- Эта конюшня стоит шесть миллионов монет, - сказал я внушительно и почувствовал, как покалывает, мелькая где-то пока в подсознании, новая идея.
- О чем ты думаешь? - требовательно спросила Джилли - позднее, уже дома. - О чем ты думаешь в данный момент?
- Как зарождаются идеи.
То ли выдохнула, то ли засмеялась:
- Именно поэтому ты точно никогда не женишься на мне.
- Что ты имеешь в виду?
- Кроссворд в «Тайме» тебя привлекает больше, чем секс.
- Не больше, - возразил я, - а сначала.
- Так ты хочешь жениться на мне?
Она поцеловала меня в плечо под простыней.
- Хочешь?
- Я думал, ты по горло сыта браком. - Я провел губами по ее лбу. - Я думал, что Джереми отбил у тебя охоту на всю жизнь.
- Он не такой, как ты.
«Он не такой, как ты», Джилли повторяла это всякий раз, как всплывало имя ее мужа. Когда она сказала это в первый раз, через три месяца после нашей встречи, я задал сам собой напрашивающийся вопрос:
- Так какой же он?
- Блондин, а не шатен. Тонкий и гибкий, как тростинка, не плотный. Немного выше, шесть футов два дюйма. Внешне более интересный, внутренне бесконечно скучный. Ему была нужна не столько жена, сколько восхищенная публика… а мне наскучила пьеса. - Она помолчала. - А когда Дженнифер умерла…
Джилли не рассказывала прежде о своем бывшем муже и всегда болезненно замыкалась при мысли о дочери. Она продолжала говорить, старательно изгоняя эмоции, спокойным голосом, уткнувшись носом в мое плечо.
- Дженнифер погибла у меня на глазах… парень в кожаной куртке на мотоцикле. Мы переходили дорогу. Он вырвался из-за угла на скорости шестьдесят миль в таком людном месте. Он просто… врезался в нее. - Длительная дрожащая пауза. - Ей было восемь лет… и она была самая-самая. - Джилли сглотнула. - У парня не было страховки. Джереми просто бредил этим и жутко возмущался, как будто деньги могли компенсировать… да мы и не нуждались в деньгах, он получил наследство почти такое же, как я… - Еще одна пауза. - Так что после этого, когда он нашел кого-то и отчалил, я была рада, честно говоря…
Хотя время залечивает раны, Джилли все еще видела во сне Дженнифер. Иногда она плакала, просыпаясь.
Я провел рукой по блестящим волосам.
- Какой из меня муж.
- О… - Она судорожно вздохнула. - Я знаю. Два с половиной года я тебя знаю, ты появляешься раз в тысячелетие, и приветик.
- Но пока-то я здесь.
- Я в восхищении, это подвиг.
- Так чего ты хочешь? - спросил я. - Тебе что, действительно хочется замуж?
Она улыбнулась с довольным видом:
- Будем жить, как жили… если тебя устраивает.
- Меня очень даже устраивает. - Я выключил свет.
- И время от времени ты это доказываешь, - добавила она без нужды.
- Я бы не позволил никому другому вешать зеленые в розовую полоску занавески на фоне желтых стен в моей спальне.
- В моей спальне. Я ее снимаю.
- Ты не платишь по счетам. По меньшей мере восемнадцать месяцев.
- Я заплачу завтра… Эй, что ты делаешь?
- Я бизнесмен, - пробормотал я. - Занимаюсь серьезным делом.
Невилл Ноллис Гриффон не облегчил мне перехода к новой эре в отношениях отца и сына.
Он сообщил мне, что, поскольку я, очевидно, не сумел самостоятельно подыскать подходящую кандидатуру для руководства конюшней, он займется этим лично. По телефону.
Он сказал, что составил заявки на участие в скачках на следующие две недели и что Маргарет должна напечатать их и отослать.
Он велел снять Пудинга со скачек на приз Линкольна.
Он укорил меня за то, что маленькая бутылка шампанского, которую я ему принес, была шестьдесят четвертого года, а он предпочитает шестьдесят первый.
- Значит, ты чувствуешь себя лучше, - сказал я, втиснувшись в первую паузу в монологе.
- Что? А, да, кажется, да. Так ты слышал, что я сказал? Пудинг не будет участвовать в скачках на приз Линкольна.
- Почему же?
Он одарил меня раздраженным взглядом:
- А ты что, ожидаешь, что его успеют подготовить к этим скачкам?
- Этти судит верно. Она говорит, что он будет в форме.
- Не хочу выставлять на посмешище Роули-Лодж, выпуская на важные состязания неподготовленных лошадей.
