Оливер осторожно развернул их, стараясь не порвать, и Болингброки наконец узнали то, что так старалась скрыть Джоанн.

В центре первого листка была фотография троих людей: Мона в молодости, девочка — явно Джоанн — и приземистый неулыбчивый мужчина. Заголовок рядом с фотографией гласил:


«МЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ ПРИЗНАЛСЯ В ИЗНАСИЛОВАНИИ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНЕЙ И ПРИГОВОРЕН К ДЕСЯТИ ГОДАМ ТЮРЕМНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ.
Идрис Уоткинс, конюх, муж Моны и отец Джоан, признался в преступлении. Приговор вынесен без предварительного разбирательства».


На втором пожелтевшем листке фотографий не было — только заметка:


«КОНЮХ ПОГИБ НА ГАЛОПЕ.
В четверг Идрис Уоткинс, недавно досрочно выпущенный из тюрьмы, отсидевший шесть лет из десяти, к которым он был приговорен за изнасилование несовершеннолетней, упал с лошади и разбил себе голову. Он оставил вдову, Мону, и дочь Джоан, тринадцати лет».


После продолжительного молчания Оливер сказал:

— Полагаю, это многое объясняет.

Он сделал ксероксы старых газетных страниц и отправил их Джоанн.

Кассиди одобрила это.

— Пусть она боится, что мы опубликуем это и погубим ее светскую жизнь.

Однако публиковать это они не стали.

Мона бы этого не одобрила.

Белая звездочка

Однажды мне пришло письмо из провинциального журнала «Чеширская жизнь». В письме говорилось: «Напишите рассказ». «Какой?» — поинтересовался я. «На три тысячи слов», — ответили мне. Стояла зима, и мне часто приходилось ездить на машине через холм, на котором когда-то жил в овражке бродяга. Вот я и написал про бродягу. В этой истории рассказывается, как украсть лошадь с аукциона. Пожалуйста, не делайте этого!
Бродяга продрог до костей.

Температура держалась на нуле, и над горизонтом угрожающе нависала желтоватая снеговая туча. Темные сучья старых деревьев скрипели на ветру, и вспаханные поля лежали голые и черные в ожидании снега.

Бродяге, ковыляющему по узкому проселку, было холодно и голодно, и в душе его поднималось сильное раздражение, не направленное ни на кого конкретно. В эту пору хорошо спрятаться в уютном логове, устроенном в овраге на склоне лесистого холма, покрытом ветками и несколькими слоями толстого коричневого картона, лечь на теплую мягкую постель из опавших листьев, застеленных полиэтиленом и мешками. Бродяге нравилось, когда у порога его убежища целыми днями пылал костер и угли теплились всю ночь напролет. В этом уютном гнездышке бродяга пережидал морозы, метели и дожди, а весной, уходя, раскидывал свое убежище пинками.

Что ему не нравилось, так это когда его убежище раскидывают пинками другие, как это произошло сегодня утром. Их было трое: владелец земли, где бродяга устроился на зиму, и двое из местного муниципалитета: мужчина средних лет с холодным жестким взглядом и чопорная решительная дама с папкой. Бродяга вспоминал их громкие голоса, их дурацкие реплики, и его гнев постепенно разгорался.

— Я на той неделе каждый день ему говорил, чтобы он убирался с моей земли…

— Это строение является постоянным жилищем и как таковое должно быть зарегистрировано в муниципальной комиссии по строительству…

— В городе есть ночлежка, где люди без постоянного места жительства могут переночевать…

Мужчина из муниципалитета принялся растаскивать его картонную крышу, и двое других присоединились к нему. Бродяга видел по выражению их лиц, что им противен его запах, а по тому, как они брезгливо отряхивали руки, понял, что им противно прикасаться к тому, за что брался он. В нем пробудился гнев, но, поскольку бродяга терпеть не мог общаться с людьми и никогда не открывал рта, если этого можно было избежать, он просто развернулся и побрел прочь, бесформенный в своих лохмотьях, шаркая ногами в огромных, не по размеру, башмаках, бородатый, угрюмый и вонючий.

С тех пор он успел прошагать шесть миль. Спешить ему было некуда.

Ему нужно было поесть и где-то укрыться от надвигающегося снегопада. Он нуждался в укрытии и в огне. Его ненависть к роду человеческому нарастала с каждым шагом.



В тот же день в Лондоне директор службы безопасности ипподромов мрачно смотрел из окна Жокейского клуба на машины на Портмен-Сквер. За спиной директора, в уютной, ярко освещенной комнате сидел и жаловался мистер Мельбурн Смит. Жаловался мистер Смит не первый день, а уже целых две недели, и по телефону, и лично. Жаловался он на недостаток охраны на ноябрьском аукционе годовиков, откуда кто-то ловко увел его только что приобретенного и чрезвычайно дорогого жеребчика.

Мельбурн Смит вложил столько денег в развитие британского коневодства, что не обращать внимания на его жалобы было невозможно. Хотя, разумеется, строго говоря, это дело полиции, а вовсе не аукционеров, и уж тем более не Жокейского клуба. Мельбурн Смит, пятидесяти лет, пробивной, делец до мозга костей, был не менее возмущен тем, что кто-то посмел увести лошадь у него, чем самим фактом кражи.

