— Что и требовалось доказать, — радостно кричит он в трубку. — Я — дома. Ничего не произошло…

— Да, — согласился я. — Благодарю вас.

— Извините, — устало отвечает мать. — Сашу увезли на «Скорой». Мы ужинали, и он вдруг захрипел и упал. Асфиксия. Сейчас он под аппаратом искусственной вентиляции легких. Отец там с ним, а я приехала за вещами. Врачи говорят — прогноз серьезный. Извините…

Его глаза вспыхнули.

Доктор несколько секунд смотрит на тревожно пикающую трубку телефона, зажатую в руке, потом бросает ее и кидается к входной двери. Он выбегает на перекресток, едва дождавшись зеленого сигнала светофора. «Скорая» появляется внезапно, словно материализуется из серого вечернего городского воздуха, прошитого моросью. Доктор успевает вскрикнуть, водитель «Скорой» — отчаянно матюгнуться. Глухой удар, звон стекол, изломанное тело катится по мокрому асфальту…

— Удачно получилось, что я оказался поблизости.

А в темном кабинете доктора на столе лежит лист бумаги, по которому бегут написанные скверным «медицинским» почерком строчки:

— Самая большая удача в моей жизни.

— Я пошел погулять, — сообщил мне Фрэнк, — и увидел, как меня обогнало такси. Вы вышли и спустились под мост. Потом я услышал крики и всплеск воды. Я, конечно, не подумал, что с вами что-то случилось, но на всякий случай решил посмотреть. Я спустился на набережную. К счастью, при мне был фонарь... а там оказались вы.



Мой милый пациент, не знаю я, кому
Талант твой службу роковую служит.
Но волею твоей сегодня коль умру,
Желаю и тебе не пережить свой ужин…



Он не стал спрашивать, как я умудрился перелететь через высокий парапет.

— Сам не понимаю, как это могло случиться, — с готовностью сказал я. Фрэнку явно понравилась эта фраза.

Он помог мне переодеться из его пальто в халат.

Новопреставленный, от жизни отставленный

— Вы немного пришли в себя? — спросил он.

Далия Трускиновская

— Да, мне гораздо лучше.

— И долго ты собираешься скулить?

Фрэнк встал, чтобы уйти, и я не сделал попытки задержать его. Он взял с дивана свою шапку, пальто и фонарь, пробормотал, что мне следует обратиться к служащим гостиницы, чтобы мою одежду просушили, и ушел. Ощущение близости между спасенным и спасителем явно смущало его.

— Долго.

Она сказала это слово так, как если бы ей за непрерывный скулеж пообещали месячный оклад в пять тысяч долларов. Уверенно сказала, с большим чувством собственного достоинства. Мне хватает своих проблем. Если человеку охота гордо предаваться мировой скорби в комфортабельной норе — я его одиночество не нарушу. Надоест — сам вылезет. Чем меньше допекать — тем скорее соскучится и вылезет.

Я чувствовал себя странновато. Мне было одновременно и холодно, и жарко, голова слегка кружилась. Я стащил с себя остатки мокрой одежды и кучей бросил ее на полу ванной.

Примерно полгода спустя я сама стала в вышеупомянутую позу просветленной скорби. Со мной произошло то же самое, что и с Анной, — необъяснимый и болезненный разрыв с любимым человеком. А еще через месяц я ее встретила — такую довольную, что дальше некуда. Она прямо светилась. Если учесть, что ее разрыв был по уровню грязи несопоставим с моим, — бывший муж подал на нее в суд, причем в иске фигурировала кража денег из его служебного кабинета, — то ее бодрость показалась мне более чем завидной.

Меня очень беспокоили пальцы правой руки. После пребывания в ледяной воде они почти не кровоточили, но были чужими и очень слабыми. Три из них посинели.

Спрашивать о бывшем муже было как-то неделикатно. Но в ответ на мою тактичность Анна поинтересовалась, как у меня с моим. И без всякого бабьего ехидства — она ведь действительно ничего не знала.

Я взглянул на часы, но они стояли. «Необходимо взять ситуацию под контроль, — подумал я. — Обязательно нужно встряхнуться».

— А никак! — с ее собственной разудалой интонацией отвечала я.

Я подошел к телефону и набрал номер общежития для иностранных студентов. К телефону пригласили Стивена. Голос его звучал дружелюбно.

Она посмотрела на меня чересчур внимательно… В общем, дня через три она мне позвонила и сказала, что — в курсе. Когда режут по живому и сыплют соль на раны — это, конечно, очень приятно. Однако Анна без всякого дурацкого соболезнования спросила — а не осталось ли у меня его фотографии и вещей.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил он.

— Хочешь его ко мне приворожить? — о, если бы это было возможно! Но поскольку это невозможно, остается только иронизировать, и я твердо решила держаться именно такой линии.

— Который час? Мои часы остановились.

— Хочу привести тебя в человеческий вид.

— Только ради этого вопроса вы не стали бы звонить мне. Сейчас пять минут седьмого.

Она приехала примерно час спустя.

Пять минут седьмого... Казалось невозможным, что с того момента, как я отправился в посольство, прошло всего три четверти часа. Это время больше походило на три четверти столетия.

В субботнее утро я обычно расслабляюсь. Но тут пришлось вылезать из халата, натягивать колготки, краситься и причесываться, хотя бы по минимуму. Анна была в черном и мне посоветовала вырядиться так же. Пока я копалась в шкафу, составляя приемлемый для солнечного летнего утра траурный туалет, она раскладывала по журнальному столику пасьянс из фотографий.

— Вот эта, — определила она.

— Вот что, — начал я, — не могли бы вы оказать мне любезность? Если бы вы пошли... — Тут я умолк. Нервы были ни к черту. Вместо выдоха раздался стонущий кашель.

На снимке мы с мужем были вдвоем. Она взяла маникюрные ножницы и аккуратно нас разделила. После чего сунула художественно изуродованный снимок в пакет, где уже лежали мужские носки, компакт-диск, прозрачная папочка с письмами на английском языке и сломанная расческа.

— С вами все в порядке? — подчеркнуто неторопливо спросил Стивен.