- Если Пудинг пробежит плохо, люди только скажут: вот лишнее доказательство, какой ты хороший тренер.
- Дело не в этом, - сдержанно возразил он.
Я открыл одну бутылочку и наполнил золотистыми пузырьками его любимый бокал эпохи короля Якова, который тоже привез специально. Шампанское в стакане для зубов - б-р-р. Он отпил глоток и, очевидно, счел шестьдесят четвертый год вполне приемлемым, хотя вслух этого не признал.
- Дело в гонорарах конюшни, - назидательно объяснил он мне, как слабоумному. - Если Пудинг плохо пробежит на скачках, его цена как будущего производителя снизится.
- Да, я понимаю.
- Не глупи. Что ты понимаешь? Ты в этом ничего не смыслишь.
Я сел в кресло для посетителей, откинулся на спинку, скрестил ноги и заговорил тоном солидным и убедительным, которым обосновывал свои проекты в кругах промышленников, но ни разу не опробовал на своем отце.
- Роули-Лодж подстерегают финансовые рифы, - сказал я, - и причина этого в чрезмерной погоне за престижем. Ты боишься выпустить Пудинга на приз Линкольна, потому что владеешь в нем половинной долей, и если он пробежит плохо, то твои собственные капиталовложения пострадают в той же степени, что у леди Вектор.
Он пролил шампанское на простыню и даже не заметил.
Я продолжал:
- Совершенно нормально для тренеров владеть половинной долей некоторых лошадей. Однако в Роули-Лодж ты являешься сейчас совладельцем слишком многих лошадей. Насколько я понимаю, ты делаешь это с той целью, чтобы конкуренты не смогли приобрести потенциальных фаворитов следующего сезона. Возможно, ты говорил владельцу, что если, например, Архангел пойдет на аукционе за сорок тысяч, то есть слишком дорого, то ты войдешь в долю и вложишь в него двадцать тысяч. Таким примерно образом ты собрал в своей конюшне лучших скаковых лошадей в стране, и стоимость их может достичь громадных размеров.
Он с ошарашенным видом смотрел на меня, забыв про шампанское. Я же гнул свою линию:
- Это прекрасно, пока лошади выигрывают скачки, как и задумывалось. И год за годом они побеждали. Ты умеренно проводил такую политику много лет, постоянно обогащаясь. Но сейчас, в этом году, ты перенапрягся. Ты купил слишком много. А владельцы частичных долей за тренировку платят только частично, расходы теперь выше доходов. Причем значительно. В результате банковские накопления утекают, как вода из ванны, до первых скачек осталось три недели, и стоимость неудачно выступивших жеребцов резко снизится. Эта рискованная ситуация осложняется тем, что ты сломал ногу, твой помощник все еще лежит без сознания, а твоя конюшня явно деградирует в руках сына, который не умеет тренировать лошадей. Поэтому ты до помрачения рассудка напуган участием Пудинга в скачках на приз Линкольна.
Я умолк, ожидая ответной реакции. Ее не последовало. Слишком велико было потрясение.
- Но в целом тебе нечего волноваться, - сказал я и понял, что наши отношения уже никогда не станут такими, как прежде. «Тридцать четыре года, - подумал я с горечью, - мне понадобилось дожить до тридцати четырех лет, чтобы заговорить с ним на равных». - Я могу продать твои половинные доли до скачек.
Колесики снова начали медленно вращаться в его голове. Он прищурился. Увидел пятно от шампанского и поправил бокал. Поджал губы, чтобы голос прозвучал хотя бы эхом прежнего самодержца.
- Как… ты узнал об этом? - В голосе действительно слышалось скорее негодование, чем тревога.
- Просмотрел бухгалтерские книги.
- Нет… я имею в виду: кто тебе рассказал?
- Мне не нужно рассказывать. На своей работе за последние шесть лет я научился изучать бухгалтерские книги и делать выводы.
Он уже взял себя в руки, даже пригубил шампанского.
- Ну ладно, по крайней мере, ты теперь понимаешь, почему нам так необходим опытный главный тренер, пока я не выйду.
- Да ни к чему это, - вырвалось у меня. - Я уже три недели…
- И ты считаешь, что научился тренировать скаковых лошадей за три недели? - спросил он с ожившим презрением.
- Раз уж ты спрашиваешь, - сказал я, - то да. - И прежде чем он успел побагроветь, объяснил: - Если помнишь, я там родился, я там вырос. И вот обнаруживаю, к собственному превеликому удивлению, что это моя вторая натура.
Но вместо того, чтобы успокоиться, отец воспринял мое заявление как грозу своему положению.
- Ты не останешься там, когда я вернусь.
- Нет. - Я даже улыбнулся. - Ни в коем случае.
