— Что значит поврежденными?

— Побитыми или порванными. Я не очень хорошо знал поставщика, вот и заказал с запасом. Но все они оказалась кондиционными, и мы их приготовили. Вегетарианское меню я заказывал из расчета на двадцать человек, плюс любитель грибов. В итоге осталось порядка тридцати или тридцати пяти порций. Их и съели мои сотрудники и нанятые на вечер помощники. Уж не помню, каких блюд осталось больше, вегетарианских или рыбных с мясными. Смели все. Послушайте. Мне действительно нужно идти. Я уже опаздываю.

— Хорошо, мистер Мортон. Еще один момент.

— Да?

— Вам этой ночью было плохо?

— Если на то пошло, да.

Не плохо — ужасно.



К тому времени, когда я наконец добрался до ипподрома, водитель фургона «Стресс-фри кейтеринг» уже выгрузил чуть ли не все, что привез.

— Начинаю думать, что сегодня — не мой день. — Его голос сочился сарказмом.

Он выкатил на оснащенный гидравлическим подъемником задний борт металлический контейнер с посудой, привел в действие механизм. При контакте борта с землей посуда зазвенела. Я бы не возражал улечься на этот самый борт, чтобы он поднял меня на уровень кровати, куда я перекатился бы сам. Бодрствовал уже двадцать шесть часов и помнил, что в длинном списке пыток КГБ лишение сна занимало едва ли не первую строчку.

— Это вы забирали вчера все грязное? — спросил я.

— Ни в коем разе. Я выехал из Ипсвича в семь, а до этого пришлось все загрузить. Так что работаю с половины шестого. — В его голосе слышались обвиняющие нотки, и я полагал, что это справедливо. Не мог же он знать, как я провел эту ночь.

— Все, что вчера загрузили в фургон, еще в нем? — спросил я. Я же видел, что сегодняшний ленч не шел ни в какое сравнение со вчерашним обедом. К примеру, кухонное оборудование не привезли вовсе.

— Сомневаюсь, — ответил он. — По приезде все обычно сразу разгружают и моют, в том числе и кузов фургона.

— Даже по субботам?

— Абсолютно. Суббота у нас — самый напряженный день недели. Свадьбы и все такое.

— А что происходит с мусорными контейнерами? — спросил я его в надежде, что остатки еды отправляют какому-нибудь фермеру, разводящему свиней.

— У нас есть промышленное устройство для переработки отходов. Вы понимаете, точно такое же, как под кухонной раковиной, только гораздо больше. Отходы размельчаются, смешиваются с водой и спускаются в канализацию. Потом контейнеры пропаривают. А зачем вам это нужно? Что-то потеряли?

«Только желудок, — подумал я. — И репутацию».

— Из чистого любопытства, — ответил я. Понял, что мисс Милн все это не понравится. Ни кухни, которую можно проинспектировать, ни остатков приготовленных блюд для анализа. Я и сам не мог сказать, радоваться мне или огорчаться. С одной стороны, не было никакой возможности доказать, что отравление вызвано моей едой. С другой — не докажешь и обратное.

— Куда мне это все поставить? — Мужчина указал на металлические контейнеры на колесиках.

— Застекленные ложи номер один и два на втором этаже Лобовой, главной трибуны.

— Хорошо. — И он оправился на поиски грузового лифта.

Как и предполагало название, Лобовая, главная трибуна находилась рядом со столбом у финиша и относительно скаковой дорожки располагалась так, что лошади набегали на нее. Из лож открывался наилучший вид, так что пользовались они наибольшим спросом. Тракторостроители из Делафилда поступили правильно, зарезервировав за собой пару лож в столь знаменательный для них день.

Я прошел мимо великолепной главной трибуны «Тысячелетие», направляясь в офис управляющего ипподромом. Вокруг все гудело. В бары подвозили пиво, сотрудники других компаний, обслуживающих другие ложи, бегали туда-сюда с подносами копченой семги и мясных деликатесов. Работники ипподрома наводили последний лоск: рыхлили землю на клумбах, подкашивали и без того короткую траву. Армия молодых людей расставляла столы и стулья на лужайке перед киоском с рыбопродуктами, готовясь к прибытию тысяч зрителей. Все выглядело как всегда, за исключением меня. Так, во всяком случае, я думал в тот момент.

Я всунулся в открытую дверь кабинета управляющего.

— Уильям пришел? — спросил я крупную женщину, которая наполовину стояла, наполовину сидела на столе. Уильям Престон, управляющий, был на вчерашнем обеде.

— Раньше одиннадцати он не появится, — ответила женщина.

«Что-то тут нечисто, — подумал я. — День скачки „2000 гиней“, а управляющий ипподрома не появится до одиннадцати».

— Похоже, у него выдалась тяжелая ночь, — продолжила она. — Съел что-то не то. Очень не вовремя, доложу я вам. И как я могу со всем справиться одна? Мне не платят так много, чтобы я со всем справлялась одна.

Зазвонил телефонный аппарат, стоявший на столе рядом с ее внушительным задом, и избавил меня от продолжения разговора. Я вернулся к фургону «Стресс-фри кейтеринг».

— Значит, так, — сказал шофер, он же грузчик и экспедитор. — Все заказанное вами в контейнерах. Будете проверять перед тем, как расписаться за доставку?

Я всегда все проверял. И частенько находил в бумагах неточности. Но сегодня решил рискнуть и не глядя расписался на бланке, который он мне протянул.

— Отлично, — кивнул он. — Еще увидимся. Я все заберу в шесть часов.

— Нет вопросов, — ответил я. «Шесть часов» лежали в далеком будущем. Слава богу, я уже приготовил и стейки, и начинку для пирожков. Оставалось только разложить ее в овальные керамические формы, закрыть слоем теста и поставить в горячую духовку на тридцать пять минут. Нарезанные овощи дожидались в холодильной камере моего ресторана, как и спаржа, которая ждала, когда ее сварят. Летние пудинги я приготовил в четверг, во второй половине дня. И тут работы было немного: достать из форм да украсить взбитыми сливками и половинками клубничек. Говорить Мэри-Лу о том, что клубнику вырастили на юго-востоке Франции, я не собирался.