— Просто взяли и увели! — оскорбленно повторял он, наверное, раз в пятидесятый. — А вы, похоже, не слишком-то торопитесь его разыскивать!

Директор вздохнул. Мельбурн Смит ему ужасно не нравился, но у директора хватало ума скрывать свою неприязнь под добродушной улыбкой. За его усами и твидовым костюмом скрывался тонкий и предприимчивый ум. Вот и сейчас директор мучительно соображал, что можно сделать, чтобы найти жеребенка, кроме как молиться о чуде.

Для начала, похитителя давно и след простыл. Мельбурн Смит обнаружил пропажу более чем через месяц после аукциона. Он, как обычно, приобрел с десяток длинноногих жеребят, которые будущим летом должны были выступать в скачках двухлеток. Как обычно, договорился со знакомым тренером, что жеребят переправят к нему, приучат к узде и седлу, объездят и научат не бояться стартовых кабинок. И, как обычно, через некоторое время заехал к тренеру посмотреть, как поживают его новые приобретения.

Поначалу будущий призовой жеребчик просто озадачил его. Потом в Мельбурне Смите пробудились подозрения. И наконец он все понял и разъярился. Он выложил целое состояние за годовичка самых что ни на есть голубых кровей, а вместо этого получил долговязого заморыша со слабой шеей. Общим у его приобретения и этого подменыша была только масть — темно-рыжая — да большая белая звездочка на лбу.

— Это позор! — твердил Мельбурн Смит. — На следующий год я поеду со своими деньгами во Францию!

Директор подумал о том, что скаковых лошадей воруют чрезвычайно редко и что безопасность на торгах обеспечивается скорее за счет документов, чем за счет запоров и засовов. И обычно документов оказывается достаточно.

Каждый чистокровный жеребенок вскоре после рождения проходит регистрацию. И в сертификате указывается не только родословная и дата рождения, но и масть, особые приметы и количество и расположение завитков шерсти на шкуре. Отметины и завитки тщательно зарисовываются.

Позднее, когда жеребенок подрастает и приходит время выставлять его на скачки, местный ветеринар заполняет вторую карту особых примет и отсылает ее в регистрационное бюро. Если сертификат жеребенка совпадает с позднейшим, все в порядке. Если нет, лошадь на скачки не допускается.

Сертификат жеребенка, купленного Мельбурном Смитом, совершенно не совпадал с сертификатом подменыша. Масть та же, белая звездочка в наличии, а расположение завитков совсем другое.

Директор поручил своему помощнику титанический труд — проверить двадцать тысяч сертификатов жеребят, зарегистрированных в этом году. Но с сертификатом подменыша не совпал ни один. Директор думал, что подменыш — он его видел — скорее всего какой-нибудь гунтер-полукровка, которых не заносят в племенную книгу и который вообще нигде не зарегистрирован.

— Проверка на воротах — это же просто смех один! — ворчал Мельбурн Смит.

Директор признался себе, что люди на воротах, которые ведут на территорию аукциона; стоят там только затем, чтобы проверять, есть ли при лошади выходной талон, выданный аукционерами, и совпадает ли номер, наклеенный на круп лошади, с номером на талоне. А не затем, чтобы проверять, не переменил ли кто тайком номера на лошадях. Так что охранники вовсе не виноваты, что жеребчик под номером 189, вышедший с талоном номер 189, оказался долговязым тонкошеим заморышем, а вовсе не драгоценным аристократом Мельбурна Смита. И бесполезно теперь расспрашивать их (хотя директор расспрашивал), под каким номером покинул территорию сам аристократ. Они не могли этого знать — и, разумеется, не знали.

Директору удалось разузнать некоторые обстоятельства подмены. Остальное он домыслил сам.

На аукционе лошадей держат в денниках. Лошадь, которая идет в каталоге под номером один, ставится в денник номер один, и на круп ей наклеивают бумажку с цифрой «один». Номер 189 должен был стоять в деннике номер 189, и на крупе у него должен быть наклеен номер 189. По конюшне ходят покупатели, которые осматривают лошадей и прикидывают, стоит ли торговаться. Если лошадь продана, бывшие владельцы возвращают ее в денник и оставляют там. Оттуда ее и забирает новый владелец. Так что покупатель и продавец могут даже не встречаться лицом к лицу.

Конюх, выводивший на арену номер 189, вернул лошадь в ее денник и оставил там. Конюх Мельбурна Смита забрал лошадь из денника и отправил к тренеру. И это был подменыш.

Подменить лошадь было проще простого — лошадей все время выводят из денников и ставят обратно, никто бы и не заметил.

Директор предположил, что воры выставили своего подменыша на торги и назначили несуразно высокую минимальную цену, так что никто его не купил. Видимо, подменыш был одним из непроданных лотов с 1 по 188-й. Но, разумеется, аукционеры не могли вспомнить эту лошадь через столько времени. На аукцион каждый день выставляют сотни лошадей. И аукционеры не спрашивают, откуда взялась та или иная лошадь и куда она делась потом. Конечно, они составляют списки непроданных лошадей, но предполагается, что владельцы забирают их обратно.

— А эта ваша шумиха в прессе! — фыркнул Мельбурн Смит. — Сплошное сотрясение воздуха, и никакого проку!

