в квартирах вокруг мистера Джаспера.

Они были объединены в союз, эти люди. В их поведении ощущалась закономерность, явственно различимое следование определенным правилам.

Их методы включали в себя: нарочито громко топать, постоянно переставлять мебель, ежедневно устраивать дикие вечеринки, куда пускают лишь тех, кто пришел в подбитых гвоздями ботинках и обязался ночь напролет плясать шотландский рил. Спорить по любому поводу во весь голос, слушать по радио исключительно народные и ковбойские песни, причем ручки громкости на приемниках должны быть неизменно повернуты до отказа. Содержать пары легких, замаскированные под младенцев от двух месяцев до года, которые каждое утро принимаются издавать звуки, больше всего похожие на жалобы пожарных сирен.

Нынешним заклятым врагом мистера Джаспера являлся Альберт Раденхаузен-младший, семи месяцев от роду, обладатель невероятно могучих легких, основное время работы которых приходилось на отрезок от четырех до пяти утра.

Мистер Джаспер перекатывался на спину в темноте двухкомнатной меблированной квартиры. Он поймал себя на том, что начинает заранее глядеть в потолок в ожидании крика. Дошло до того, что мозг выдергивал его из так необходимого ему сна ровно за десять секунд до четырех утра. Если Альберт Раденхаузен-младший решал подремать еще, мистеру Джасперу от этого было не легче. Он просто лежал и ждал крика.

Он старался заснуть, однако крайнее напряжение нервов превращало его в жертву если не вопящего младенца, то сонма прочих звуков, терзавших сверхчувствительные уши.

Чихов и всхлипов выхлопной трубы автомобиля, проносящегося по улице. Постукивания жалюзи. Топота ног, широко шагающих где-то в доме. Капающего крана, лающей собаки, трущихся лапок сверчка, поскрипывающей мебели. Мистер Джаспер не мог справиться со всеми ими. Все эти источники звука, которые он не был способен заткнуть, накрыть подушкой, отключить, убавить, продолжали расшатывать его психику. Он зажмуривал глаза, пока не начинали болеть веки, крепко зажимал уши руками…

Но сон бежал от него. Тогда он вскакивал, отбрасывая в сторону простыни и одеяла, и сидел, уставившись пустыми глазами в темноту и дожидаясь, пока Альберт Раденхаузен-младший подаст голос, чтобы он мог лечь снова.

В темноте мозг выстраивал разнообразные цепочки мыслей. «Чрезмерная чувствительность? — рассуждал он. — Я громогласно протестую против этого утверждения. Я просто обладаю сознанием, — заявлял самому себе мистер Джаспер. — Не более того. У меня есть уши. Я ведь не могу не слышать».

Ведь это воистину подозрительно.

Мистер Джаспер не мог вспомнить, в какое утро из множества отвратительных утр на него снизошло это откровение. Но с того момента уже не мог отделаться от одной мысли. Хотя точная формулировка стерлась в последующие дни, основная идея оставалась неизменной.

По временам мысль эта затмевала все остальные, распирая голову так, что скрежетали зубы. В прочие периоды она превращалась во всего лишь мутный поток размытых ощущений, текущий где-то в глубине.

Однако она прочно овладела мозгом.

Все то, что с ним происходит. Является ли оно субъективным или объективным, проистекает изнутри или извне? События вроде бы громоздятся друг на друга, каждая деталь соединяется с прочими, пока в сумме все эти провокации не начинают подталкивать его к безумию. И уже казалось, что все это делается намеренно. Как будто…

Как будто существует некий план.

Мистер Джаспер решил провести эксперимент.

Его инструментарий составили блокнот с разлинованными листами и шариковая ручка. Исходный метод заключался в кратких записях о разнообразных событиях с указанием времени, когда эти события произошли, места действия, половой принадлежности субъекта и степени вызванного раздражения; последний фактор оценивался в баллах по шкале от одного до десяти.

Первая запись была коряво набросана еще в полусне.


«Детский крик, 4.52, квартира сбоку, м., 7».


Сделав эту запись, мистер Джаспер опустился на смятую подушку со вздохом, обозначавшим почти полное удовлетворение. Начало было положено. В ближайшие дни он совершенно точно выяснит, справедливы ли его необычные подозрения.

Прежде чем покинуть дом в семнадцать минут девятого, мистер Джаспер сделал еще три записи.


«Громкий стук в пол, 6.33, квартира сверху, м. (?), 5.
Шум с улицы, 7.00, перед домом, мужчины, 6.
Громкое радио, 7.40, квартира сверху, ж., 7».


Выходя из маленькой квартирки, мистер Джаспер обратил внимание на один весьма неожиданный результат своей деятельности. Если говорить в двух словах, осмысляя происходящее с помощью простейшего их письменного описания, он выплеснул изрядную дозу раздражения. Не то чтобы разнообразные шумы больше не заставляли его скрежетать зубами или сжимать кулаки. Нет. Однако трансформация всевозможных раздражителей в слова, сведение всего, что выводило из равновесия, в единый сжатый реестр каким-то образом помогло. Что было странно, но приятно.

Поездка на работу в автобусе обеспечила его новыми материалами для заметок.

Шмыгающий носом тип автоматически вызвал немедленную запись. Однако, когда раздражение было выплеснуто на бумагу, мистер Джаспер с тревогой вынужден был сделать еще четыре спешные заметки. В какой бы части автобуса он ни оказывался, у него везде находилась новая причина вынуть ручку и нацарапать еще несколько слов.