— Сколько может понадобиться? — спросила я про деньги, заглянув в кошелек и убедившись, что наличных там — на день жизни. Но две кредитные карты позволяли смотреть в будущее оптимистически.

— Это тебе там скажут.

— Нет, — ответил я. — Значит, так... Не могли бы вы отправиться в британское посольство, взять там факс, который прислали на мое имя, и принести его сюда, в «Интурист»? Я не стал бы просить, но, если его не забрать сейчас, я не смогу получить его до понедельника. И будьте осторожны... У нас тут есть грубоватые друзья... В посольстве спросите Полли Пэджет из отдела культуры.

Анне удалось отсудить у своего бывшего машину. Эта машина стояла у моих дверей, и мы сели в нее — две до омерзения свободные женщины, и машина понеслась через весь город, и вылетела на шоссе, и первый же поворот направо был нашим.

— У грубоватых друзей нашелся еще один лошадиный фургон? — с тревогой в голосе спросил Стивен. — Поэтому вы не можете пойти сами?

Затормозила Анна у зарослей шиповника. Между кустами был узкий проход к калитке. Я уже знала, куда и зачем мы едем, знала, на что собираюсь потратить свои денежки, и знала также, что это — единственное верное средство в моем горестном положении.

— Что-то в этом роде.

— Хорошо, — коротко сказал он. — Я выхожу.

Анна взяла с заднего сиденья большую картонную коробку. Взяла очень бережно, как будто там сидело что-то живое. И еще — мешок с чем-то угловатым. Мне пришлось идти первой и открывать калитку. Мы вошли во двор. Надо сказать, двор был чистенький, выметенный, под окнами — длинные цветочные клумбы с ноготками, собачья будка — свежевыкрашенная в желтый цвет, пес — мило кудлатый, очень даже трогательный сельский дворик. Если не знать, что за домом, так и умилиться можно.

— Хозяйка занята, — сказала нам в прихожей пожилая женщина. — Вы на сколько записаны?

Я положил трубку. Следующие несколько минут я потратил впустую, жалея себя. Потом я решил позвонить Полли, но не сумел вспомнить номер. Номер был записан на листе бумаги, который лежал в моем бумажнике. А бумажник был по крайней мере был раньше — во внутреннем кармане пиджака. А пиджак находился в ванной, где его бросил Фрэнк. Я собрался с силами и отправился в ванную.

— На двенадцать, — ответила Анна. — Уже без пяти.

Бумажник — естественно, совершенно мокрый — был в кармане. Я извлек и развернул лист с телефонными номерами и с облегчением убедился, что записи прочесть можно.

— Садитесь, подождите, — она показала на угловой диван и столик со стопкой журналов. Хотела бы я когда-нибудь накопить денег на такой диван! Через пять минут из внутренних комнат появилась хозяйка с клиенткой. Они обнялись на прощание, и хозяйка даже поцеловала женщину, а потом смахнула незримую пылинку с ее черного, не менее траурного, чем у нас с Анной, платья. И до дверей проводила, и сама отперла дверь, и они еще что-то прощебетали друг дружке — до того ласковое, что даже странно сделалось — неужели в наше время женщины еще способны на такие милые словечки? Причем ни тени фальши в тех словах не было — а фальшь я за версту чую. Сказывается славное театральное прошлое.

Я не успел произнести ни слова. Полли Пэджет раздраженно заявила:

Потом хозяйка повернулась к нам. Если бы я встретила ее в другой обстановке и получила задание определить профессию, то сразу бы выпалила — врач! Детский врач. Крупная, с располагающей улыбкой, внушающая доверие, и на лбу у нее крупными буквами написано: «Солнышко мое, все будет хорошо!»

— Я уже закончила работу и собираюсь уходить.

— Заходите, ласточки мои!

— Вместо меня придет мой друг, — сказал я, — Стивен Люс. Он будет с минуты на минуту. Пожалуйста, дождитесь его.

Мы вошли в комнату, где хозяйка вела прием. Там была еще одна дверь — в сад. Анна туда и направилась со своим имуществом. Я же осталась и была усажена к столу с угощением.

— Ну, хорошо.

— Вы ведь знаете, чем мы сейчас займемся? — спросила хозяйка.

— Знаю.

— И еще. Не могли бы вы дать мне номер телефона Йена Янга? Домашний, я имею в виду.

— И не очень верите в успех? Видите, что вашей приятельнице это средство помогло, и все же сомневаетесь, — она сказала это уверенно, однако с такой улыбкой, с какой взрослый выслушивает детские новорожденные премудрости.

— Подождите. — Она опустила трубку на стол и вскоре продиктовала мне номер. — Его квартира здесь, в посольстве. Насколько я знаю, обычно он проводит уик-энды дома. Как, впрочем, большинство из нас. В Москве почти ничего не происходит.

— Да нет, уже не сомневаюсь.

— Я думаю, леди, что вы на сто процентов не правы.

— Допустим…

Она протянула руку к сервировочному столику и выкатила его прямо под солнечный луч из окна.

Вскоре явился Стивен и привел с собой Гудрун. Отпущенное мне время я потратил на то, чтобы переодеться в сухие трусы, брюки и носки и лечь в постель. Я пренебрег советом Фрэнка насчет горячей ванны, так как, подобно Офелии, имел основания считать, что воды с меня и так достаточно. Было бы чертовски глупо лишиться сознания и утонуть среди сверкающего белого кафеля.

— Это — временные варианты. Вот сюда можно приклеить фотографию. Потом можно установить постоянный, хотя в вашем возрасте траур носят недолго… Передо мной были маленькие надгробные памятники, очевидно — керамические, каждый размером чуть поменьше коробки от туфель.

Как только Стивен увидел меня, с его лица сразу же исчезла радостная улыбка.

Неизвестный ваятель изощрялся основательно — были там и цветочные гирлянды, и пылающие лиловым огнем сердца, и даже классическая надпись на белой глазурованной ленте: «Спи спокойно, дорогой товарищ!»

— Да вы просто труп ходячий! — воскликнул он. — Что произошло?

— А вот и гробы.

— Вы принесли факс?

— Да. Это целая простыня. Сядьте, а то упадете, когда увидите этот меморандум.