Директор устало отвернулся от окна и взглянул на развернутую газету, лежащую на столе. Эта неделя была небогата интересными событиями, и редакторы охотно согласились напечатать репортаж, который директор им подсунул. Ни одни читатель не мог пропустить аршинных заголовков «ГДЕ ОН?» и фотографии пропавшего сокровища. Желтая пресса раздула сенсацию и ударилась в морализаторство. «Серьезные» газеты опубликовали сертификат жеребенка. По телевидению передали и то, и другое. Но двухдневная шумиха действительно кончилась ничем. Телефон, по которому просили «звонить в любое время», пока молчал.

— Если вы его не вернете, — гневно заявил Мельбурн Смит на прощание, — я отправлю всех своих лошадей во Францию!

Директор подумал о жене и детях, которые сейчас готовятся к празднику и будут так рады, когда он вернется. «Нет, — решительно подумал он, — в ближайшие два дня я не стану вспоминать об этом чертовом жеребчике!» Все равно остается только молиться о чуде.

— Что мне нужно, — сказал он вслух своему опустевшему и притихшему кабинету, — так это белая звездочка. Большая белая звездочка, которая вспыхнет в небе над конюшней и подаст знак: «Я тут. Приходи и забери меня».

«Господи, прости меня за богохульство!» — подумал директор. Было уже четыре часа, и он отправился домой.



В тот же день Джим и Виви Тернер сидели на кухне в своем деревенском доме, пили чай и читали газеты.

— Они его не найдут, верно же? — спросил Джим.

Виви покачала головой:

— Рыжий с белой звездочкой… да таких лошадей пруд пруди!

Их мысли обратились к породистому годовичку, стоящему под попоной в их ветхой конюшне на двадцать денников. Прошло уже пять недель с тех пор, как они его украли, и прошедшее время вселило в них ощущение безопасности.

— К тому же эти газеты вышли уже два дня назад, а ничего не случилось, — сказала Виви.

Ободрённый Джим Тернер кивнул. Он на такое никогда бы не решился, если бы не Виви. Это Виви сказала, что для того, чтобы сделать карьеру тренера, ему необходима хотя бы одна действительно хорошая лошадь. Надо смотреть правде в глаза: никто не доверит такую лошадь бывшему жокею-стиплеру, недавно вышедшему в отставку. Который к тому же был весьма средним жокеем и дважды отстранялся от скачек за взятки.

Впрочем, дважды — это не так уж много, поскольку Джим Тернер готов был принять взятку от любого, кто предложит. Он сам предпочел бы сделаться главным конюхом в крупной конюшне. Уж там-то взятки только что на земле не валяются — знай только успевай собирать! Но Виви хотела быть женой тренера, а не главного конюха. А Джим привык слушаться жену — надо отдать ей должное, котелок у нее варит.

Именно хитроумная Виви придумала, как можно украсть первоклассного годовика с аукциона. И именно Виви, словно настоящая леди Макбет, подзуживала Джима, когда он колебался. Именно она подменила лошадь, стоявшую в деннике номер 189. Виви вывела аристократа, а Джим поставил на его место подменыша.

Это Виви решила, что надо использовать незарегистрированного полукровку, и купила такого за сущие гроши на живодерне. Подходящий жеребенок на аукционе непременно найдется — рыжий с белой звездочкой, таких действительно пруд пруди. Они сменяют его на кого-нибудь, кто будет следующим по каталогу. И действительно; номер 189 подошел идеально.

Виви рассчитала все заранее. Весной она отправит Джима на север со всеми их сбережениями, чтобы купить по дешевке чистокровного двухлетку, рыжего с белой звездочкой, который будет хотя бы выглядеть сносно. Потом надо будет заполнить сертификат на нового жеребчика, который соответствовал бы его зарегистрированному сертификату жеребенка. И у тренера Джима Тернера будет на конюшне рыжий жеребчик с белой звездочкой, проверенный и зарегистрированный, которого можно будет выставлять на скачки.

Джим с Виви прекрасно знали, что, вырастая, жеребята меняются не меньше, чем мальчики, которые становятся мужчинами, так что вряд ли кто-нибудь признает аристократа по внешнему виду. Директор это тоже знал. Жеребчик сможет выступать под своим новым именем, и никто ни о чем не догадается. Виви была уверена, что все будет прекрасно. Она не учитывала только упрямства директора. Тот уже прикидывал, что в ближайшие несколько лет придется время от времени выборочно проверять рыжих жеребчиков с белыми звездочками.

— Летом надо будет подновить конюшню, — сказала Виви. — Покрасить малость. Расставить кадки с цветами. Тогда к осени, когда жеребчик начнет выигрывать и на нас обратят внимание, у нас будет приличная конюшня, где любой владелец согласится держать своих лошадей.

Джим кивнул. Виви знает, что делает. Виви у него действительно умница.

— Ты пробьешься наверх, Джим Тернер, и эти самодовольные коровищи, тренерские женушки, больше не смогут смотреть на нас свысока!

От черного хода внезапно донесся металлический звон. Джим с женой, встревоженные, вскочили и выбежали на улицу.

У крыльца стоял оборванный, чумазый человек и рылся в отбросах в мусорном баке. Он, собственно, уже собирался уходить.