Как правило, я не устраиваю «выездных сессий», но уик-энд «2000 гиней» — исключение. Последние шесть лет эти скачки служили мне самой лучшей рекламой.

Среди посетителей моего ресторана преобладали люди, связанные с миром скачек. Мир этот я знал хорошо и полагал, что понимаю. Мой отец был достаточно известным жокеем в стипль-чезе,[5] а потом стал куда более знаменитым тренером. Он погиб в автомобильной аварии, когда мне исполнилось восемнадцать: отправился в Ливерпуль на «Гранд нэшнл»[6] и попал под выехавший на встречную полосу груженный кирпичом трейлер. Я бы поехал вместе с ним, если бы не мать. Она настояла на том, что я должен остаться дома и готовиться к выпускным экзаменам. Мой старший сводный брат, Тоби, пошел по стопам отца и тоже стал тренером, хотя и не добился таких же успехов.

Мое детство прошло верхом на пони и в окружении лошадей, но я не разделил любви Тоби ко всему лошадиному. Более того, полагал оба конца лошади опасными, а середину — неудобной. Один конец кусается, другой — брыкается. И я так и не смог понять, почему на прогулку верхом необходимо отправляться в ранние часы холодного дождливого утра, когда нормальные люди крепко спят в мягкой, теплой постели.

Более тринадцати лет прошло с того дня, как полицейский позвонил в парадную дверь нашего дома, чтобы сообщить матери: то, что осталось от «Ягуара» отца (с водителем в кабине), идентифицировано как собственность мистера Джорджа Мортона, проживающего в Ист-Хендреде.

К экзаменам я подготовился на совесть, чтобы не доставлять матери лишних волнений, и меня приняли в университет Суррея на химический факультет. Но тут моя жизнь совершенно переменилась, не из-за смерти отца.

Переменил ее год между окончанием школы и продолжением учебы.

Все закончилось тем, что я не поехал ни в Суррей, ни в какой другой университет. По намеченному плану собирался поработать шесть месяцев, чтобы на эти деньги еще шесть месяцев путешествовать по Ближнему Востоку. Меня определили посудомойкой-грузчиком-мальчиком-на-побегушках в загородный паб-ресторан-отель, который располагался в Оксфордшире, окнами выходил на Темзу и принадлежал овдовевшей дальней родственнице матери. По-хорошему, должность мою следовало назвать «кухонный уборщик», по служебной иерархии она располагалась так низко, что дальняя родственница матери величала меня «временным помощником младшего менеджера». Слово «менеджер» подразумевает некий уровень ответственности. Я отвечал только за одно: каждое утро будить служанку, чтобы она разносила чай гостям в семи номерах на двоих. Поначалу для этого мне приходилось по пять минут барабанить в дверь ее спальни, пока она с неохотой не открывала. Но через пару недель задача моя существенно упростилась: требовалось лишь столкнуть девицу с кровати, которую мы начали делить.

Однако работа на ресторанной кухне, пусть и у раковины, пробудила во мне страсть к еде и ее приготовлению. Очень скоро грязную посуду мыли другие, а я начал проходить поварскую практику под пристальным взглядом Маргариты, вспыльчивой и не лезущей за ругательством в карман главной кухарки. Термина «шеф-повар» она не признавала. Заявляла, что она кухарит, а потому — кухарка.

Когда отведенные на работу шесть месяцев истекли, я остался на кухне. К тому времени уже дорос до звания заместителя Маргариты и мог приготовить все, от закуски до десерта. Во второй половине дня, когда остальная обслуга спала, я экспериментировал с ароматами, тратя большую часть жалованья на покупку ингредиентов на фермерском рынке в Уитни.

Поздней весной я написал письмо в университет Суррея с просьбой разрешить мне начать учебу еще через год. Мне не отказали, но, думаю, я тогда уже знал, что мир лабораторных занятий, лекций и семинаров не для меня. Курс моей жизни окончательно определился в октябре того же года, когда Маргарита переборщила с ругательствами в адрес дальней родственницы моей матери и получила расчет. И за четыре дня до того, как мне исполнился двадцать один год, я получил кухню в свое полное распоряжение и поставил перед собой цель стать самым молодым шеф-поваром, отмеченным звездой «Мишлена».[7]

Следующие четыре года заведение процветало, а моя уверенность в себе росла столь же стремительно, как и репутация ресторана. Однако с течением времени я начал все отчетливее понимать, что банковский счет дальней родственницы моей матери растет гораздо быстрее, чем мой. Когда я затронул эту щекотливую тему, она заявила, что у меня нет чувства верности. Дальше — больше, и вскоре я узнал, что она, не сказав мне ни слова, продала свое дело небольшой национальной гостиничной сети. Внезапно я обнаружил, что у меня новый босс, который хочет что-то менять на моей кухне. Родственница моей матери также не предупредила покупателей, что контракта со мной у нее нет, поэтому я собрал чемоданы и уехал.

Чтобы решить, как жить дальше, вернулся домой и какое-то время готовил обеды для гостей, которых принимала моя мать. Она удивлялась, что мне это под силу, хотя и читала о моих достижениях в газетах, в частности о звезде «Мишлена».

— Но, дорогой, — оправдывалась она, — я не верю тому, что написано в газете.

На одном из таких обедов меня познакомили с Марком Уинсамом. Марк, мужчина лет тридцати с небольшим, сделал состояние на мобильной связи. Я присоединился к гостям за кофе. Он как раз рассказывал, что его проблема — найти хорошие возможности для инвестирования. Я шутливо предложил, что он может вложить деньги в меня, помочь мне обзавестись собственным рестораном. Марк не рассмеялся, даже не улыбнулся.

— Хорошо, — ответил он. — Я все финансирую, а вы получаете полный контроль. Прибыль разделим поровну.

Я остался сидеть с открытым ртом. И только много позже узнал, что он донимал мою мать просьбами организовать нашу встречу, чтобы он смог обратиться ко мне с таким предложением. И я попросту угодил в расставленные силки.