Это добро предлагалось разной величины — от совсем крошечных до солидных, куда поместился бы и дохлый кот. Хозяйка посмотрела на пакет с мужним имуществом и безошибочно выбрала подходящий гроб. Если письма вынуть из папки и сложить, как раз все хорошо уляжется.

Гудрун изящно расположилась на диване, а Стивен плеснул виски в стаканы для чистки зубов. Я вернулся на кровать и указал пальцем на пятно на стене, где скорее всего был спрятан микрофон. Стивен кивнул, взял магнитофон, включил его и приложил к стене. Ни звука.

— Вы — умница, — сказала она. — А вот на прошлой неделе приехала ко мне одна — так ей взбрело на ум виолончель хоронить. Откуда я знаю — вдруг это ценный инструмент, вдруг его потом с собаками искать будут?

— Выключен, — пояснил Стивен. — Рассказывайте, что случилось.

— И как — похоронили?

— Скандал... — неопределенно ответил я, помотав головой. Не хотелось втягивать Гудрун в происходящие события. — Скажем... Скажем так: я все-таки здесь.

— С большим трудом я ее отговорила… Ну так как же?

— И мы не хотим никакого шума? — спросил он со своим комичным русским акцентом.

Она хотела знать, какое надгробие я предпочту. А все они друг друга стоили! Очевидно, те анонимные гении, что раньше плодили копилки кошачьего образа, переключились на похоронную тематику. Кич — вот что это было такое! Пошлость вопиющая! Пошлость уже за той гранью, когда она вызывает восторг.

— На то есть причины. — Я попытался выдавить улыбку.

— А вот же тебе! — кажется, я даже сказала это вслух, тыча пальцем в самый жуткий экземпляр, с ядовито-розовыми неизвестными ботанике цветочками, обрамляющими пустой овал для физиономии.

— Они должны быть очень вескими... Ладно, держите свежие новости из дома.

— Вот и замечательно!

Стивен вынул из кармана конверт и бросил его мне. Я по привычке попытался поймать его правой рукой, промахнулся, и он упал на пол.

Наши глаза встретились — и тут я начала кое-что понимать…

— У вас пальцы разбиты! — тревожно воскликнула Гудрун.

Мы вышли в сад. Там сидела на корточках Анна и возилась с рассадой. Надгробие, которое она выбрала для своего бывшего, сразило меня наповал. Это был еще более пошлый шедевр, с завитушками и задастыми ангелочками, честное слово! Их было двое и они делали вид, будто рыдают в три ручья. Толстыми ручками они обвивали портрет ее бывшего. Вид у мужика был дикий — казалось, лицо с фотоснимка выглянуло, увидело, куда оно угодило, и исказилось от бессильного негодования. Анна с большим энтузиазмом обсаживала этот кошмар бархатцами. Оказалось, что в мешке она привезла лопатку и грабельки.

— Немного ссадил, — пробормотал я, вынимая из конверта бумаги. Как Стивен и предупреждал, там была внушительная стопка. Хьюдж-Беккет демонстрирует усердие, хмыкнул я про себя. Но вскоре выяснилось, что я был не прав. Работа была высший класс.

Если бы мне кто сказал, что видел старшего экономиста сети продуктовых магазинов «Валдай» на корточках, во французском черном вечернем платье, с детскими причиндалами из желтой и сиреневой пластмассы и с неземным восторгом на лице, я бы не поверила.

— Могу предложить очаровательное место на второй дорожке, под смородинным кустом, — хозяйка показала на куст. — А вот еще совершенно новый ряд у альпинария. Тут места дороже. Кладбище было заполнено больше чем наполовину. Я нагнулась. С фотографий смотрели исключительно мужские лица.

— Обычно дамы приходят раза два в месяц, — продолжала хозяйка. — Некоторые — чаще. Панихиды заказывают. Поминки устраивают — с подругами, в ресторанах. Вот еще могу предложить — оградку.

Она показала на металлический частокол вокруг игрушечной могилки. По-моему, частокол был сделан из художественно изуродованных алюминиевых вилок, какие раньше лежали в дешевых столовках. Потом оказалось, что место следует оплатить на десять лет вперед.

— Расходы велики! — сообщила хозяйка. — Во-первых, я ведь каждый день все это поливаю, раз в неделю пропалываю. Во-вторых, видите, какой забор пришлось поставить? Соседские коты одно время повадились, придешь утром — а две-три могилочки обязательно разрыты. И вообще…

Она посмотрела мне в глаза, и я поняла — это как с аэробикой. Если пойдешь заниматься в дешевую группу — будешь пропускать тренировки и волынить без зазрения совести. А в дорогую, да еще такую, где покупаешь абонемент на месяц вперед, — дудки! Тут уж за свои деньги захочешь получить максимум возможного! За то, чтобы избавить душу от своего бывшего, я ДОЛЖНА была заплатить побольше — иначе не сработает.

И я заплатила!

Потом хозяйка установила походный алтарь и произвела самое настоящее отпевание. В открытом гробу лежали, образуя подобие человеческой фигуры, носки, в которые хозяйка затолкала скомканные письма и сломанную расческу. Лицо заменял компакт-диск. Анна просто наслаждалась. Она сразу же купила букетик с траурной ленточкой, чтобы возложить к свежеустановленному памятнику. За букетик и ленточку хозяйка тоже с нее взяла немало, но того требовал ритуал — и я оценила жест приятельницы.

Личное имущество бывшего в гробике из светлого дерева, обитом зеленой, выложенной складками парчой, мы похоронили не под смородиной, как советовала хозяйка, и не у альпинария — там пока что было пусто и одиноко, а в совсем неожиданном месте, где я приметила новорожденный клен о пяти листиках.

— Вырастет же когда-нибудь! — согласилась хозяйка.

А потом мы оплатили счет и вышли из калитки, провожаемые всякими приятными словами.

— Ну? — спросила Анна. — Правда — прелесть?