— Бродяга! — возмущенно воскликнула Виви. — Ворует наш мусор!

— Убирайся! — рявкнул Джим, надвигаясь на незваного гостя. — Пшел отсюда!

Бродяга медленно отступил на несколько шагов. Джим Тернер нырнул в кухню и вернулся с дробовиком, из которого стрелял кроликов.

— Пшел отсюда! — крикнул он, прицелившись в бродягу. — Убирайся и больше не приходи, понял? Мне тут всякая рвань вроде тебя ни к чему! А ну, катись!

Бродяга медленно удалился в сторону дороги. И Тернеры, весьма довольные собой, вернулись на теплую кухню.



Владелец земли весь день жалел о том, что сделал утром. Он запоздало сообразил, что в такую погоду не годится выставлять человека из дому, даже если этот дом — всего лишь нора на склоне холма.

Когда они с муниципалитетчиками разнесли жалкую хижину, в развалинах обнаружился пакет, набитый окурками. Владелец не отличался богатым воображением, но даже до него дошло, что он отобрал у бродяги все, что у того было, — и дом, и элементарные удовольствия… Владелец смотрел на хмурое небо, и ему было не по себе.

Весь день он обходил свои угодья, отчасти затем, чтобы найти бродягу. Совесть его была неспокойна. И наконец он не без удивления увидел того самого бродягу, шагающего ему навстречу по одной из дорог, идущих вдоль границы поместья.

Бродяга брел медленно. И он был не один. За ним, так же неторопливо, шагал конь.

Бродяга остановился. Конь тоже. Бродяга протянул коню на грязной ладони кубик комбикорма, и конь взял и сжевал его.

Владелец земли изумленно уставился на эту парочку: чумазый бродяга и ухоженный конь в чистой попоне.

— Где ты его взял? — спросил владелец, указывая на лошадь.

— Нашел. На дороге.

Голос бродяги был хриплым от долгого молчания, но слова звучали вполне отчетливо. Впрочем, бродяга соврал.

— Послушай, — неловко начал владелец, — если хочешь, можешь отстроить свою хижину. Останься тут на несколько дней. Хочешь?

Бродяга поразмыслил — и покачал головой. Оставаться было нельзя, из-за коня. Он освободил коня из конюшни и взял с собой. За это его сочтут вором и арестуют. А он с детства инстинктивно избегал всех общественных учреждений — сперва детских домов, потом — армии… Ему претили даже стены ночлежки, а уж тем более — тюремной камеры. Голод, холод и свобода — сколько угодно. Тепло, кормежка и запертая дверь — ни за что!

Он повернул прочь, сделав знак владельцу взять коня. Тот почти машинально взялся за недоуздок.

— Погоди, — сказал он. — Слушай… на, возьми.

Он достал из кармана пачку сигарет и протянул их бродяге.

— Возьми, пожалуйста.

Бродяга, поколебавшись, вернулся и принял дар. Кивнул, признавая факт обмена. Потом снова повернулся и зашагал прочь. Давно собиравшийся снег начал падать крупными хлопьями, скрывая удаляющуюся фигуру, тающую в надвигающейся тьме.

«И куда же он пойдет?» — с беспокойством подумал владелец. А бродяга спокойно размышлял, что придется идти всю ночь сквозь метель, чтобы не замерзнуть, а утром можно будет найти убежище и позавтракать тем, что выбрасывают другие люди, как обычно. Прежний гнев бродяги излился на Джима Тернера и выгорел. Теперь, поглощая милю за милей, он испытывал лишь одно чувство — привычное, всепоглощающее стремление к одиночеству.

Владелец поглядел на коня, на белую звездочку у него на лбу — и в голову ему пришла невероятная мысль. Он покачал головой и усмехнулся. И все-таки, поставив лошадь в конюшню при доме, он порылся в позавчерашних газетах. В бульварной газетке нашелся заголовок «Ищите белую звездочку!», а в «серьезном» ежедневнике — копия сертификата жеребенка. Он решил рискнуть и позвонить в полицию.

— Лошадь нашли, говорите? — сказал веселый сержант. — Ну, знаете ли, сэр, вы не единственный. Лошади бегают по всей деревне. Какой-то придурок отпер все денники на конюшне Джима Тернера и выпустил лошадей. Бродяга, наверно. Тернер говорит, он незадолго до того прогнал со двора какого-то бродягу. Мы теперь разыскиваем того, который жил на вашей земле. Только сейчас темно, да еще снегопад, а людей у меня мало — канун Рождества ведь!

Канун Рождества!

Владелец сперва разозлился на бродягу, а потом вдруг осознал, что тот не стал бы выгонять лошадей из конюшни, если бы его самого не выгнали из дому под Рождество. Он решил не говорить сержанту, что видел бродягу вместе с лошадью, которая теперь стоит у него в конюшне.

— Я скажу Джиму Тернеру, чтобы он приехал и забрал свою лошадь, сэр, — сказал сержант. — Он будет очень рад получить ее обратно. Он здорово тревожился.

— Э-э… — нерешительно начал владелец, боясь показаться дураком. — Я не знаю, читали ли вы в газетах о пропавшей лошади, сержант, но мне кажется, что, прежде чем возвращать эту лошадь Джиму Тернеру, стоит позвонить по тому телефону, который напечатан в газетах, директору службы безопасности ипподромов.