Вот так шестью годами раньше я обосновался в «Торбе», ресторане, купленном на деньги Марка и расположенном на окраине Ньюмаркета. Я не ставил перед собой цель открыть ресторан именно в этом городе, но первое подходящее помещение нашлось здесь, а близость одного из главных ипподромов страны стала всего лишь премией.

Поначалу дела шли ни шатко ни валко, но выездные обеды и ленчи во время скачек сделали свое дело, обо мне заговорили, и вскоре свободные места в зале исчезли. Чтобы попасть в ресторан в будний день, столик заказывали за неделю, на уик-энд — за месяц. Жена одного известного тренера оставляла мне залог с тем, чтобы каждую субботу в течение года для нее резервировался столик на шестерых, за исключением двух недель в январе, когда они уезжали на Барбадос.

«Проще отменить заказ, чем каждый раз заказывать столик», — говорила она, но отменяла редко. Куда чаще за ее столик садились восемь, а то и десять человек.

В кармане зазвонил мобильник.

— Алло.

— Макс, тебе лучше приехать в ресторан, — произнес голос Карла. — Управление контроля уже прибыло.

— Она сказала, что мы встретимся на ипподроме, — ответил я.

— Я вижу двух мужчин.

— Скажи им, пусть приедут сюда.

— Не думаю, что они согласятся. Похоже, кто-то умер, и они опечатывают кухню.

Глава 2

Они действительно опечатывали кухню. К моему приезду уже успели оклеить лентой все окна и теперь навешивали замки на двери и дверцы.

— Вы не имеете права это делать.

— Очень даже имеем, — ответил один мужчина, щелкнув большим бронзовым замком. — У меня приказ исключить появление здесь кого бы то ни было до того момента, как кухню проинспектируют и проведут ее обеззараживание.

— Обеззараживание? От чего?

— Понятия не имею. Делаю лишь то, что велено.

— И когда проведут обеззараживание? — У меня засосало под ложечкой.

— В понедельник или во вторник, — ответил мужчина. — Может, в среду, зависит от их занятости.

— Но это же ресторан. Как я могу принимать людей с опечатанной кухней? У меня на вечер заказаны столики.

— Сожалею, приятель, — сожаления в голосе не слышалось, — но твой ресторан закрыт. Не следовало тебе убивать.

— А кто умер? — спросил я его.

— Понятия не имею, — щелкнул еще один замок. — Ну, вот и все. Распишись вот здесь. — Он протянул планшет с зажимом, которым крепились несколько листков.

— И что здесь написано?

— Тут написано, что ты согласен на закрытие кухни, не будешь предпринимать попыток проникнуть в нее, а это, между прочим, уголовное преступление, готов оплатить мои услуги и использование спецоборудования и будешь нести ответственность, если кто-то еще попытается проникнуть сюда без разрешения совета графства или Управления контроля пищевой продукции.

— А если я не подпишу?

— Тогда мне придется брать ордер в суде и организовывать круглосуточный полицейский пост, за что тебе в итоге тоже придется платить. В любом случае кухня останется закрытой. Если ты подпишешь, инспектор придет завтра или в понедельник. С ключами от всех замков. Если не подпишешь — не придет.

— Это шантаж.

— Да, — кивнул он. — И обычно срабатывает, — улыбнулся и вновь протянул мне планшет.

— Негодяй. Нравится тебе твоя работа, так?

— Какое-то да развлечение. В сравнении с обычной рутиной.

— А чем ты обычно занимаешься?

— Собираю долги.

Мужчина он был крупный, высокий и широкоплечий. В черных брюках, белой рубашке, узком черном галстуке, белых кроссовках. Судя по тому, что напарник одеждой никак от него не отличался, такая уж была у них униформа. Я подумал, что не хватает только бейсбольных бит, чтобы подкрепить угрозы. И взывать к его совести смысла не имело. Таковая у него отсутствовала напрочь.

Я подписал.

Тем временем напарник мужчины приклеивал к окнам и дверям квадраты бумаги со стороной в восемнадцать дюймов. С надписями на каждом: «ЗАКРЫТО НА ОБЕЗЗАРАЖИВАНИЕ» И «НЕ ПОДХОДИТЬ». Большими красными буквами.

— А это необходимо? — спросил я.

Он не ответил, но я все понял без слов. Он всего лишь выполнял свою работу, делал, что велено.

И я не знал, исключительно ли по злобе он приклеил такой же квадрат на ворота, когда они покинули ресторан. И теперь проезжающие водители могли увидеть, что «Торба» пуста и здесь не смогут накормить даже шетлендского пони, не говоря уже о сотне человек, заказавших на этот вечер столики.

Карл появился из обеденного зала.

— Снаружи то же самое. Дверь из кухни на замке.

— И что ты предлагаешь? — спросил я.

— Я только что обзвонил большинство тех, кто заказал столики на сегодня, и сказал, что мы не работаем.

— Отлично. — Его оперативность произвела на меня впечатление.

— Некоторые сказали, что и не собирались приходить. Другие присутствовали на вчерашнем обеде и ночью настрадались, как и мы. Многие слышали о массовом отравлении.

— Кому-нибудь известно, кто умер? — спросил я.

— Понятия не имею. Я вопросов не задавал.

— Нам надо бы сказать сотрудникам, что сегодня они могут не приходить.

— Уже сказал. Во всяком случае, большинству оставил сообщения. И повесил объявление на двери кухни. У всех выходной на уик-энд, и на работе их ждут в понедельник утром.

— Ты объяснил, почему?

— Нет, — ответил Карл. — Подумал, что с этим можно подождать. Пока мы не знаем, что случилось. — Он вытер лоб ладонью. — Господи, я ужасно себя чувствую. Весь в поту, но мне холодно.

— Со мной та же история. Но, полагаю, на сегодня работа у нас закончена. Тракторостроителям из Висконсина придется искать себе других рестораторов.

— Почему?

— Потому что начинка для пирожков в холодильной камере, а двери под замком.

— Нет-нет. Я загрузил все в микроавтобус до прибытия этих людей. — Карл указал на «Форд Транзит», который мы использовали, если гостей приходилось обслуживать в другом месте. И сейчас микроавтобус стоял у двери на кухню. — Летние пудинги тоже там. — Он улыбнулся. — Не успел только выцарапать спаржу и молодой картофель, но, думаю, мы сможем купить и то и другое в Кембридже.