— Прелесть! — честно и радостно отвечала я. Действительно, угрюмая физиономия бывшего, окруженная мерзко-розовыми цветочками, привела меня в подлинную эйфорию. При жизни я бы не посмела так над ним издеваться, над серьезным мужиком в расцвете сил и так далее…

— Если бы мой политически покойный видел это безобразие, он бы вторично скончался! — веселилась Анна, когда мы входили в выбранный для поминок ресторан — из тех дорогих ресторанов, которые принимают за вечер человек десять из сотни возможных — и все же держатся на плаву. Этот назывался «Палитра» и славился живой музыкой. Хозяин где-то отыскал молодых гитаристов, исполняющих испанскую классику, и они поочередно дежурили, чтобы обед клиента был украшен не только андалузскими винами, но и андалузским фанданго.

— Если бы мой политически покойный знал, во что влетели его похороны, он бы заикой сделался! — этим я дала Анне понять, что бывший отличался нелепой скупостью. И заказала такой обед, что мой политически покойный не только бы временно сделался — а и навеки бы остался заикой.

Лето было жаркое — я купила легкое черное платьице и каждую субботу вытаскивала Анну на кладбище. Потом мы ехали на озеро купаться, потом — в очередной ресторан, поминать дорогих покойников добрым словом. Слово получалось всякое, и кончались поминки тоже по-всякому — однажды к нам подсел очень любезный иностранец с переводчиком, оплатил все наши кулинарные шалости и даже пригласил потанцевать, сперва ее, потом — меня.

Пока она танцевала, переводчик передал мне от иностранца приглашение — сплавить подругу и провести с ним ночь в отеле. Я сказала, что недавно похоронила мужа и не готова к таким подвигам. Потом я танцевала с иностранцем, который вовсе не выглядел разочарованным, а переводчик что-то втолковывал за столом Анне. Как оказалось позже — то же самое и с тем же результатом.

Иностранец был уже пожилой дядька, и его, в сущности, вполне устраивало, что вместо женщины он получит на ужин изумительное количество виски. А переводчик, красивый парень, явно наслаждался комизмом ситуации. Сперва я даже подумала, что дядька — бисексуал, а переводчик — гей, и наш с Анной гордый отказ повышает его шансы. Оказалось — он просто развлекался.

Будь этот парень хоть на десять лет постарше и не в такой финансовой дыре, что приходится наниматься переводчиком леший знает к кому, а со стабильным материальным положением, можно было бы и подумать — а не получится ли из него хороший муж? Пока что он, со своей складной спортивной фигурой, с худощавым носатым лицом, с веселыми глазами, тянул на любовника, и даже не на опытного, а скорее на начинающего.

Вот так мы с Анной прожили лето — раз в неделю навещая дорогих покойничков, а остальное время вовсе не общаясь. И я была совершенно счастлива, и на моем горизонте нарисовалось несколько вполне достойных мужских силуэтов, и если бы место на кладбище не было оплачено, я бы перестала туда ездить, тем более, что в осеннюю субботу не слишком хочется выходить из дому.

Я уже перешагнула через «доклады», доставлявшие сперва большое удовольствие.

— Каково тебе там дремлется, незабвенный? — спрашивала я. — А я вот на днях была в финской бане с твоим бывшим начальством. Ты его, наверно, помнишь — это Калмыков, который выгнал тебя из «Топаза» за профнепригодность. Калмыков хочет ради меня развестись с женой, с которой прожил, ты не поверишь, сорок три года! У него двухэтажная дача в трех шагах от озера и всего одна дочь, так что мне светит неплохое наследство. Да, тот самый Калмыков, которого ты крыл последними словами, а сам ползал перед ним на брюхе, бегал перед твоей вдовой с пакетами сока, как мальчишка!

Что же оставалось? Привычка, которой за зиму предстояло угаснуть. Не стану же я в двадцатиградусный мороз ездить валять дурака над керамическим памятником!

Конца августа я ждала с тихой скорбью. Как для кого — а для меня первое сентября было траурным днем — как, впрочем, для всякого, кого угораздило поселиться возле школы. Не то чтобы я не любила детей! Каждый отдельно взятый ребенок — ангел и прелесть, но объединять их в стаи более трех человек — опасно для окружающих. Необходимость ставить на окна первого этажа решетки — это еще трогательное неудобство, должны же ангелочки побаловаться мячиком. Шум — тоже. А вот шприцы на полу в подъезде — радость сомнительная. Как и жуткие граффити на торцовой стене моего дома, наводящие на мысли о сексуальных извращениях. Сперва привозят тех детей, которые отдыхали на лоне природы, и они несколько дней болтаются по двору, не зная, на что бы себя употребить. Потом наступает первое сентября — и по утрам во дворе как будто тише, зато после обеда — хоть уши затыкай. Я готовилась к этому бедствию, но день шел за днем, а оно все не приходило и не приходило. Опомнилась я числа то ли девятого, то ли десятого…

Мир мой был тих и благолепен. Если в подьезде и стояли смятые банки из-под джина с тоником, то я их в упор не видела… Впрочем, и с соседями что-то стряслось — их я тоже не видела. Кроме нескольких, которые, словно нарочно, попадались мне навстречу по два-три раза в неделю.

Обратив внимание, что мир как-то поредел, я позвонила Анне и спросила, не кажется ли ей, что в ее «Валдае» прошел шквал увольнений.

— Какой шквал? — удивилась Анна. — Мне новую машину поставили, «пентиум», такой навороченный, прямо жуть! Я теперь все проблемы по Сетям решаю! Запросы юристам, сводки, ну — все, понимаешь?

Она явно была рада, что не приходится тратить время на бестолковые пререкания. Поняв, что тут правды не добьешься, я взяла да и вышла на улицу. Да и пошла, ведя в голове такую статистику: сколько лиц пожилого, среднего и сравнительно молодого возраста попадется за два квартала?

Пожилых попалось то ли два, то ли три лица. В расцвете сил — за тридцатку. Молодежи — тоже, наверно, с десяток. И это — в самый разгар рабочего дня, когда люди должны носиться по городу, как наскипидаренные коты!

С городом что-то случилось, город словно вымирал. Я позвонила знакомому врачу в эпидемиологический диспансер и спросила, не ходит ли очередная хвороба. Хвороб не было. Но тут, возможно, все дело было в погоде. Осень наступила весьма решительно. По два дождя в день — куда же больше? А кому охота под дождем мотаться?