Он крякнул. Задумался. Поколебался. Уступил. Он не стал тратить много слов, не сказал, что согласен, чтобы я взял все на себя; просто сменил тему.
- Я не хочу продавать свою долю в Пудинге.
- Тогда составь список тех лошадей, против продажи которых ты не возражаешь, - сказал я. - Около десятка для начала.
- И кто же, по-твоему, станет покупать их? Новые владельцы не растут на деревьях, как тебе известно. А половинные доли труднее продать… владельцам нравится видеть свои имена в программах скачек и в прессе.
- Я знаю уйму бизнесменов, которые рады будут иметь скаковую лошадь, но всячески избегают публичности. Ты выберешь десять лошадей, а я продам твои половинные доли.
Он не сказал, что так и сделает, а просто взял и сделал, прямо при мне. Я пробежал глазами список и только в одном случае не согласился с ним.
- Не продавай Ланкета, - сказал я. Он рассердился:
- Я знаю, что делаю.
- Он будет хорош к трем годам, - сказал я. - Я вижу по его карточке, что он не добился выдающихся успехов как двухлетка, и если ты продашь его сейчас, то не вернешь даже тех денег, что заплатил за него. Он здорово смотрится, и я уверен, за ним будет много побед.
- Чепуха. Ты не. понимаешь, о чем говоришь.
- Хорошо… сколько ты хочешь за свою половину? Он поджал губы, обдумывая мой вопрос.
- Четыре тысячи. Ты сумеешь получить четыре, с его-то родословной. Годовалым он стоил нам двенадцать.
- Ты уж предложил бы цены за всех, - сказал я. - Если не затруднит.
Не затруднило. Я сложил листок, убрал его в карман, взял заявки на скачки, составленные им, и собрался уходить. Он протянул мне бокал для шампанского, пустой.
- Выпей этого… Я один не управлюсь.
Я взял бокал, наполнил его и сделал большой глоток. Он наблюдал. На лице сохранялось суровое выражение, но он отрывисто кивнул мне, даже дважды. Не настолько символичный жест, как трубка мира, но все же своеобразное признание.
В понедельник утром, печатая на машинке, Маргарет сказала:
- Мама подружки Сьюзи говорит, что ей совершенно случайно попался на глаза паспорт Алессандро.
- Который совершенно случайно был припрятан в спальне Алессандро, - сухо сказал я.
- Давайте уж не будем дареному коню в зубы смотреть.
- Хорошо, не будем.
- Мама подружки Сьюзи говорит, что адрес в паспорте не итальянский, а швейцарский. В местечке под названием Бастаньола. Есть от этого какая-то польза?
- Надеюсь, мама подружки Сьюзи не потеряет из-за этого работу
- Думаю, что нет, - сказала Маргарет. - Она прыгает в постель к управляющему, как только его жена уезжает за покупками в Кембридж.
- Откуда вы знаете? Ее глаза смеялись:
- Сьюзина подружка рассказывала мне.
Я позвонил одному импортеру, которому когда-то оказал услугу, и спросил, нет ли у него контактов в городе Бастаньола.
- У меня нет. Но могу организовать, если это важно.
- Мне нужна любая информация, какую только можно достать, о человеке по имени Энсо Ривера. Как можно больше информации.
- Посмотрим, что можно сделать, - бодро пообещал он.
Через два дня он позвонил и сказал поникшим голосом:
- Я пришлю вам астрономический счет за звонки в Европу.
- Нормально.
- Жуткое количество людей замолкало при имени вашего человека. Я столкнулся с небывалым сопротивлением.
- Так он мафиози? - спросил я.
- Нет. Не мафиози. На самом деле, у него нелады с мафией. Они уж чуть ли не на ножах были. Но сейчас у них нечто вроде перемирия.
Он помолчал.
- Продолжайте, - сказал я.
- Ну… насколько мне удалось разузнать… клясться в этом я бы не стал. Энсо как будто скупщик краденого. В основном валюты, но не отказывается от золота, серебра и драгоценных камней из переплавленных украшений. Я слышал… это исходит от высокой полицейской шишки, но через третьи руки, так что хотите верьте, хотите нет … что Ривера принимает вещи, продает или обменивает, берет большие комиссионные и кладет остальное в банки Швейцарии на счета, которые открывает для своих клиентов. Они могут забрать свои деньги в любое время, когда пожелают… и вполне правдоподобно звучит, что у него связи почти по всему миру. А происходит все это под прикрытием вполне легального бизнеса: он торгует часами. Ни разу никому не удалось привлечь его к суду. Полиция не смогла заполучить свидетелей, которые дали бы против него показания.