— Какой же ты молодец! — Я не мог скрыть своего восхищения.

— Так будем кормить этих тракторостроителей?

— Безусловно. И на этот раз их хвалебные отзывы нужны нам, как никогда. — Меня прежде всего волновала моя репутация, но я же не мог знать, чем закончится этот ленч.



Карл сел за руль «Транзита» и поехал к ипподрому. Я последовал за ним в своем стареньком «Фольксвагене Гольф», которым страшно гордился, когда в двадцатилетнем возрасте купил его на призовые, полученные за победу в телевизионном кулинарном конкурсе. С тех пор прошло одиннадцать лет, я наездил на «Гольфе» более ста тысяч миль, возраст автомобиля уже начал давать о себе знать, но я все равно питал к нему самые теплые чувства и не хотел менять на новый. Тем более что, стартуя на зеленый свет, он еще мог обогнать многих и многих.

Я припарковался на автостоянке для сотрудников, рядом с помещением для взвешивания, и зашагал к дальнему концу трибуны, где Карл уже разгружал микроавтобус. Там меня встретили две женщины средних лет: одна — одетая по погоде, в зеленом твидовом костюме, шерстяной шляпке и коричневых сапожках, вторая — в алой шифоновой блузе, черной юбке и остроносых черных кожаных туфлях на высоком каблуке. Черные завитые волосы падали на плечи.

Твидовый костюм на полкорпуса опередила блузку-с-юбкой.

— Мистер Мортон? — спросила она тоном директрисы.

— Полагаю, мисс Милн? — спросил я.

— Она самая, — последовал ответ.

— А я — Мэри-Лу Фордэм, — громогласно, с американским акцентом заявила блузка-с-юбкой.

Как я и подозревал.

— Вам не холодно? — спросил я ее.

В начале мая в Ньюмаркете раннее утро и шифоновые блузки определенно не сочетались. Обычно ипподром продувался пронизывающим ветром, и это утро не было исключением.

— Нет, — ответила она. — Вы и представить себе не можете, как холодно зимой в Висконсине. — Она четко, без южного выговора, произносила каждое слово, с короткими паузами между ними. — А по какому поводу вам понадобился мистер Мортон, если он работает на меня? — добавила она, с воинственным видом поворачиваясь к Анджеле Милн.

По выражению лица Анджелы Милн я понял, что такая манера ей очень даже не нравилась. И я ее прекрасно понимал.

— По личному делу, — ответила Анджела.

«Какая она чуткая, — подумал я. — Настоящий друг».

— Тогда, пожалуйста, побыстрее, — властным голосом заявила Мэри-Лу и посмотрела на меня. — Я побывала в ложах, и там еще конь не валялся. Столов нет. Ваших сотрудников тоже.

— Все нормально, — ответил я. — На часах только половина десятого. Гости начнут подъезжать через два часа, а к тому времени все будет готово. — Я очень надеялся, что слова не разойдутся с делом. — Поднимайтесь наверх. Я скоро подойду.

С неохотой она направилась к трибуне, пару раз оглянувшись. Отличные ноги, отметил я про себя. Высокие каблуки звонко цокали по асфальту.

И когда я уже подумал, что она ушла, Мэри-Лу вдруг вернулась.

— Вот о чем еще я должна вам сказать. Утром мне позвонили трое, чтобы сообщить, что сегодня они на ипподром не придут. Говорят, будто заболели. — Она и не пыталась скрыть, что не верит в такие отговорки. — Поэтому на ленче будет на пять человек меньше.

Я решил, что при сложившихся обстоятельствах не следует выяснять, известны ли ей причины недомогания.

— Это, конечно, безобразие, — продолжила она. — Двое из них — тренеры из Ньюмаркета, жокеи которых участвуют в нашей скачке. — Слово «Ньюмаркет» она произносила по-особенному. «Нью» практически проглатывала, делая упор на «маркет». Для моих ушей звучало необычно.

Она повернулась и вновь покинула нас, предоставив мне еще одну возможность полюбоваться ее ногами. Масса черных кудряшек при ходьбе била по плечам. Провожая ее взглядом, я гадал: спала ли она в бигуди?

— Сожалею, что так вышло. — Я повернулся к мисс Милн.

— Не ваша вина.

Она дала мне свою визитную карточку. Я прочитал: «Анджела Милн. Департамент охраны здоровья и окружающей среды. Совет графства Кембриджшир». Как она и говорила.

— Почему вы опечатали мою кухню и закрыли ресторан? — спросил я.

— Я ничего об этом не знаю, — ответила она. — Где находится ваш ресторан?

— На Эшли-роуд, неподалеку от перекрестка Чивли. Он называется «Торба». — Она кивнула, очевидно, слышала название. — Это в Кембриджшире, уверяю вас. Я только что оттуда. Кухня вся в замках, и мне сказали, что я нарушу закон, если попытаюсь проникнуть в нее.

— Ох.

— Двое мужчин заявили, что выполняют распоряжение Управления контроля пищевой продукции.

— Как странно. Закрытием предприятий питания занимаются местные власти. То есть я. Конечно, если речь не идет о чем-то серьезном.

— И что у нас считается серьезным?

— Отравление кишечной палочкой или сальмонеллой. — Она помолчала. — Или ботулизм, тиф, что-то такое. Или в случае чьей-то смерти.

— Мужчины сказали, что кто-то вроде бы умер.

— Ох, — вновь вырвалось у нее. — Я не слышала. Возможно, полиция или больница связались с Управлением контроля напрямую. Я удивлена, что им удалось это в субботу. Решение принималось где-то еще. Сожалею, что так вышло.

— Не ваша вина, — эхом откликнулся я.

Ее губы разошлись в улыбке.

— Пойду выяснять, что к чему. В моем мобильнике сел аккумулятор, и просто удивительно, до какой степени мы теперь полагаемся на эти чертовы штуковины. Без него я как без рук.

Она повернулась, чтобы уйти, потом снова посмотрела на меня.