Он помолчал.

— Не знаю, верит ли директор в рождественские чудеса, но та лошадь, что стоит в моей конюшне, действительно рыжий жеребчик с большой белой звездочкой, и расположение завитков совпадает…

Место встречи

Здесь не будет ни убийств, ни крови. Предрассудков — сколько угодно. Гордыни — пожалуйста. И тем не менее это не «Ярмарка тщеславия». Речь пойдет об обычном сегодняшнем редакторе газеты, оставшемся без работы.
Редактор «Голоса Котсволда» сидел за своим столом без пиджака, прихлебывая время от времени крепкий черный кофе, и читал гранки колонки, которая должна будет открывать спортивный раздел завтрашнего номера, если он, редактор, не наложит на нее свое вето. Слова расплывались. Все мысли редактора вертелись вокруг того, что он уволен.

Дважды в неделю, по вторникам и субботам, из унылого фабричного предместья к западу от Оксфорда появлялся «Голос Котсволда», разносивший новости по городам и весям, расположенным на Котсволдских холмах.

По вторникам номер бывал посвящен в основном политике, комментариям и дискуссиям, а по субботам — спорту, моде и всяческим кроссвордам и ребусам. Как писали в рекламе, это «газета для всех». Для пап, мам, детей, дедушек и бабушек. Сообщения о свадьбах, некрологи, объявления о розыске. Уйма эмоций. Гороскопы, скандалы… Короче, всякому найдется что поклевать.

Нынешний редактор «Голоса Котсволда», неожиданно назначенный на эту должность, когда ему было всего двадцать девять лет, за четыре года успел удвоить тираж газеты. Хотя его и теперь по ошибке частенько принимали за курьера.

Невысокий и тощий, он обладал необычайно острым зрением, слухом и великолепным чутьем, позволявшим ему различать в северном ветре, который дует из индустриальных районов, запах нефти, а в западном, дующем с пастбищ, запах овец. Выговор его представлял собой компромисс между Беркширом, Уилтширом и Кембриджским университетом. Он читал со скоростью света и впитывал информацию, точно губка. Его полное имя было Авессалом Элвис да Винчи Уильямс, и нрав у него был вспыльчивый, точно порох. Сотрудники относились к своему редактору с опасливым почтением и по его личной просьбе называли его просто Биллом.

Редактор — Авессалом Элвис и т. д. — Уильямс еще раз проглядел колонку из спортивного раздела. «Сосредоточься! — приказал он себе. — Скулить не годится!»

Вот что он прочел:


«Сердечников просят дальше не читать. А остальным будет только полезно понервничать — небольшие стрессы хорошо влияют на сердце, тем более если вы все выходные валяетесь на диване у телевизора. Итак, на старт, внимание, марш!»


С технической точки зрения работа была безупречна: аккуратная распечатка с компьютера через два интервала. Их спортивный корреспондент никогда не портил свои распечатки неразборчивой правкой.

Пробившись через пару цветистых абзацев, в которых говорилось о полезности стрессов для организма, редактор наконец-то добрался до сути дела. Читателям советовали приобретать доли в синдикатах, владеющих скаковыми лошадьми.

Билл Уильямс нахмурился. Синдикаты, владеющие скаковыми лошадьми, — не такая уж новость. Эта затея отличалась от всех прочих синдикатов подобного рода тем, что приобретенных лошадей предлагалось отправлять не к какому-нибудь известному и опытному тренеру. Эти лошади должны были составить ядро новой конюшни, во главе которой будет стоять новый тренер, некий Деннис Кинсер.

«Голос» заверял своих читателей, что эта идея сулит блестящие финансовые перспективы. Покупайте, покупайте, и вы… ну, словом, покупайте.

Редактор взял «стрессовую» заметку и не спеша направился по длинному коридору редакции в тот кабинет, где ждал его вердикта главный спортивный корреспондент газеты. В большой и оживленной комнате было на удивление тихо: редактор еще в первые недели своего пребывания на должности отправил на пенсию шумные механические пишущие машинки и заменил функциональный, но скрипучий линолеум синим ковровым покрытием. Суматошная имитация бурной деятельности, свойственная редакциям газет, утихла вместе со стуком пишущих машинок, зато продуктивность сильно возросла. Так что те, кто постарше, даже тосковали по шуму и суматохе.

Редактор уселся в кресло на колесиках, стоявшее рядом со столом спортивного корреспондента, положил перед ним распечатки и вежливо поинтересовался:

— О чем все это на самом деле?

— Н-ну… о синдикатах.

Спортивный корреспондент, ленивый мужчина средних лет с огромными усами, в статьях был куда энергичнее, чем в жизни.

— А вы сами встречались с этим Деннисом Кинсером? — спросил редактор.

— Н-ну… вообще-то нет.

— А откуда вы все это взяли?

— От агента, организующего синдикаты.

— А с ним-то вы знакомы?

— Нет. Он мне позвонил.

Редактор размашисто перечеркнул синим карандашом многочисленные советы «покупать и покупать» и подписал в номер все остальное. Надо же что-то печатать. На дворе был август, время, когда газеты и ипподромы впадают в спячку.