- Вы проделали великолепную работу, - сказал я.
- Тут кое-что еще. - Он откашлялся. - У Энсо есть сын; понятно, что никто не осмеливается перейти ему дорогу. Ривера известен тем, что безжалостно уничтожает людей, которые не кидаются немедленно выполнять прихоти его сына. У него только этот ребенок, единственный. Ходят сплетни, что он бросил жену… ну, это бывает часто у итальянцев.
- Так он итальянец?
- По рождению - да. Хотя живет в Швейцарии около пятнадцати лет. Послушайте, я не знаю, собираетесь ли вы иметь с ним дело, но несколько человек недвусмысленно предостерегали меня от этого: он опасен. Говорят, если вы в чем-то с ним столкнетесь, то можете заснуть и не проснуться. Или это, или… вы будете смеяться… но существует прямо суеверие: стоит ему посмотреть тебе под ноги, и ты сломаешь кость.
Я не засмеялся. Даже не хмыкнул.
Не успел я опустить трубку на рычаг, как телефон зазвонил снова. Дейнси.
- Получил ваши рентгеновские снимки, они передо мной, - сказал он. - Но, боюсь, они неубедительны. На них это выглядит как вполне обычный перелом. Четко просматривается продольное расщепление, но так часто бывает с берцовой костью.
- Как проще всего специально сломать кость? - спросил я.
- Крутануть ее, - ответил Дейнси не задумываясь. - Создать напряжение. Кость, находящаяся в состоянии напряжения, ломается очень легко, если ударить по ней. Спросите любого футболиста или конькобежца. Нагрузка, вот в чем причина.
- На рентгеновском снимке нагрузки не увидишь …
- Боюсь, что нет. Не могу, однако, исключить этого. И не могу утверждать. Извините.
- Ничего не поделаешь.
- Но анализ крови, - сказал он. - У меня есть результаты, и вы попали в яблочко.
- Анестетик?
- Точно. Какое-то производное промазина. Спарин, возможно.
- Я не спец в этой области, - сказал я. - Как это можно дать лошади?
- Инъекция, - тут же ответил Дейнси. - Очень простая внутримышечная инъекция, ничего сложного. Всего лишь ткнуть иглу в любое место. Это средство часто используют в больницах для умалишенных, когда они буйствуют. Выключают их на несколько часов.
Рассказ о воздействии промазина вызвал у меня глубоко личные воспоминания.
- Эта штука начинает действовать немедленно? - спросил я.
- Если внутривенно, то да. Но если внутримышечно, то подействует, вероятно, через несколько минут. От десяти до пятнадцати минут на человека; о лошади не берусь судить.
- А можно сделать укол человеку через одежду?
- Конечно. Как я и сказал. В больницах для умалишенных его используют как аварийное средство. Человека в маниакальном состоянии не заставишь сидеть тихо-мирно и закатать рукав.
Глава 9
В течение трех недель жизнь в Роули-Лодж текла приблизительно прежним руслом.
Я внес изменения в отцовские заявки и разослал их, продал шесть половинных долей знакомым, но никому не предлагал Ланкета.
Маргарет перешла на зеленые тени для век, а подружка Сьюзи доложила, что Алессандро звонил в Швейцарию и что он не носит пижаму. И что за все всегда расплачивается шофер, так как у Алессандро нет денег.
По мере приближения сезона скачек Этти нервничала все больше и хмурила брови. Я оставлял на ее усмотрение значительно больше, чем было при отце, она из-за этого дергалась, ничуть не скрывая, что ждет не дождется его возвращения.
Лошади тем временем набирали форму. У нас не было больше неприятностей, за исключением того, что у двухлетней кобылы развилась аритмия. Насколько я мог судить, наблюдая за тренировками других сорока пяти конюшен на Пустоши в Ньюмаркете, лошади Роули-Лодж смотрелись лучше остальных.
Алессандро появлялся каждый день и тренировался, молча выполняя все, что говорила ему Этти, хотя даже спина его выражала протест. Он больше не заявлял, что не примет приказа женщины и, по-моему представлению, осознал, что без Этти побед на горизонте было бы куда меньше. Сама она почти перестала жаловаться на него и могла более объективно оценить результат стараний: после месяца напряженных тренировок он, без сомнения, опередил других учеников.
Он сильно похудел и выглядел плоховато. Сорок один килограмм, до которого он намеревался сбросить вес, - это чистое безумие при росте сто шестьдесят два сантиметра.