Суббота, которой я назначила быть последней в похоронном сезоне этого года, у Анны оказалась занята, я договорилась с одним из тех, кто не прочь был с горизонта приблизиться на расстояние вытянутой руки, и поехала прибрать на зиму могилку. Хозяйка обещала дать еловый лапник, а полиэтилен я везла с собой.

Попросив шофера обождать минут двадцать, я вошла в знакомую калитку. В окно было видно, как хозяйка проводит отпевание очередного покойника. Поэтому я, обогнув угол, сразу пошла на кладбище. Она честно отрабатывала полученные деньги. Охапка лапника лежала неподалеку от могилки, и мне оставалось только быстро укутать памятник. Я даже не попыталась с ним пообщаться, а выполнила последнюю в этом сезоне обязанность вдовы быстро и деловито.

Кладбище от листопада удивительно похорошело. Я пошла по дорожкам, удивляясь тому, что кошмарные надгробия уже не кажутся мне такими пошлыми. Было немного грустно — словно я действительно прощалась…

У альпинария первый ряд могил был заполнен и второй заползал краем на пригорок. Памятник, облитый ядовито-зеленой глазурью, бросился мне в глаза. Он почему-то имел вид высокого грубого сапога на толстом каблуке, и медальон с фотографией обрамлялся ремешком с пряжкой.

Это было знакомое лицо…

Если бы переводчик хоть на минуту закрывал рот, он был бы безумно похож на того покойника с сапога. Кто же это его похоронил, такого молодого? Я изучила могилку. Та женщина перещеголяла нас с Анной капитально. Мы хоть высаживали живые бархатцы, а она утыкала землю дешевыми искусственными цветами. До такой пошлости мы просто не додумались — что говорило в нашу пользу и свидетельствовало, что даже в ярости мы не теряем хорошего вкуса. Очевидно, переводчик очень уж здорово ее достал.

В немалой задумчивости я покинула кладбище. И тут следует признаться, что я несколько раз встречалась с переводчиком… ну, не встречалась — пересекалась… и у меня действительно были дела на Калининском проспекте, поблизости от турагентства, с которым он сотрудничал… но все это чушь собачья, и вообще…

Задумчивость же была такого порядка: хозяйка изобрела безукоризненное психологическое средство для выведения женщин из стресса, но нет ли в нем какой-то гробовой магии? Все-таки — отпевание, закапывание личных вещей, панихиды, траур? Судя по всему, переводчика похоронили месяца через два после того, как я расправилась со своим политически покойным, а познакомились мы в «Палитре»… Тогда он еще наверняка был жив! При одной мысли, что мне грозило близкое знакмство с выходцем с того света, прямо нехорошо сделалось!

Пораженная неприятным предчувствием, я стала прочесывать все кладбище, чего раньше никогда не делало. Вдруг и прочие мои новые знакомцы — покойники? Так и есть — под тем самым смородинным кустом, который мне усердно сватала хозяйка, я нашла портрет своего сегодняшнего шофера.

На обратном пути я тщательно следила за ним и пресекала малейшие попытки нарушить правила движения. Если кто-то его похоронил — не моя печаль, но отправляться на тот свет в горящей машине мне как-то не улыбалось.

Из дому я позвонила Анне.

— Когда ты в последний раз видела своего политически покойного?

Она задумалась и назвала месяц, имевший быть более года назад.

— А после?

— А на кой он мне сдался?

— Могло быть так, что он за это время — того? Действительно — того?..

Почему-то было страшно употребить глагол, имевший отношение к реальной смерти.

— Естественно! — она даже рассмеялась. — Я же его похоронила! Значит — того!

Так, подумала я, не мешало бы проверить, что теперь поделывает мой политически покойный.

Я несколько раз звонила ему, но трубку никто не брал. К вечеру я подумала — ну, не глупость ли? Как может взять трубку покойник? Ведь не могла же я отправить на кладбище живого человека. Я покамест в своем уме, значит, он — помер, и хватит валять дурака. Этак я еще додумаюсь среди ночи бежать к его подъезду, искать среди сотни окон шестнадцатиэтажки заветное окно, колотиться в дверь, бросаться на шею, лепетать про вечную и всепрощающую любовь. Анна права — а то, что мы, живя в одном районе, за все это время ни разу не встретились, лишь прикол судьбы, не более. За что ей, судьбе, огроменное спасибо.

И надо же — накаркала! Два дня спустя мы-таки столкнулись нос к носу! Уже потом я запоздало подумала, что это мог быть и кто-то другой. Тот, кого я встретила, уставился на меня примерно так же, как я на него, — словно привидение встретил. И мы шарахнулись друг от друга стремительно и молча. Если бы на меня посреди улицы уставился незнакомый человек, выпучив глаза и роняя из рук сумку с пакетом, я бы тоже удрала куда подальше. Но в тот же день я поехала к хозяйке — консультироваться насчет призраков.

Она клятвенно заверила, что астральные тела постояльцев ее кладбища в окрестностях не слоняются и панику не наводят. Сообщения о шофере и переводчике тоже ее не слишком озадачили.

— Ну, что же тут плохого? Покойники и покойники, — хозяйка пожала плечами.

— Вы полагаете, что еще остались нормальные живые мужчины? Всех их кто-то уже давно похоронил и могильным камушком придавил, чтобы больше не скакали, как козлики. Я вам даже больше скажу…

Я потянулась к ней, как будто ждала услышать хорошую новость.

— У меня одна коллега, мы вместе в гадальном салоне работали, так вот — она женское кладбище открыла. Для жен, то есть. Я ее предупредила — на первых порах работать будет себе в убыток. Ведь с мужским кладбищем как? Одна клиентка другую ведет. А с женским — поди еще найди первых клиентов. И мужчины — такие дикари, они же не признаются, от чего вдруг так полегчало, не захотят, чтобы дураки над ними смеялись. Вот у меня, я заметила, каждая клиентка в течение года еще одну-двух приводит, те — еще. А мужчина, даже если похоронит у нас жену, будет об этом молчать в тряпочку, вот что плохо…

Она пригорюнилась.

Женское кладбище! Этого нам только недоставало!

Уж не клюнул ли мой политически покойный на эту наживку? Не должен был!