— Разберитесь с этим поподробнее, — сказал он. — Напечатайте статью о самом Деннисе Кинсере. Опубликуйте фотографию. Если не появится ничего более интересного и никто не опубликует это раньше нас, дадим статью о Кинсере в следующем субботнем номере.

— А если он окажется мошенником?

— Мошенник — это сенсация, — наставительно заметил редактор. — И тщательно проверьте все факты.



Спортивный корреспондент поморщился, провожая редактора взглядом. Лентяй до мозга костей, он однажды написал остроумный и язвительный «репортаж очевидца» о параде чемпионов, который на самом деле был отменен из-за ливня. Редактор пришел в такое неистовство, что бедный корреспондент чуть в штаны не наложил. Он мрачно подумал, что, видимо, на этот раз действительно придется оторвать задницу от кресла и отправиться на поиски предприимчивого тренера (наш корреспондент не только писал, но и думал на развязном журналистском жаргоне). Единственным светлым моментом в его тяжкой жизни было то, что со следующей субботы редактор на неделю уходит в отпуск. Подумать только, целую неделю этот ублюдок со своим синим карандашом не будет бегать по редакции и чего-то требовать! Можно будет наконец-то расслабиться… Корреспондент предпочитал получать информацию по телефону, не вставая с кресла. Он снял трубку и набрал номер агента, организующего синдикаты.

Билл Уильямс вернулся в свой кабинет и допил остывший черный кофе. Мысли редактора были черны и горьки, как этот напиток. «Голос» принадлежал династии, глава которой, добродушный старик, недавно скончался. А наследники, желавшие поделить состояние, продали свои акции огромной издательской корпорации, для которой «Голос» был всего лишь еще одной провинциальной газетенкой. Яркая индивидуальность в наше время не поощряется. Главное — извлечь максимальную выгоду. Поэтому корпорация предпочитала, чтобы все их провинциальные газеты были на одно лицо. Так дешевле. И они назначили в «Голос» своего редактора, безликого, как резиновый штамп. Уильямсу повезло, что ему положен недельный отпуск. Можно разобраться с делами и назад не возвращаться.

Билл Уильямс знал, что в один прекрасный день наследники продадут газету и ему придется уйти. Он знал, что в мире прессы принято рвать друг другу глотки. И все же не был готов к тому, что его выкинут за дверь без малейшего намека на вежливость. Никто не пожал ему руку, не извинился, не пожелал всего хорошего — просто прислали по электронной почте сообщение, что он уволен, и дело с концом.

Судя по тому, что в большом офисе царил покой, новые владельцы еще не сообщили о грядущей смене режима никому, кроме Билла. Ну и прекрасно. В последних трех выпусках — в субботу, во вторник и в следующую субботу — он покажет все, на что способен. А потом…

Взяв себя в руки, Билл вывел на экран названия всех газет, выходящих в Лондоне, вместе с именами владельцев. В провинции он свое отработал — сколько лет крутился, точно лошадка в карусели, — пора ему самому взяться за рычаги! И если не сообщить тем, от кого зависит дать ему работу, что он к их услугам, откуда же они это узнают?

Он принялся звонить, писать письма по обычной и электронной почте, разослал номера «Голоса» по всей Англии… Его резюме было впечатляющим, но работодатели остались глухи.

Наконец ему удалось выудить хоть одно деловое предложение из корпорации, славящейся дурным обращением с журналистами. Обед на четверых в ресторане. Ресторан выбирает Уильямс, с одним условием — он должен находиться за пределами Лондона. За счет Уильямса, естественно.

Это было в четверг последней недели пребывания Уильямса в «Голосе». Осталось выпустить субботний номер — и все. Билл философски принял приглашение корпорации и заказал столик на четверых в ресторане на берегу Темзы к югу от Оксфорда. Его корреспондент, ведущий колонку гурмана, целый месяц расхваливал это заведение.

Спортивный корреспондент «Голоса», сделав ряд телефонных звонков, отыскал наконец исполненного надежд Денниса Кинсера и, еще не зная, что с субботы «ублюдок с синим карандашом» уже не будет стоять у него над душой, заставил себя проехать шестьдесят миль, чтобы встретиться с героем своей будущей статьи.

Спортивный корреспондент прекрасно разбирался и в людях, и в лошадях — если только давал себе труд «оторвать задницу от кресла». За что, собственно, Уильямс его и терпел. Корреспондент видел все недостатки и честно о них говорил. И зачастую оказывался прав.

Он разглядел недостатки Денниса Кинсера, которые другие люди могли бы принять за достоинства. И прежде всего — непомерную самоуверенность. Кинсер рассчитывал в ближайшее время сделаться лучшим тренером Англии — и это самое меньшее. Вообще же он собирался завоевать мир.

Корреспондент устало и разочарованно выслушал похвальбу Кинсера, делая заметки в блокнотике на пружинке, хотя вообще-то на свете существуют диктофоны. Он описал бы Кинсера как завистливого и самодовольного выскочку, готового прогрызать себе дорогу зубами, если бы не был заранее уверен, что проклятый синий карандаш позволит ему лишь эпитет «амбициозный».