Фанатизм Алессандро был опасным фактором. Я-то вообразил, что, создав ему самые суровые условия, на какие у меня хватит смелости, заставлю его отказаться от праздных фантазий и исчезнуть из конюшни; но я сильно заблуждался. Какая там праздная фантазия! Становилось все яснее, что его пожирала страсть, причем настолько жестокая, что он морил себя голодом, подчинялся приказам женщины и проявлял просто чудеса самодисциплины, если учесть, что с этой дотоле невиданной штукой он познакомился впервые в своей жизни.
Вопреки желанию Этти я посадил его однажды утром на Архангела.
- Он не готов к этому, - запротестовала она, когда я сказал, что намерен сделать.
- Никто другой в нашей конюшне не будет так печься об этой лошади, как он, - сказал я.
- Но у него нет опыта.
- Есть, и вы знаете. Архангел более ценная лошадь, но не более трудная для езды, вот и все.
Алессандро воспринял это сообщение не как радость, а как «награда нашла героя» и скорчил довольно презрительную мину. Мы пошли кентером к Уотер-Холл, подальше от внимания публики, и там Архангел проскакал шесть ферлонгов и выглядел после этого так, будто только что вышел из своего денника.
- Он прекрасно держит равновесие, - сказал я Этти. - Все время.
- Да, - ворчливо согласилась она. - Жаль, что он такой противный маленький нахал.
Когда Алессандро возвратился, на его лице было ясно написано: «Я же говорил!» Это выражение сразу пропало, как только я сказал, что завтра он пересядет на Ланкета.
- Почему? - яростно потребовал он ответа. - Я очень хорошо ездил на Архангеле.
- Неплохо, - согласился я. - И ты поедешь на нем снова, через день или два. Но я хочу, чтобы ты был на Ланкете в среду на предварительных испытаниях, так что завтра попривыкнешь к нему. А после испытаний выскажешь мне свое мнение об этой лошади и ее возможностях. И не эти твои короткие издевательские комментарии, я жду продуманных суждений. Для жокея почти так же важно уметь проанализировать способности лошади, как и правильно провести скачки. Тренеры во многом полагаются на то, что говорят им жокеи. Значит, ты расскажешь мне все о Ланкете, а я внимательно выслушаю.
Он уперся в меня долгим сосредоточенным взглядом, но впервые без обычного высокомерия.
- Хорошо, - сказал он, - я сделаю.
Мы провели предварительные скачки в среду днем на специально предназначенном для этого поле за Лаймкил-нзом, подальше от Ньюмаркета. К большому неудовольствию Этти, я выбрал те самые часы, когда по телевизору показывали чемпионат в Челтенхэме, а ей хотелось посмотреть. Но замысел сработал. Мы достигли почти невозможного: провели предварительные скачки по полной программе, не заметив поблизости ни одного наблюдателя, или «жучка».
Помимо тех лошадей, на которых приехали мы с Этти, с нами были еще только четыре: Пудинг, Ланкет, Архангел и самый многообещающий из победителей за прошлый год, четырехлетний жеребец Субито, у него лучшая дистанция - одна миля. Томми Хойлейк приехал из своего дома в Беркшире, чтобы скакать на Пудинге, Энди мы посадили на Архангела, а молчаливого парня по имени Фадди - на гнедого Субито.
- Не загоняйте их, - сказал я перед стартом. - Если почувствуете, что лошадь сбивается, просто скиньте скорость.
Четыре кивка. Четыре беспокойно переступающих с ноги на ногу жеребца, блестящих и энергичных. Мы с Этти отъехали на сотню ярдов, где оканчивалось тренировочное поле, и когда заняли удобную для наблюдения позицию, она взмахнула над головой большим белым платком. Лошади направились к нам, быстро наращивая скорость, а наездники припали к их холкам, опустив головы, укоротив поводья, прижав ноги к двигающимся плечам лошади.
Разогнавшись, они миновали нас и остановились немного дальше. Архангел и Пудинг бежали полным галопом голова в голову. Ланкет потерял на старте десять корпусов, набрал восемь, снова потерял два, но двигался все еще легко. Субито вначале обогнал Ланкета, но отстал, когда тот побежал быстрее, а потом шел наравне с ним.
Этти повернулась ко мне, глубоко встревоженная:
- Пудинг не готов бежать на приз Линкольна, если Ланкет смог финишировать так близко от него. И вообще, финиш Ланкета показал, что ни Архангел, ни Субито далеко не такие, как я рассчитывала.
- Успокойтесь, Этти, - сказал я. - Расслабьтесь. Отнеситесь к этому полегче. Просто посмотрите на это другими глазами.
Она нахмурилась:
- Я не понимаю вас. Мистер Гриффон очень расстроится, когда услышит…
- Этти, - прервал я, - не кажется ли вам, что Пудинг двигается быстро и легко?