— Я спросила в дирекции ипподрома о шатре, в котором вчера находилась ваша кухня. Вы сказали чистую правду. Сейчас он забит ящиками с пивом. Вы собираетесь приготовить ленч для Мисс Америки? — Она мотнула головой в сторону трибуны.

— Это официальный запрос?

— М-м-м. — Она вновь улыбнулась. — Наверное, знать об этом мне ни к чему. Забудьте, что я спрашивала.

Улыбнулся и я.

— Забыть о чем?

— Мы еще поговорим, после того, как я выясню, что происходит.

— Отлично, — кивнул я. — Как только узнаете, кто умер, пожалуйста, дайте мне знать. — Я протянул ей свою визитку с номером мобильника. — Я буду здесь до половины седьмого. Потом пойду спать.



Двое моих сотрудников прибыли, чтобы помочь мне и Карлу приготовить ленч, и оба они отлично выспались, потому что вчера вечером ели вегетарианские макароны. Так что, основываясь на методе исключения, мы определили в главные подозреваемые курятину.

Более часа они работали в застекленных ложах, тогда как мы с Карлом трудились на миниатюрной кухне, отделенной от лож коридором, занимались пирожками. Карл раскатывал тесто, тогда как я наполнял формы начинкой. Наш кембриджский зеленщик подвез спаржу и молодой картофель, взамен тех, что остались под замком в холодильной камере ресторана. Картофель уже варился, так что я начал расслабляться, но на тех, кто позволяет себе расслабиться, тут же набрасывается усталость.

Я оставил пирожки на Карла и пошел посмотреть, как идут дела в ложах. Там уже убрали разделяющую их перегородку, образовав тем самым комнату в двадцать квадратных футов. Нас ждали четыре стола диаметром пять дюймов и сорок блестевших позолотой стульев. Их доставила компания, нанятая дирекцией ипподрома, и стояло все так, чтобы обеспечить официантам легкий доступ к каждому столу и стулу.

Изначально я полагал, что помогать мне и Карлу будут пять человек, по одному официанту на каждые два стола, еще двое — разносить выпивку и прохладительные напитки, и последний — на кухне. Но на работу вышли только двое. Вот мы и решили, что один будет подавать гостям выпивку и кофе, а второй — помогать мне и Карлу с варкой спаржи и подогревом рогаликов. Рогалики, правда, остались на кухне ресторана, так что мы купили в ближайшем универсаме французские батоны. Если бы Мэри-Лу и стала возражать против континентального влияния, изменить что-либо уже не представлялось возможным.

Поскольку помощников катастрофически не хватало, я еще накрывал столы, когда подошло время прибытия гостей, но оставалось нам совсем ничего: расставить стаканы для вина на двух столах.

Мэри-Лу молча стояла и смотрела, как мы работаем.

Когда накрахмаленные скатерти легли на выщербленные, в пятнах, фанерные столы, общий вид мгновенно изменился в лучшую сторону. Мне нравилось привлекать к работе «Стресс-фри кейтеринг», потому что посуда у них лучше, чем у других аналогичных компаний. И после того, как тарелки, столовые приборы и стаканы для воды и вина заняли положенные места, столы выглядели очень даже неплохо, готовые принять если не королеву, то уж, во всяком случае, тракторо- и комбайностроителей из-за океана.

Карл успел выцарапать из холодильной камеры вазочки с розовыми и белыми гвоздиками, и теперь, поставленные по центру столов, они прекрасно гармонировали с розово-белыми салфетками.

Я отступил, восхищаясь результатом наших трудов. Не сомневался, что накрытые столы произведут впечатление на наших гостей. Даже Мэри-Лу, похоже, все устроило. Она улыбнулась.

— Самое время. — И начала раскладывать по столам таблички с именами.

Я посмотрел на часы. Без двадцати пять двенадцать. Только свет за окном подсказывал, что скоро полдень, а не полночь. Мои внутренние часы давно остановились и требовали подзавода, то есть крепкого и долгого сна, и только после этого могли пойти вновь.

— Нет проблем, — ответил я.

Меня качало от усталости, и больше всего хотелось положить голову на мягкую пуховую подушку. Вместо этого я ретировался на кухню, наклонился над раковиной и сунул эту самую голову под струю холодной воды. Надеялся, что Анджела Милн этого не увидела. Агентство по контролю продовольственных товаров наверняка осудило бы шеф-повара, который мочит волосы под кухонным краном. В голове у меня чуть прояснилось, но в целом свежести особенно не прибавилось. Я зевнул во весь рот и посмотрел в окно на центр города.

В Ньюмаркет пришел день «2000 гиней». Понятное дело, город бурлил в предвкушении первой классической скачки года, и ни в одном отеле на многие мили вокруг не осталось свободных мест.

Завсегдатаи скакового мира по-прежнему называли Ньюмаркет «штаб-квартирой», хотя город давно уже утратил роль официальной базы королевского спорта. Штаб-квартира Жокейского клуба появилась в Ньюмаркете в 1750-х годах для упорядочивания скачек на местном ипподроме, но вскоре установленные здесь правила для скачек чистокровных лошадей распространились на всю страну. И действительно, Жокейский клуб обрел такое влияние, что в октябре 1791 года наследного принца, а позже короля Георга Четвертого допрашивали в связи с «отклонениями от нормы, выявленными при заезде у его лошади Эскейп». «Отклонения» выражались в том, что его лошадь в один день не показала ничего, а во второй выиграла забег. Принц продал своих лошадей и жеребца и больше не возвращался в Ньюмаркет. По слухам, ему в частном порядке указали на дверь, хотя официально всего лишь «предупредили».

И теперь Жокейский клуб пользуется огромным влиянием в Ньюмаркете, поскольку принадлежат ему не только оба ипподрома, но и 2400 акров тренировочных полей вокруг города. Но роль законодателя и контролера у Жокейского клуба осталась в прошлом. Эта прерогатива перешла сначала к Британскому совету по скачкам, а недавно — к Британскому управлению скачек, которое и решает все технические и дисциплинарные вопросы. А Жокейский клуб стал таким же, как и в первое время своего существования в лондонской таверне: местом встречи людей, которые жить не могут без скачек. Но только тех, кто не был профессиональным жокеем. Среди членов Жокейского клуба жокеев никогда не было. В глазах первых вторые всего лишь слуги, светское общение с которыми представлялось совершенно неуместным.