Ему и узнать-то про эту затею негде! Однако…

Хозяйка продолжала толковать о похоронном бизнесе. Я почувствовала, что если сию минуту не удавлю ее, то удавлюсь сама. И вдруг поняла, что смерть над ней уже не властна…

— А ваш где лежит? — не заботясь о связности беседы, резко спросила я.

— Кто — мой?

— Политически покойный! Самый первый.

Она несколько раз кивнула.

— В переднем дворе. Где собачья будка, видели? Между ней и забором.

— Видела, как же…

Наконец-то я поняла, что все эти годы творилось с хозяйкой. Ее любезность, ее забота о своем благосостоянии, ее возня с кустиками-цветочками были бессознательны, как движения захватывающей съедобный комок белка амебы. После того, как умерла любовь, не осталось жизни и в хозяйке…

А во мне?

— Я могу аннулировать договор аренды? — спросила я. — И забрать свое, как его… захоронение?

— Вы помните, какая там неустойка? — прищурилась она.

Неустойка была основательная. Как раз такая, чтобы всерьез задуматься — а действительно ли мне нужна жизнь, в которой воскреснет политически покойный? И, кстати, документ был составлен юридически безупречно, хоть сегодня тащи его в суд.

Ничего себе у нас игрушечки, подумала я, ничего себе игру мы затеяли… Но игра это — или все же не игра?!

В общем, разорять могилку я не стала. Наверно, еще и потому, что политически покойный в ответ не разорил бы мою могилку. Он всегда лучше меня умел считать деньги.

— Наконец-то! — сказал мой шофер. — Я уж заждался.

Это был мужчина вполне подходящего возраста и общественного положения. Разведенный? Ну так кто теперь не разведенный?

— Я вот думаю — не поехать ли обедать в «Лидо», — игнорируя упрек, ответила я. «Лидо» было местом шумным и жизнерадостным, с порциями такого размера, что отбивная свешивалась за край тарелки.

— Вполне, — одобрил он. — Я там был на днях. Никакой очереди, половина столиков свободна, выбирай, какой нравится.

Я кивнула — он еще не осознавал, что мир поредел, он еще не заметил отсутствия детей… впрочем, та, что его похоронила, наверняка воспитывала его потомство… и препятствовала встречам, разумеется! Еще чего недоставало — отпускать детей в зоопарк с покойником! А месяц спустя шофер сделал мне предложение. Очевидно, он так и не понял, что мы с ним оба — давно уж на том свете.

— Я очень хорошо отношусь к тебе, Леша, — сказала я ему, — но ты пойми, к любви это не имеет ни малейшего отношения. Выходить за тебя лишь ради того, чтобы быть замужем, бессмысленно.

Это было честно. И признать, что я обречена весь остаток дней своих скитаться вне любви, — тоже было честно. Я пыталась! Я пела ему дифирамбы и составила полный список его добродетелей! Ну, не вышло…

Так ведь и у Анны не вышло, однако она уже, можно сказать, стоит на пороге загса со своим избранником, тоже покойником, разумеется, но из свеженьких, с другого, не нашего кладбища.

— Ты его любишь? — спросила я, мало надеясь на положительный ответ.

— У нас полная сексуальная совместимость, — ответила она.

Ну что же, наверно, тот свет — это действительно совместимость, аккуратный подбор деталей по принципу «папа-мама», все для удобства потребителя! Вот только понять бы, кому это нужно…

Той хозяйке кладбища, которая начала свою блистательную карьеру с могилки за собачьей будкой, что ли? Вот любопытно, сколько у нее теперь на счету? Нет, не покойников, — денег… Мир сужался до простоты детского набора цветных карандашей! У него был белый цвет — листа бумаги, характерный зеленый — долларов, красный — губной помады, черный — элегантных туфель, мужских костюмов и джипов. Мир выпрямлялся до безупречности проспектов и коридоров в офисных многоэтажках. Я даже не была уверена в его трехмерности…

Мой маршрут состоял из коротких прямых стрелок: дом — работа — развлечение — дом, и если бы я переломила себя и ввела в этот список супружеское ложе, к нему тоже вела бы короткая прямая стрелка. Настала зима — и черно-белость города стала последним аккордом. Весны не предвиделось. какая, к черту, весна, если город оцеплен мини-кладбищами и кошмарными керамическими надгробиями?!? Права была та змеюка, что утыкала могилку переводчика искусственными цветами! Настоящих цветов тоже не предвиделось — в магазинах торчали из ведер какие-то вовсе бессмертные розы, пропитанные в Голландии нарочно разработанным голландским формалином и не теряющие предрассветной свежести месяцами!

После слабой попытки бунта — я обзвонила по рекламной газетке все дамские кладбища и всюду услышала, что женщины туда не допускаются, так что попытка разорить собственную могилу не состоялась, — после похода по городским окраинам, где выяснилось, что охраняет их никакая не магия, а подвешенные на деревьях телекамеры, так что штурм бесполезен, — после всего этого я сподобилась бессонницы и стала выгуливать себя, как надоевшего визгом и царапаньем у двери старого пса. Я хотела утомить тело, чтобы оно само повалилось поверх одеяла и вырубилось.

С таким вот благим намерением я шла сквозь снегопад — хоть снег-то был еще настоящим, не потерявшим способности таять, — и наблюдала полосатый мир, мир, проваливающийся в сумерки. Время было позднее — не для прогулок. В голубоватом свете от вывески я увидела человека со знакомым лицом.

Естественно, он был из наших, из новопреставленных, от жизни отставленных, занесенных снегом. Он остановился и кивнул, имея при этом на лице не улыбку, скорее готовность к улыбке, и всем видом показывая, что не прочь вступить в разговор. Я поняла, что и он меня узнал.

— Сказал бы «добрый вечер»…

— Пока я буду это читать, не могли бы вы посмотреть эти штучки? — Я указал на жестянку из-под леденцов и кучку Мишиных бумаг. — Переведите их для меня.

— Да только что в нем доброго?..

Вот так мы приветствовали друг друга. Он понимающе улыбнулся. Я не уходила, и поэтому он догадался, что я узнала его.