- Да, наверное, - произнесла она с сомнением в
голосе.
- Тогда, может быть, Ланкет оказался намного лучше, чем вы ожидали, а не другие лошади хуже.
Она наморщила лоб в тревоге и нерешительности:
- Но Алекс только ученик, и от Ланкета никак не могли добиться толку за последний год.
- А что в нем такого бестолкового?
- Ну… он какой-то размашистый, несобранный. Шаловливый. Не хватает резвости.
- Что-то сегодня я в нем не заметил несобранности, - сказал я.
Она неохотно согласилась:
- Вы правы. Этого не было.
Наездники подошли к нам, ведя лошадей в поводу, и мы с Этти тоже спешились послушать, что они нам расскажут. Томми Хойлейк, с фигурой двенадцатилетнего мальчика и лицом сорокатрехлетнего мужчины, совершенно не соответствующим тщедушному телу, произнес своим приятным беркширским говорком, что счел бы этот заезд Пудинга отличным, если бы не увидел, что Ланкет приближается к нему. Он не раз скакал на Ланкете в прошлом году и не слишком высоко его ставил.
Энди сказал, что Архангел прошел прекрасно, если учесть, что до соревнований на две тысячи гиней еще почти шесть недель. Фадди своим высоким жеманным голосом проворковал, что Субито почти не уступал Пудингу в прошлом году и теперь тоже мог быть ближе к нему, если бы как следует постарался. Томми и Энди покачали головой. Если бы они как следует постарались, то могли бы тоже скакать быстрее.
- Алессандро? - сказал я.
Он колебался.
- Я… я растерялся вначале, потому что не понял… не ожидал, что они уйдут так быстро. Когда я дал ему посыл, Ланкет просто рванулся вперед… и мы могли бы у финиша оказаться ближе к Архангелу, только Ланкет как будто немного устал, а вы сказали… - Его голос, замер, так сказать, на полуслове.
- Хорошо, - одобрил я. - Ты поступил правильно.
Я не ожидал от него такой честности. Впервые со времени появления у нас он объективно оценил свои действия. Впрочем, легкой и даже чуть покровительственной похвалы оказалось достаточно, чтобы у него на лице вновь заиграла самодовольная ухмылка. Этти не стала скрывать неприязни, чем нисколько не расстроила Алессандро.
- Едва ли нужно напоминать, - обратился я ко всем, игнорируя эмоции, - чтобы вы не распространялись о сегодняшних результатах. Томми, ты можешь рассчитывать на Пудинга в Линкольне и на Архангела в Большом призе, а если вернешься с нами в контору, сегодня же обсудим другие твои возможности на несколько недель.
Ухмылка Алессандро скисла, он бросил на Томми фирменный взгляд семьи Ривера: таким взглядом можно убить наповал. Мое представление, что его удалось слегка приручить, внезапно растаяло, как мираж в пустыне. Я вспомнил Энсо, револьвер, нацеленный мне в грудь: если убийство кажется наилучшим выходом, то убийство и совершается, как обычное дело. Я поставил Томми Хойлейка в рискованное положение, мне его и вытаскивать.
Я отправил других вперед и велел Алессандро задержаться на минутку. Когда они отъехали достаточно далеко, я сказал:
- Тебе придется смириться с тем, что Томми Хой-лейк будет выступать у нас как первый жокей.
В ответном взгляде - полный набор: угроза, непроницаемая тьма и жуткая злоба. Я почти физически ощущал ненависть, которая шла от него жгучей волной, рассекая холодный мартовский воздух.
- Если Томми Хойлейк сломает ногу, - четко произнес я, - я сломаю твою.
Это его здорово встряхнуло, хотя он тщился не подать виду.
- Еще. Нет смысла выводить из строя Томми, поскольку тогда я найму кого-то другого. Не тебя. Это ясно?
Он не ответил.
- Если ты хочешь стать классным жокеем, ты должен стать им сам. Ты сумел стать достаточно хорошим, тебе придется самому сражаться в собственных битвах, напрасно ты надеешься пройти по трупам тех, кого отец будет сметать с твоего пути. Если ты в порядке, никто тебе не помеха, а если нет, то сколько ни губи других, сам от этого не сделаешься лучше.
Все еще ни звука. Зато ярость. Чересчур красноречивая.
И я добавил очень серьезно:
- Если Томми Хойлейк хоть как-то пострадает, я позабочусь, чтобы тебя никогда и нигде не допускали к скачкам. При любых последствиях для меня.
Он оторвался от моего лица и окинул взглядом широкое, открытое всем ветрам поле.
- Меня приучили… - начал он высокомерно и смолк.