Карл вырвал меня из грез.

— Мы можем поставить в эти духовки только половину пирожков, поэтому займем духовки у соседей. Им они не нужны, потому что там подают только холодные закуски.

— Отлично. — Я так устал, что даже не понял, в чем проблема. — Когда нужно ставить их в духовку? — попытался подсчитать в уме. Первая скачка в пять минут третьего, так что гости сядут за столы в половине первого. Каждый пирожок выпекается тридцать пять минут. Пирожков сорок, но пятеро гостей не придут, значит, получается: сорок минус пять пирожков. Если один пирожок должен стоять в духовке тридцать пять минут, чтобы пропеклась начинка, а корочка из теста стала золотисто-коричневой, то сколько требуется времени на выпечку сорока, без пяти, пирожков?.. Шестеренки в моем мозгу, которые и без того поворачивались крайне медленно, вовсе остановились. Если пятеро мужчин могут построить пять домов за пять месяцев, сколько времени потребуется шести мужчинам, чтобы построить шесть домов? Меня это волновало? Я уже начал думать, что пирожки следовало поставить в духовки позавчера, когда меня спас Карл.

— Уже четверть первого, — объявил он. — Гости садятся за столы в двенадцать тридцать, пирожки подаем ровно в час.

— Отлично, — кивнул я, мечтая о том, чтобы в половине второго моя голова легла на мягкую подушку. Как бы не так.

— И картофель будет готов через пятнадцать минут, — продолжил Карл. — Все под контролем.

Я посмотрел на часы. Мне потребовалось немало времени, чтобы определиться с расположением стрелок. Без десяти двенадцать. «Что со мной не так?» — подумал я. Мне случалось бодрствовать и более продолжительное время. Желудок урчал, напоминая, что в нем давно уже ничего не было. Я не знал, хорошая ли это идея — поесть? А вдруг повторится прошлая ночь, чего мне очень не хотелось, но, возможно, именно голод вызывал такую апатию.

Я положил в рот корочку от французского батона. Она не спровоцировала реакции отторжения, и за первой корочкой последовала вторая. Урчание прекратилось.

До прибытия гостей в ложи оставалось совсем ничего, а я еще не переоделся, чтобы встречать их в достойном виде. Поэтому спустился к «Гольфу», встал между автомобилями, переоделся в рабочую одежду: клетчатые брюки и накрахмаленный белый пиджак, который кроем отдаленно напоминал гусарский китель с двумя рядами пуговиц и лацканами, сходящимися в букву V. На левой груди краснела звезда «Мишлена», а под ней тянулась вышитая надпись: «Макс Мортон». На собственном опыте я убедился: если ты одет как шеф-повар, то и посетители ресторана, и критики готовы поверить, что ты вкладываешь в приготовленные тобой блюда душу, а не просто хочешь содрать с них деньги.

Я поднялся на второй этаж, но не успел войти в ложу, как Мэри-Лу выбежала мне навстречу.

— Ага, вот и вы. — По тону чувствовалось, что вернуться мне следовало минимум десятью минутами раньше. — Вы должны встретиться с мистером Шуманом, президентом нашей компании.

Она схватила меня за руку и буквально потащила к дверям, на которых уже висели большие объявления: «Делафилд индастрис, инк.» — главный спонсор.

В соединенных между собой ложах собралось человек двадцать. Одни стояли вокруг столов, другие прошли на балкон, чтобы полюбоваться бледным майским солнечным светом и великолепным видом на скаковой круг.

По статусу я был приглашенным шеф-поваром, а не официантом. С компанией, которая обычно обеспечивала едой и питьем зрителей в ложах, у меня установились прекрасные отношения, от которых выигрывали обе стороны. Они не возражали против того, чтобы изредка я готовил обеды и ленчи прямо на ипподроме, я же всегда старался им помочь, если у них вдруг не хватало людей. Сюзанна Миллер, управляющий директор компании, частенько бывала в «Торбе» и всегда говорила, что сотрудничество с «местным рестораном для гурманов» ее компании идет только на пользу. Мы жили душа в душу более пяти лет, но я не знал, какие изменения мог принести с собой скорый выход Сюзанны на пенсию. Честно говоря, я бы не возражал против охлаждения наших отношений. Растущий успех «Торбы» привел к тому, что я уже с трудом находил время и силы, чтобы обслуживать гостей и на ипподроме, но не мог заставить себя отказать давним клиентам. Если бы новый босс не захотел видеть меня на подведомственной ему территории, я бы всегда мог возложить на него вину за то, что мне удалось сорваться с крючка.

Мэри-Лу повела меня к двери на балкон, а потом остановилась рядом с высоким, широкоплечим мужчиной лет шестидесяти, в темно-сером костюме, белой рубашке и галстуке в ярко-розовую и синюю полоску. Он увлеченно беседовал с молодой женщиной, которая головой не доставала до его плеча. Наклонившись над ней, что-то прошептал ей на ушко. Наверное, забавное, потому что, выпрямившись, громко рассмеялся. Женщина улыбнулась, но по выражению ее лица я понял, что она его мнения не разделяет.

Потом мужчина повернулся к Мэри-Лу, как мне показалось, раздраженно.

— Мистер Шуман, — Мэри-Лу, как обычно, говорила отдельными словами, — позвольте представить вам мистера Макса Мортона, нашего сегодняшнего шеф-повара.

Он оглядел меня в моем шеф-поварском прикиде, и у меня возникло ощущение, что, по его мнению, мне следовало оставаться на кухне и не мозолить глаза гостям.

Мэри-Лу, похоже, точно так же истолковала выражение его лица.

— Мистер Мортон, — продолжила она, — очень известный шеф-повар и часто появляется на телеэкране.

«Та еще у меня известность, — подумал я. — Массовый отравитель Ньюмаркета».

Но и эти слова не произвели впечатления на мистера Шумана.

Мэри-Лу, однако, еще не закончила.

— Нам очень повезло, что мистер Мортон согласился приготовить нам ленч. Он здесь просто нарасхват.