Они принялись рассматривать бумажки, передавая их друг другу и негромко переговариваясь. Я в это время читал первую часть сообщения. В ней исчерпывающе излагалась история жизни Ганса Крамера, причем подробностей было гораздо больше, чем я мог ожидать. С трехлетнего возраста он начал выигрывать призы на пони. Учился в восьми различных школах. Похоже, что он был болезненным ребенком. По крайней мере, до двадцати пяти лет он часто обращался к врачам, но годам к двадцати восьми, похоже, перерос свои болячки. С этого времени интерес Крамера к лошадям заметно усилился; и он начал выигрывать соревнования высшего уровня. Два последних года — до самой смерти — он непрерывно ездил по всему миру, выступая то в личном зачете, то в составе сборной команды Западной Германии.

— Сказал бы «мы с вами где-то встречались», да только знаю…

Далее следовал абзац под заглавием «Свойства характера». В нем, вопреки обычаю, о мертвом говорили довольно плохо.

— …ответ — «на кладбище».

«Отношения с товарищами по команде напряженные. Характер сложный. В обращении холоден. Друзей не имел. Увлекался порнографией, как связанной с изображениями женщин, так и гомосексуальной, но сексуальных связей за ним не замечалось. Можно было подозревать стремление к насилию, но в целом свое поведение вполне контролировал».

Тут мне сделалось любопытно. Он был в кудлатой шапке, каких теперь почти не носят, в мешковатом пальто, классический интеллигентный мальчик средних лет с непременными очками и обязательной легкой сутулостью, даже не сутулостью — а просто плечи были как-то собраны вовнутрь, не имея привычки расправляться.

— А как мой ненаглядный меня упокоил? — спросила я. — Как у вас, на ваших кладбищах, принято?

Далее следовало краткое сухое сообщение:

— У нас выбор небольшой. Глиняный череп можно поставить, собаку керамическую…

«Тело было возвращено родителям, проживающим в Дюссельдорфе, и кремировано».

— Суку то есть?

Он усмехнулся.

В сообщении было еще много что почитать, но я отвлекся от факса, чтобы взглянуть, что делают Стивен и Гудрун.

— Что мы все о печальном?

— Что вы накопали? — поинтересовался я.

И назвал меня по имени.

Четыре автографа немцев. Написанный по-русски список щеток и всяких других штук для ухода за лошадьми. Другой список, тоже по-русски — время и, видимо, занятые места — наверно, относился к конным соревнованиям. Там было написано: «кросс, старт в два сорок, не забыть подготовить комплект для взвешивания». Оба списка скорее всего составил Миша. Это был своего рода дневник. Там было записано, что он делал с лошадьми, чем их кормил, и, пожалуй, больше ничего такого.

Я тоже вспомнила его имя.

И его-то кто похоронил, какая-то дура, подумала я. Должно быть, было за что… Это же сигнал мне, бестолковой, — не лезь! Не связывайся! Потом горя не оберешься! А меня за что, собственно, похоронили?! Я-то чем провинилась? Как-то само собой вышло, что мы молча пошли рядом.

— А что насчет бумажки из коробки с леденцами?

Господи, думала я, не дай бесплодных надежд! Господи, не дай мне обманывать ни себя, ни его! Но, с другой стороны, какие уж тут обманы — за смертной гранью… Ветер усилился, он подхватывал с тротуаров легкий, сухой, остроигольчатый снег, вовлекал его в вихри, потом растягивал вдоль улицы прозрачные, но довольно плотные снежные простыни. Такая вот белая плоскость пролетела меж нами — но в ожидании следующей он взял меня за руку. Мы прошли еще немного, разом увидели заветренное место и, не сговариваясь, шагнули туда, за угол.

— Ах, да... Честно говоря, мы здесь мало чем можем помочь.

В глаза он не смотрел — тоже, видать, побаивался. Тоже сам себе все это сказал… Вдруг стало ясно, что за несколько секунд нужно решиться — на всю оставшуюся жизнь. Или — это, или — никогда!

— Почему?

И прозвучали слова. Наверно, во всем мире только мы двое знали их подлинный смысл. Это было как заклинание, как вызванная заклинанием волна, что разворачивает ладью Харона, медленно везущую души умерших в царство забвения и мрака, носом к жизни.

— В этих надписях нет никакого смысла. — Стивен смешно вздернул брови. — А может, моя-твоя уметь понимать чепуха?

— Минус на минус… — сказал он.

— …дает плюс, — ответила я.

— Кто знает, возможно, и сумеем.

Вот теперь надо было что-то делать.

— Ладно, если серьезно, то нам кажется, что здесь записано одно и то же, один раз по-русски, а другой — понемецки. Но на обоих языках это не обычные слова, к тому же они записаны слитно, без разрывов между словами.

Уехать из этого города, уйти пешком сквозь метель? Красиво, художественно, ничего не скажешь, а далеко ли мы уедем или уйдем? Не получится ли, что белые простыни, растянувшись, поведут нас своим коридором до изнеможения, а потом выпустят там, где нам и положено теперь обретаться — в спокойном, но одновременно и стремительном мире серьезных дел, дорогих вещей и денежных потоков?

— А вы могли бы написать все это по-английски?

Вверх?!

— Проще простого.

Мы одновременно задрали головы.

Взяв конверт, в котором принес факс, Стивен написал длинный сплошной ряд букв.

Ну да, пробиваться можно вправо-влево, вверх и вниз… И что же там, среди облаков? Дырка, из которой спустится лестница? Дырки мы, понятное дело, не обнаружили, но были в глухом беззвездном пространстве два еще более черных пятна, и оба — прямоугольные. Если вглядеться, можно было разглядеть и другие, не столь отчетливые, той же формы, и еще несколько овальных. Пятна вытянулись более или менее правильными рядами.

— Твое и мое, — объяснил он. — Я уже давно про них знаю.

— Вот туг, в конце, получаются прямо-таки нормальные английские слова... — Закончив писать, он вручил мне конверт. — Вот и все. Ясно, как в тумане.

Теперь и я догадалась — дурацкие керамические надгробия, которых наштамповано на всю область, вид снизу!

Я прочел: эторфингидрохлорид245мгасепрмазинемалкателомгхлорокреололдиметилсульфокид90антагонистналаксон.

Так что же, остается — вниз?