- Я знаю, к чему тебя приучили, - сказал я. - Получать свое, чего бы это ни стоило другим. Иметь все, что ты хочешь, ценой несчастья, боли и страха других людей. Ну значит, надо было тебе возжелать чего-то такого, что в принципе покупается. Все равно ведь никакие смерти и разрушения не купят тебе способностей.
- Все, чего я хочу, - это выступить на Архангеле в Дерби, - сказал он, защищаясь.
- И только-то? Просто каприз, что ли?
Он отвернулся от меня и подобрал поводья.
- С этого все началось, - пробормотал он невнятно и отошел, ведя Ланкета к Ньюмаркету.
На следующее утро, да и дальше Алессандро являлся как ни в чем не бывало и ездил вместе со всеми. Слухи о том, что мы провели пробный заезд, расползлись по всей округе, и я слышал разговоры, что я выбрал время чемпионата с целью скрыть от посторонних плохую подготовку Пудинга. Предварительные ставки на него резко упали, и я поставил на него сто фунтов, когда они снизились до двадцати к одному.
Отец в гневе потряс передо мной номером «Спортивной жизни» и потребовал, чтобы я снял лошадь со скачек.
- Лучше поставь на него и получи выигрыш, - посоветовал я. - Я уже поставил.
- Ты не понимаешь, что делаешь.
- Неправда, понимаю.
- Здесь говорится… - Он даже заикался от расстройства, что не может вылезти из постели и сорвать мои планы. - Здесь говорится, что если пробный забег прошел неудовлетворительно, то нечего ожидать и в дальнейшем, раз меня нет.
- Я читал эту заметку, - сказал я. - Это всего лишь предположение. А пробный забег прошел успешно, если хочешь знать. Можно сказать, весьма обнадеживающе.
- Ты ненормальный, - сказал он громко. - Ты разрушаешь конюшню. Я не потерплю этого. Я не потерплю, слышишь?
Он пронзил меня свирепым взглядом. Расплавленный янтарь вместо холодной черной тьмы - вот и вся разница. Ярости столько же.
- Я пришлю к тебе Томми Хойлейка, - сказал я. - Можешь спросить у него, что он думает.
До начала сезона скачек оставалось три дня; я зашел в контору проверить, нет ли у Маргарет писем на подпись, потому что ей через полчаса надо было ехать за детьми, и наткнулся на Алессандро. Он сидел на краю ее стола. На нем был теплый темно-синий тренировочный костюм и тяжелые белые кроссовки, а черные волосы, мокрые от пота, завивались кудряшками.
Она смотрела на него снизу вверх, явно возбужденная его присутствием, лицо порозовело, как будто кто-то отжал сцепление и она включилась в жизнь.
Маргарет заметила меня раньше, чем Алессандро, сидевший спиной к двери. Она смутилась, отвела от него взгляд, и он обернулся посмотреть, что помешало их беседе.
На худом желтоватом лице сияла улыбка. Настоящая улыбка, теплая и простая, от которой побежали лучики вокруг глаз, а верхняя губа приоткрыла великолепные зубы. В течение двух секунд я смотрел на неведомого Алессандро, о существовании которого и не догадывался, а затем внутренний свет потух, а лицевые мышцы постепенно придали этим линиям привычное выражение осторожности и надменного раздражения.
Он легко соскользнул на пол и вытер большим пальцем капли пота со лба.
- Я хочу знать, каких лошадей получу на этой неделе в Донкастере, - сказал он. - Сезон начинается, и вы можете дать мне скаковых лошадей.
Маргарет посмотрела на него в изумлении, потому что он разговаривал совершенно по-хозяйски. Отвечая ему, я тщательно следил за тем, чтобы в моем тоне не было ни извинения, ни агрессивности.
- У нас только один заезд в Донкастере, это Пудинг на приз Линкольна в субботу, на нем Томми Хойлейк, - сказал я. - А причина, по которой у нас только одна заявка, - продолжил я без паузы, увидев, что в нем разгорается злость на меня за то, что я, как он думал, нарочно его блокирую, - причина в том, что мой отец попал в автомобильную катастрофу как раз тогда, когда следовало подавать эти заявки, и их так и не отослали.
- О, - невыразительно произнес он.
- Все же, - добавил я, - для тебя было бы неплохо бывать каждый день на скачках, смотреть, что и как там делается, чтобы самому не совершить непоправимых ошибок на следующей неделе.
Я не проговорился, что и сам намерен поучиться. Зачем показывать свою слабость противнику.
- Ты можешь начать в среду на Пулитцере. В Каттерике. А потом все зависит от тебя.
В черных глазах сверкнуло предупреждение об опасности.
- Нет, - сказал он с горечью в голосе. - Это зависит от моего отца.