Последнее не в полной мере соответствовало действительности, но поправлять Мэри-Лу я не стал.

Мистер Шуман с неохотой протянул мне руку.

— Наша юная Мэри-Лу обычно добивается желаемого, когда дело касается мужчин. — Слова он тянул куда больше, чем его специалист по маркетингу, но в голосе отсутствовали теплота и искренность.

Я пожал протянутую руку, и наши взгляды встретились. Что-то в Шумане меня пугало, и я подумал, что удалиться на кухню — правильное решение. Однако меня остановила рука женщины, которая стояла рядом с главным тракторостроителем.

— Макс! Как здорово, что вы готовите для нас сегодня.

Элизабет Дженнингс постоянно бывала в «Торбе» со своим мужем, Нейлом, одним из самых успешных тренеров в городе. Элизабет без устали занималась благотворительностью и организовывала потрясающие званые обеды. На некоторые я приходил как гость, на другие — как шеф-повар.

— Ролф, — обратилась она к мистеру Шуману, — вы поступили мудро, пригласив Макса приготовить вам ленч. Он, безусловно, самый лучший шеф-повар Англии.

«Славная миссис Дженнингс», — подумал я.

— Я бы так не сказал, — скромно потупился я, хотя именно так и думал.

— Для вас — только самое лучшее, — ослепительно улыбнулся мистер Шуман и коснулся ладонью рукава сине-желтого цветастого платья.

Элизабет ему улыбнулась.

— Ох, Ролф, вы такой шалун.

Ролф решил, что ему нужно повидаться с кем-то в ложе, чуть кивнул мне, пробормотал: «Извините, Элизабет» — и ушел с балкона.

— Нейл с вами? — спросил я ее.

— Нет, — ответила Элизабет. — Он собирался прийти, но прошлой ночью ему было так плохо. Полагаю, съел что-то некачественное. Скорее всего, ветчину за ленчем. Я сказала ему, что она просрочена, но он все равно ее съел. Всегда говорит, что дату последнего дня использования ставят только для того чтобы ты выбрасывал хорошие продукты и покупал новые. Может, теперь он изменит свое мнение.

— А что он ел на обед? — как бы между прочим спросил я.

— Вчера вечером мы обедали здесь, знаете ли, и я видела вас. А вот что мы ели? Понимаете, я все время забываю названия блюд. — Она замолчала, рассмеялась. — Извините, нельзя говорить такое шеф-повару.

— Многие ели курицу.

— Совершенно верно. И мы тоже. Все было так вкусно. А особенно крем-брюле.

— Так вы точно ели курицу? — уточнил я. — Не вегетарианские макароны?

— Разумеется, я ела курицу, — ответила Элизабет. — Вегетарианская пища не для меня. Овощи должны идти как гарнир к мясу, но не заменять его. В вашем ресторане я всегда заказываю стейк, не так ли?

«Действительно, — подумал я. — Может, курица не виновата?» Елизабет уже начали удивлять мои вопросы. Я понял, что мне пора на кухню.

— Извините, Элизабет, должен бежать, а не то все останутся без ленча.



Ленч удался, несмотря на то что шеф-повар едва держался на ногах. Луиза, одна из моих сотрудниц, принесла на кухню пустые тарелки и сказала, что Мэри-Лу очень довольна и стейком, и пирожками с печенью. Вероятно, они понравились всем.

Еще в самом начале моей поварской карьеры Маргарита, неуживчивая кухарка дальней родственницы моей матери, научила меня, что, приготавливая любое мясо, повар не должен лишать его вкуса и плотности. «Ростбиф становится ростбифом не только по запаху и вкусу, но и по внешнему виду и ощущениям языка, — говорила она. — В процессе еды участвуют все органы чувств. А если ты хочешь добавить какую-то приправу, сделай это до готовки, тогда останется и естественный вкус мяса».

Я неукоснительно следовал ее советам. Начинка для пирожков мариновалась сорок восемь часов со специями, пряностями (состав маринада — мой профессиональный секрет), лимоном для кислинки и парой стаканчиков виски. Потом пирожки готовились на медленном огне и лишь последние минуты — при очень высокой температуре, чтобы корочка подрумянилась. По такому рецепту пирожки получаются пальчики оближешь.

Карл и я сидели на табуретках на кухне и дремали. Летние пудинги уже подали, со взбитыми сливками и клубничкой, а за кофе, к счастью, отвечала компания, обслуживающая все ложи. Я положил руки на разделочный столик, на них — голову и заснул.



— Шеф! Шеф! Мистер Мортон. — Женский голос. Кто-то тряс меня за плечо. — Мистер Мортон, — повторил голос. — Просыпайтесь, шеф.

Я приподнял голову и открыл один глаз. Луиза.

— Они зовут вас в обеденный зал.

— Хорошо. — Я тяжело вздохнул. — Иду.

Усилием воли заставил себя встать, рукой пригладил волосы, пересек коридор.

Меня встретили аплодисментами. Я улыбнулся. Шеф-повар отчасти шоумен. Выходить на поклоны так приятно. Сразу забывается жар кухни.

Даже Ролф Шуман широко улыбался. Элизабет Дженнингс сидела по его правую руку и просто сияла. «Отраженной славой», — неблагодарно подумал я. Она гладила его руку и что-то шептала на ухо, отчего у меня создалось ощущение, что шалит как раз она, а не он.

Насладившись аплодисментами, я вернулся на кухню, где Карл уже проснулся и начал загружать металлические контейнеры собственностью «Стресс-фри». Я не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы помочь ему, поэтому вновь пересек коридор, чтобы налить чашечку крепкого кофе.

Ленч закончился. Часть гостей делала ставки на первую скачку, до начала которой оставались считанные минуты. Многие решили не подниматься из-за пола, пить кофе и наблюдать по телевизору, как жокеи будут бороться на дорожке за позицию, которую полагали наиболее удобной для финишного спурта. Но я слишком устал и решил, что смогу посмотреть все это позже, на повторе. Повернулся и понес две чашки, себе и Карлу, на кухню.

Как выяснилось чуть позже, это решение спасло мне жизнь.