В свои тридцать лет Деннис Кинсер составил себе план жизни, согласно которому он должен был взбежать по лестнице успеха через три ступеньки и завести приятельские — если не сказать «панибратские» — отношения со всеми знаменитостями. Он намеревался относиться с умеренным почтением ко всем титулованным особам. Оказывать услуги, предполагающие ответные одолжения. Но для продвижения наверх ему нужно было за что-то зацепиться, и большая статья в спортивном разделе «Голоса Котсволда» для начала вполне подходила.

Он несколько вызывающе сообщил спортивному корреспонденту, что поскольку оказался чересчур тяжел для жокея-стиплера, то проработал шесть лет конюхом, «работая за двоих» и живя в убогой гостинице.

— Это тоже было частью вашего плана? — поинтересовался корреспондент.

— Конечно! — уверенно солгал Кинсер.

Корреспондент записал в своем блокнотике: «Возможно, с этим парнем стоит подружиться. Если так, это нужно делать теперь».

— И что же вы намерены делать? — спросил он.

Кинсер весьма охотно поделился с ним своими планами. Он уговорит владельцев, за лошадьми которых он ухаживал, передать нескольких лошадей ему. Он заверит их, что лошади выигрывали исключительно благодаря его опыту и уходу. Потом объявит повсюду о синдикатах и будет тепло приветствовать всех их участников. Лицензию тренера ему дадут, потому что он прошел все три официальных курса «Британской скаковой школы» — по лошадям, по бизнесу и по общественным связям.

«Манипулятор высшей марки», — отметил в блокнотике корреспондент и вечером написал одну из своих лучших статей для «Голоса», отозвавшись о Кинсере достаточно хорошо, потому что плохо отзываться было вроде бы не за что.

На следующий день, в пятницу, Билл Уильямс, все еще занимавший редакторское кресло, зашел к спортивному корреспонденту с безупречными распечатками и от души поздравил его. Потом собрал вместе своих сотрудников и сухо, без лишних эмоций, сообщил, что с воскресенья у них будет новый редактор.



Билл Уильямс, чей сумасбродный папаша одарил родного сына «Авессаломом», «Элвисом» и «да Винчи», на протяжении всех школьных лет скрывал свой ум, чтобы не выглядеть белой вороной и не подвергаться травле одноклассников. Учителя в один голос удивлялись его непроходимой тупости. Они были неглупы и замечали проблески подавляемого интеллекта. Когда А. Э. да В. Уильямс, вопреки их благоразумным советам, поступил в Кембридж, получив стипендию, как отлично сдавший экзамены, и впоследствии успешно защитил две диссертации, учителям ничего не оставалось, как пожать плечами и сказать: «Мы так и знали!»

Будучи студентом, А. Э. да В. Уильямс основал и издавал газету «Propter», которая, как некогда «Гранта», быстро сделалась самым популярным и престижным из всех студенческих изданий. В двадцать семь лет новоиспеченный доктор Уильямс, магистр гуманитарных наук и доктор философии, отказался от предложения остаться в университете лектором, бросил Кембридж и академическую карьеру ради скромного ремесла свободного журналиста и зарабатывал себе на жизнь обзорами и статьями, пока его стиль не приглянулся династии «Голоса Котсволда». Те рискнули и взяли Уильямса редактором.

Поскольку Билл Уильямс обладал буйным темпераментом, который все время приходилось сдерживать, отпуск, как и большую часть свободного времени, он предпочитал проводить в одиночестве. Но в отличие от большинства одиночек у Уильямса было неплохо развито чувство юмора, не позволявшее относиться к себе чересчур серьезно. А потому в том августе, который Уильямс про себя нарек «Летом потерянного „Голоса“», он решил не менять своих планов на отпуск. Уильямс давно собирался взять напрокат плоскодонку в верховьях Темзы и спуститься на ней с шестом по течению до Оксфорда.

Уильямс прагматично решил, что раз уж он назначил встречу со своими предполагаемыми работодателями в ресторане, который находится ниже Оксфорда, а на работу спешить все равно не надо, то путешествие можно и продлить. Залечить разбитые надежды и заодно хорошенько продумать, как выжать хоть каплю сока из каменных сердец корпорации.

Поскольку мистер Уильямс заплатил по максимуму, с тем чтобы ему предоставили самое лучшее, на лодочной станции в Лечлейде, городке, выше которого лодки по Темзе уже не ходят, ему дали одну из заново отделанных лодок. Темная краска на прочных бортах еще не успела потускнеть и облупиться. Внутри было удобное сиденье с откидывающейся спинкой, обтянутое синим бархатом, которое на ночь раскладывалось, превращаясь в диванчик. Плоскодонка была снабжена раздвижным тентом, который смыкался над головой, защищая от дождя и ночной прохлады. Кроме того, на лодочной станции Уильямса снабдили швартовочными тросами, керосиновой лампой, веслами с уключинами на случай, если понадобится большая маневренность, шестифутовым шестом с крюком на конце и двенадцатифутовым шестом, с помощью которого, собственно, и передвигалась восемнадцатифутовая плоскодонка.

Билл Уильямс научился ходить на плоскодонке с шестом на Излучинах — старицах на реке под Кембриджем, — так что на этом суденышке без руля и мотора он чувствовал себя как дома. Ему куда больше нравилось ходить с шестом, чем грести. Он с удовольствием вдохнул запах свежей краски, прикинул на вес гибкий и прочный шест. Задал несколько вопросов, которые убедили лодочников, что перед ними не новичок, и закупил кое-какой провизии в магазинчике при лодочной станции. Их клиенты редко сплавлялись по реке так далеко, но владелец лодочной станции охотно согласился оставить у себя машину мистера Уильямса и забрать его вместе с лодкой, когда он решит вернуться.