«Запах чеснока, 8.27, автобус, м., 7.
Сильные толчки, 8.28, автобус, и м., и ж., 8.
Наступили на ногу, извинений не последовало, 8.29, автобус, ж., 9.
Водитель велел пройти в глубь салона, 8.33, автобус, м., 9».


Потом мистер Джаспер обнаружил, что вновь оказался рядом с обладателем нескончаемого насморка. Он не стал доставать из кармана блокнот, а только закрыл глаза и крепко сжал челюсти. Позже он учредил для этого типа отдельную колонку.



«10!» — написал он в ярости.



И за обедом, в привычно отравленной атмосфере, мистер Джаспер, сверкая яростным взглядом, увидел во всем происходящем систему.

Он записал в блокнот с нового листа:


«1. По меньшей мере одно раздражающее событие каждые 5 минут (12 за час). Временные промежутки соблюдаются неточно. Иногда происходит два события за одну минуту. Очень хитро. Пытаются сбить меня со следа, разорвав прямой порядок.
2. Каждое из этих двенадцати событий выводит из себя сильнее предыдущего. Последнее — едва ли не заставляет меня взорваться.
ТЕОРИЯ: распределяя раздражители по нарастающей, они устраивают так, что последнее из двенадцати происшествий вызывает максимальное нервное напряжение, и таким образом подталкивают меня к безумию!»


Он сидел за столом над остывающим супом, яркий огонек ученого азарта горел в глазах, исследовательский жар полыхал во всем теле. Да, Бог мне свидетель, да, да, да!

Но нужно удостовериться.

Он покончил с обедом, уже не замечая ни сигаретного дыма, ни чужой болтовни, ни вкуса пищи. Вернулся обратно за прилавок. Провел остаток дня, радостно занося события в летопись своих скорбей.

Система существовала!

Это было доказано в ходе самого беспристрастного исследования. Одно раздражающее событие каждые пять минут. Некоторые из них, естественно, были настолько слабыми, что лишь человек с обостренным чутьем мистера Джаспера, ищущая личность, был в состоянии их заметить. Такие раздражители не имели полной силы. «И это очень умно!» — решил мистер Джаспер. Не доигрывать до конца, чтобы одурачить его.

Однако он не позволит обвести себя вокруг пальца.



«Опрокинута стойка с шарфами, 13.18, магазин, ж., 7.

Муха проползла по руке, 13.43, магазин, ж. (?), 8.

Кран в уборной забрызгал одежду, 14.19, магазин (пол?), 9.

Отказалась покупать шарф, потому что край неровный, 14.38, магазин, ЖЕНЩИНА, 10».



Типичные события того дня.

Они были тщательно зафиксированы трясущейся рукой мистера Джаспера, исполненною воинственного вдохновения. Мистера Джаспера, чья невероятная теория получала подтверждение.

Приблизительно в три часа пополудни он решил исключить из своей шкалы интервал от одного до пяти, поскольку ни одна из провокаций не была столь невинной, чтобы заслужить такую снисходительную оценку.

К четырем часам он исключил все значения, кроме девяти и десяти.

К пяти он стал всерьез размышлять над новой системой оценок, которая бы начиналась с десяти и заканчивалась двадцатью пятью.

Мистер Джаспер планировал делать записи по меньшей мере неделю, чтобы довести эксперимент до конца. Однако потрясения этого дня ослабили его. Стиль записей делался все более и более ожесточенным, а почерк — все менее разборчивым.

И в одиннадцать вечера, когда жильцы сбоку обрели второе дыхание и возобновили веселье, начав со взрыва громкого смеха, мистер Джаспер с приглушенным проклятием запустил блокнот в стенку и застыл в неистовой дрожи.

Они хотят избавиться от него.

Предположим, размышлял он, что в мире существует некий тайный легион. И первоочередной своей задачей члены легиона считают истощение всех его чувств.

Могут ли они осуществить свой коварный план без того, чтобы об этом прознала хоть одна живая душа? Могут ли они совершать свои доводящие до безумия вылазки в стан его рассудка так хитро, чтобы казалось, будто бы это он сам виноват; будто бы он просто какой-то сверхчувствительный человек, которому злобные намерения чудятся в любой случайности? Возможно ли такое?

Да. В его мозгу снова и снова звучал утвердительный ответ. Это было вероятно, возможно, правдоподобно, и, ради всего святого, он в это верил!

Почему бы нет? Разве не может существовать некий огромный зловещий легион людей, которые встречаются в тайных подвалах при свете оплывших свечей? Они сидят там, их похожие на бусинки глаза сверкают злобными замыслами, пока главарь рассказывает им о новых планах, которые увлекут мистера Джаспера прямиком в ад.

Точно! Агент Икс командирован в кинотеатр занять место за мистером Джаспером, чтобы болтать на протяжении всего фильма, чтобы через равные промежутки шуршать бумажным пакетом, чтобы оглушительно громко пережевывать попкорн, пока мистер Джаспер не выскочит, ослепший от ненависти, в проход и не кинется на другое место.

Где агент Игрек продолжит начатое, чавкая ирисками, хрустя фантиками и орошая затылок мистера Джаспера чихами.

Может быть. Очень даже может быть. И это тянулось на протяжении многих лет, а он даже не мог заподозрить их существование. Тонкая дьявольская интрига, которую практически невозможно вычислить. Но вот теперь наконец-то с нее сорваны все покровы, и она предстала перед ним во всей своей ужасающей наготе.

Мистер Джаспер лежал в кровати и рассуждал.

Нет, думал он, собрав последние остатки здравого смысла, это же глупо. Просто ни в какие ворота не лезет.