Он круто повернулся и, не оглядываясь, выскочил из конторы в манеж, свернул влево и трусцой побежал по дорожке к Бари-роуд. Мы наблюдали за ним из окна, Маргарет с улыбкой, а я с большей тревогой, чем хотелось бы.
- Представляете, пробежал всю дорогу до могилы мальчика и обратно, - сказала она. - Он говорит, что весил шесть стоунов двенадцать фунтов перед сегодняшней тренировкой и потерял двадцать два фунта с тех пор, как пришел сюда. Это ведь ужасно много, да? Двадцать два фунта для такой тростинки, как он.
- Сурово, - согласился я, кивнув.
- Хотя он сильный. Мускулы, как стальные.
- Он вам нравится? - заметил я с полуутвердительной интонацией.
Она быстро посмотрела на меня:
- Он интересный.
Я хлопнулся в кресло и прочитал письма, которые передала мне Маргарет. Мысли изложены четко, грамотно, без лишних слов, все аккуратно напечатано.
- Если мы выиграем приз Линкольна, - сказал я, - вы получите прибавку к жалованью.
- Большое спасибо, - и с оттенком иронии: - Я слышала, «Спортивная жизнь» не слишком высоко расценивает мои шансы.
Я подписал три письма и принялся за четвертое.
- Алессандро часто заглядывает сюда? - спросил я.
- Сегодня впервые.
- Чего он хотел? - спросил я.
- Не думаю, что он хотел чего-то определенного. Сказал, что проходил мимо и просто зашел.
- О чем вы разговаривали?
Ее удивил вопрос, но она обошлась без комментария.
- Я спросила, нравится ли ему гостиница «Форбери», и он ответил, что нравится, там намного удобнее, чем в доме, который его отец снимал на окраине Кембриджа. Но он все равно уже отказался от этой аренды и уехал домой по каким-то делам. - Она умолкла, вернувшись к своим мыслям, воспоминание о его обществе вызвало в ее глазах улыбку. А я отметил, что дом в Кембридже должен быть тот, куда привезли меня резиновые маски, и что больше нет смысла думать об этом.
- Я спросила его, всегда ли он любил скаковых лошадей, и он сказал: да. Я спросила, к чему он стремится сильнее всего, и он сказал: победить в Дерби и стать чемпионом среди жокеев, и я сказала, что еще не родился ученик, который не хотел бы того же.
Я повернул голову и посмотрел на нее.
- Он сказал, что хочет стать чемпионом?
- Да, так.
Я мрачно уставился на свои ботинки. Драка превратилась в сражение и грозила обернуться войной, враждебные отношения разрастались на глазах, и конца-края этому не видно.
- Он спрашивал о чем-нибудь? - поинтересовался я.
- Нет. По крайней мере… да, кажется, спрашивал. - И она чему-то удивилась, вспомнив об этом.
- О чем?
- Он спросил, владеете ли вы или ваш отец какими-нибудь лошадьми… Я сказала ему, что ваш отец имеет половинную долю в некоторых лошадях, и он спросил, а есть принадлежащие ему целиком. Я сказала, что только Бакрем … и он… - Маргарет нахмурилась, сосредоточившись. - Он сказал, что лошадь, наверное, застрахована, как все другие, а я сказала, что нет, потому что мистер Гриффон не заплатил страховой взнос в этом году, так что следует быть особенно осторожным с этой лошадью… - Внезапно она испугалась: - Ведь нет ничего плохого в том, что я рассказала ему, не правда ли? Я хочу сказать, разве это секрет, что Бакрем принадлежит мистеру Гриффону?
- Нет, - успокоил я Маргарет. - Ведь Бакрем участвует в скачках под его именем. Всем известно, кто владелец этой лошади.
Она почувствовала облегчение, погасшая было улыбка вновь заиграла в ее глазах, а я не стал говорить ей, что меня обеспокоил интерес к страховке.
Одна из фирм, которым я помогал справиться с проблемами, занималась поставкой электронного оборудования. Проведя полную реорганизацию, они теперь восхищали своих держателей акций. Я позвонил их главному администратору и попросил, чтобы теперь они помогли мне.
Срочно, сказал я. Прямо, сегодня. А было уже половина четвертого.
Я услышал пронзительное «фью-у-у-у!», потом мне в ухо пощелкали языком и наконец внесли предложение. Если я поеду по направлению к Ковентри, их мистер Уоллис встретит меня в Кеттерике. Он захватит все, что нужно, и объяснит, как это установить. Меня это устроит?
Даже очень, заверил я главного администратора и осведомился, а не хочет ли он, случайно, приобрести половину скаковой лошади?