— В этом есть какой-нибудь смысл? — растерянно спросил Стивен. Наверно, химическая формула?

И точно — мы как раз стояли у невысокой каменной стенки, мне по пояс, что отгораживала от тротуара ведущую вниз лестницу впритык к стене старого, совсем дореволюционного дома. Я огляделась и поняла, что мы забрели в дурной район города и хуже того — стоим у входа в бар с дурнейшей репутацией. Несколько месяцев назад там случилась перестрелка. Потом его пытались взорвать. То, что нашелся безумец, поддерживающий тут жизнедеятельность и даже, очевидно, коммерцию, не лезло ни в какие ворота. По всем законам бизнеса бар давно должен был помереть! И все же мертвый бар явно был открыт. Оттуда доносилась музыка. Некоммерческая, кстати, не тупая, хотя и простенькая. Я ее узнала — на такие несложные мелодии клали раньше свои стихи барды, которых тоже в последнее время не стало.

— Один Бог знает. — Я почувствовал запах жареного. — Может быть, эта самая штука находится в ампулах: ведь на них напечатано что-то вроде «налаксон».

Мой спутник оживился, прислушался, повернулся ко мне. Я кивнула. Тогда он спустился на две ступеньки и протянул мне руку. Ступеньки обросли льдом, и это было странно — уж коли пытаешься кормиться с подвального заведения, так хоть не отпугивай клиентов! По этим ступенькам и сойти-то было невозможно — а только съехать! Мы чудом удержались на ногах.

Дверь заколодило. Она открывалась наружу — то есть, не открывалась. Из бара можно было разве что выйти, но уж никак не войти туда. Снизу ее удерживал ледяной бортик. Я стала оббивать его каблуками. Получалось плохо.

Стивен взял крохотную ампулу и поднес ее к свету, пытаясь разобрать надпись.

— Хоть костер разводи… — сказал мой спутник.

— Наверно, так оно и есть. Длиннющая формула для капельки жидкости.

— А ты умеешь?

— Он положил ампулу в коробку и накрыл ее тем же самым листом бумаги.

— Умею.

— Да, пожалуй. Больше ничего на листке нет. А что это за грязная матрешка? — Он повертел в руках куклу. — Где вы ее взяли?

Наверно, это был единственный человек в городе с таким неожиданным в мире бизнеса навыком. В моей сумке лежала куча деловых бумаг, у него нашлись две книги по компьютерному делу. Место было заветренное, он добыл бензин из зажигалки, отодрал болтавшийся на соплях кусок водосточной трубы, разогнул и соорудил на нем костерок. Раскаленная жесть должна была расплавить лед.

— Там остальные Мишины сувениры.

Мы стояли на корточках, наблюдая за живым и очень подвижным огнем. Нам было здорово холодно. И мы оба готовы были навеки остаться тут — лишь бы не возвращаться наверх.

— Что вы говорите? Можно взглянуть?

— А где-то глубоко есть расплавленная магма, — сказал он. — Вот бы сюда литра два…

Чтобы раскрыть матрешку, ему пришлось приложить не меньше усилий, чем мне перед этим. И точно так же, как и у меня, ее содержимое высыпалось.

Я взяла его за руку и тихонько пожала. Нет, не любовь еще, не любовь приказывала мне, только надежда на любовь. Мы еще не любили, но уже были вместе, так вместе, как это редко случается наедине и в спальне. Моя ледяная рука плюс его ледяная рука — минус на минус дает плюс. Мое длительное отсутствие любви и его длительное отсутствие любви — жива не буду, а их между собой перемножу! Поодиночке мы бы не забрели сюда и не спустились бы по этой лестнице…

Стивен и Гудрун бросились собирать сокровища с пола.

Я не знаю, раскаленная ли жесть уничтожила преграду или что иное. Огонь взметнулся и опал. Не стало его и топлива у нас тоже больше не было. Мой спутник стал дергать дверь изо всех сил за толстую, наискось приделанную, длинную деревянную ручку. И она подалась!

— М-да, — хмыкнул Стивен, разбирая надписи на ветеринарных препаратах. — Тот же самый жаргон. Эти снадобья на что-нибудь годятся?

Мы не вошли — мы ввалились и сразу поняли, что тут не согреемся. Горел в камине огонь, но наводил на мысли о голографии — тепла рядом с ним не ощущалось. Гуляли пятна цветомузыки. Стояли на столах свечи и граненые стаканы. А каковы были стены — мы не поняли, они таяли во мраке.

— Нет, если, конечно, у вас в постели не завелись клопы.

И тут, в холоде и полнейшем неуюте, мы оба ощутили какую-то силу и надежность. Похоже, мы все-таки выбрали верный путь. А дальше куда? Сев за стол и освоившись с рваным освещением, я стала разглядывать общество. Тут насчитывалось десятка полтора посетителей, в основном — мужчин. Ближайший ко мне был в камуфляжном комбинезоне, без шапки и с голой шеей, я подивилась его морозоустойчивости. Он и его товарищ сидели ко мне затылками, но, глядя между этими коротко стрижеными затылками, я увидела профиль, вытянула шею, потом, не веря глазам, встала.

Он сложил все содержимое обратно в матрешку, включая жестянку и карточки с автографами.

Чем больше я вглядывалась в то лицо, тем ярче делался свет высокой свечи справа от него, тем отчетливее и живее становились очертания и тени. Наконец тот, кого я боялась узнать, встал и посмотрел мне в глаза. Он заслонил собой свечу, но свет остался на его лице, тонком и выразительном, не просто знакомом, а — любимом!

— Вы, наверно, хотите, чтобы я отнес все это Елене на новую квартиру, когда она, наконец, въедет туда?

— Арик?.. — спросила я, уже понимая, что это — он, в сером колючем свитере с высоким, тройного сложения воротником, в джинсах и больших ботинках.

— Было бы прекрасно, если бы вы нашли на это время, — ответил я. Лучше вернуть Мише его игрушки?

— Да, — голосом, пронизывающим айсберги стылого пространства, ответил Арик. — Ты только не бойся, это действительно я.

— Да.

И пошел ко мне уверенно, как будто ждал меня, а я в кои-то веки явилась вовремя.