Глава 3

Бомба взорвалась, когда я пересекал коридор.

Сразу я и не понял, что произошло. Шею обдало жаром. А по спине ударило паровым молотом.

Я врезался в дверь и упал, верхняя половина тела оказалась на кухне, ноги остались в коридоре.

Я все еще не понимал, что происходит. Вдруг установилась мертвая тишина. Я ничего не слышал. Попытался заговорить, не услышал и себя. Закричал. С тем же результатом. В ушах пронзительно шипело. Источник этого звука я установить не смог.

Куда бы ни поворачивал голову, громкость шипения не изменялась.

Я посмотрел на руки. Обе при мне. Шевельнул. Никаких проблем. Хлопнул в ладоши. Ничего не услышал. Это пугало.

Поднялся. Левое колено болело. Посмотрел вниз. Увидел, что брюки порваны в том месте, где моя нога ударила в дверь. На брючине белые клетки быстро окрашивались моей кровью в красный цвет. Что есть черное и белое, политое красным?.. Мозг застилал туман.

Я пощупал колено руками, убедился, что оно целое, не свернуто в сторону, решил, что боль не усилится, если я сдвинусь с места. То есть повреждение было поверхностным.

Слух внезапно вернулся, и уши заполнила какофония звуков. Рядом кто-то кричал. Пронзительный женский крик прерывался лишь изредка: кричавшая вновь набирала полные легкие воздуха. Где-то дальше по коридору дребезжал звонок охранной сигнализации, на женский крик накладывались мужские, в основном просили помочь.

Я снова лег на спину, прижался затылком к полу. Вроде бы пролежал вечность, но на самом деле, полагаю, минуту или две. Крики продолжались. Если бы не они, я бы точно заснул.

Потом почувствовал, что лежать как-то неудобно. Помимо левого колена, заболела правая нога. Как выяснилось, я лежал на ступне, которая каким-то образом оказалась под моим задом. Я выпрямил затекшую ногу, и ее словно закололо иголками. Хороший признак, подумал я.

Посмотрел вверх и увидел солнечный свет между стенами и потолком, где появилась широкая трещина. Вот в этом хорошего было мало. Из щели текла вода. Я подумал, что где-то наверху разорвало трубу. Вода бежала по стене, растекалась по бетонному полу. С каждой секундой граница лужи приближалась ко мне. Я повернул голову, наблюдая, как сокращается расстояние между нами.

Решил, что лежать и не мешать миру заниматься своими делами — это хорошо, но вот лежать в луже совершенно не хотелось. С неохотой перевернулся на живот, поднялся на колени. Идея оказалась не из лучших: боль в левом колене усилилась, икру начало сводить судорогой. Я поднялся, пользуясь дверным косяком как подпоркой, оглядел кухню.

Ничего в ней особо не изменилось, разве что все покрывала мелкая белая пыль, частички которой висели и в воздухе. Только подумал, где Карл, как он возник рядом со мной.

— Что, черт побери, случилось?

— Не знаю. Где ты был?

— Ходил отлить. В мужской туалет. — Он указал и конец коридора. — Чуть не обделался, когда рвануло.

Я привалился к кухонной двери, перед глазами поплыло. Не хотелось идти и смотреть, что сталось с двумя моими сотрудниками и гостями в ложах, но я понимал, что должен. Не мог стоять здесь весь день, когда другим требовалась помощь. Крики затихали, я нетвердым шагом пересек коридор, заглянул в ложи.

Никак не ожидал увидеть столько крови.

Яркой, свежей, ало-красной крови. Она залила все. Не только пол, но и стены. Пятнала даже потолок. Столы взрывом швырнуло в стену, и мне пришлось пробираться через завал из сломанных стульев, чтобы попасть в ложу, которую я совсем недавно с легкостью покинул.

В детстве отец частенько жаловался, что моя спальня выглядит так, будто в ней взорвалась бомба. Как и каждый маленький мальчик, я обычно все сваливал на пол, и меня это полностью устраивало.

Однако моя спальня никоим образом не напоминала внутреннее пространство двух застекленных лож в тот день. Да и остекления они лишились. Стеклянные панели окон и дверей как ветром сдуло вместе с большими участками ограждения балконов и частью боковой стены в ложе 1.

«Если взрыв мог нанести такой урон бетону и стали, — подумал я, — то у людей, которые находились в ложах, шансов на спасение не было».

«Бойня» — только это слово, наверное, и подходило для описания того, что видели мои глаза.

На ленч за столы сели тридцать три человека: еще двое не появились, к неудовольствию Мэри-Лу. Плюс двое моих сотрудников. То есть в двух ложах находились как минимум тридцать пять человек, то ли в объединенной комнате, то ли на балконах, не считая тех, кого могли пригласить после ленча понаблюдать за скачкой.

Большая часть их исчезла.

Стоны по левую руку заставили меня заглянуть под перевернутые столы.

Мэри-Лу Фордэм лежала на спине у стены. Я видел только верхнюю часть ее тела, от талии, нижнюю закрывала порванная и быстро краснеющая скатерть. Кровь, которая пропитывала белую, накрахмаленную материю, цветом не отличалась от яркой шифоновой блузы, ошметки которой висели на шее Мэри-Лу.

Я опустился рядом с ней на правое колено, коснулся ее лба. Глаза Мэри-Лу сместились в мою сторону: большие, широко раскрытые, испуганные карие глаза на смертельно-бледном лице, порезанном осколками стекла.

— Помощь скоро подоспеет. — Я попытался ее подбодрить. — Держитесь.

Крови под скатертью было так много, что я приподнял ее, чтобы посмотреть, что случилось с Мэри-Лу. Задача была не из простых, света под столами явно не хватало, мешали обломки стульев. Я чуть нагнулся, сощурился и только тут наконец-то осознал, что вижу. Вернее, чего не вижу. Стройных ног Мэри-Лу как не бывало. Их оторвало взрывом.

Господи, что же мне делать?

Я оглядывался, словно мог найти недостающие ноги и вернуть их на место. Увидел других жертв. Тех, кто потерял не только ноги, но и руки, и жизнь. Меня начало трясти. Я не знал, что же мне делать.