Помимо самого необходимого, их клиент захватил с собой спальный мешок, бинокль, плавки, ручки и бумагу, чистый костюм, бритву на батарейках и десяток книг. Уложив всё это в лодку, он стянул с себя свитер и легко вспрыгнул на возвышение на корме. В футболке, джинсах и кроссовках Уильямс выглядел несолидным юнцом, совсем непохожим на редактора газеты, тем более такой энергичной и преуспевающей, как «Голос Котсволда».

Он повел свое суденышко с ловкостью, заслужившей одобрительные кивки от всего персонала лодочной станции. Они провожали Уильямса взглядом до тех пор, пока он не скрылся за поворотом. Глядя через поля на маленький городок с церковным шпилем, блестящим на солнце, Билл Уильямс испытывал неимоверное чувство облегчения. Ничто его не держит, никакое ЧП не заставит его прервать отпуск и вернуться к рабочему столу: Билл нарочно не взял с собой мобильного телефона с запасом перезаряженных аккумуляторов, хотя обычно это было первое, что он брал с собой в дорогу.

Субботний выпуск, его последний, произвел фурор и разошелся со свистом. Билл использовал все блестящие задумки, которые в иных обстоятельствах растянул бы на целую осень, и в субботу вечером сидел у окна в пабе напротив газетного киоска, с наслаждением наблюдая, как люди расхватывают номера «Голоса». «Власть слова! — думал он. — Это просто праздник какой-то!»

А сейчас был понедельник. Сгущались неторопливые августовские сумерки. Билл Уильямс, спокойный и счастливый, подогнал свою мирную лодочку к душистому берегу и привязал швартов к молодой иве. Ленивое кряканье уток, устраивающихся на ночлег в камышах, шепот легчайшего ветерка в сухом тростнике, нежное журчание струй, облизывающих борта неподвижной лодки, — все эти тихие звуки природы заглушили на время шум бестолкового внешнего мира, в котором надо как-то жить, да еще, по возможности, и изменять его к лучшему. Давным-давно молодой доктор А. Э. да В., к своему изумлению, обнаружил, что за правое дело он может и убить.

Но за эту неделю на Темзе не произошло ничего, заслуживающего убийства, — обычные речные свары, ограничивающиеся бранью да потрясанием кулаками.

Плоскодонка была чересчур медлительна по сравнению с современными моторными лодками. Проворные пластиковые катера, набитые отдыхающими, с ревом проносились мимо, поднимая волну. Терпеливые рыболовы, сидящие на берегу на своих складных табуреточках в ожидании, когда им на крючок попадется что-нибудь заведомо несъедобное, ругались, когда бесшумная плоскодонка цепляла их лески. Начальники шлюзов с трудом сдерживали нетерпение, глядя, как плоскодонка без руля, с одним шестом минует сложные водовороты у входа и выхода из шлюза.

Как ни ловко Билл Уильямс обращался с плоскодонкой, без скандалов дело не обходилось.

Но зато вечерами, когда оживленное движение на реке затихало, он любовался закатами и слушал гоготанье гусей на лугах близ Оксфорда, однажды ужинал в трактире, по крыше которого разгуливал павлин, а в другой раз, не веря своим глазам, увидел голубой всплеск крыла охотящегося зимородка — редкое зрелище!

Он жил в обществе куропаток, стрекоз и диких маков, привольно растущих на берегах. Он проплывал мимо злобно шипящих лебедей. Бдительные цапли разглядывали его с подозрением, а потом поспешно уходили в камыши, высоко задирая голенастые ноги.

К тому времени, как Билл Уильямс добрался до оксфордской пристани, его душа наполнилась спокойным весельем, а руки окрепли от непрерывной работы тяжелым шестом. Он написал передовую статью (по привычке) и прочел девять из захваченных с собой книг.

Он вышел на берег, чтобы запастись продуктами, и из автомата позвонил на автоответчик, который включал во время своих нечастых отлучек. Большая часть сообщений была, как обычно, от недовольных читателей «Голоса». Никаких предложений или хотя бы звонков от возможных работодателей не поступало.

Уильямс, как обычно, закупил все местные и лондонские газеты, какие нашлись в киоске, и вернулся на лодку.

Был вторник. Уильямс уже восемь дней спокойно плыл вниз по Темзе. Еще два дня неторопливого путешествия — и он доберется до ресторана, где назначена встреча с владельцами корпорации. Видимо, сейчас все зависит от того, какое впечатление Уильямсу удастся на них произвести. А потому он первым делом прочитал их газеты.

Газет было две: «Новости Блонделя» и «Ежедневный трубадур». Каждая газета делилась на две части, и вторая из них была посвящена спорту, культуре и финансам.

Уильямс, конечно, знал, что обе газеты относятся с большой ответственностью к сообщаемым в них фактам и почти никогда не публикуют дешевых сенсаций. Знал он также и то, что в борьбе с конкурентами за тиражи они выпускают роскошные воскресные приложения. Но вышедший во вторник номер «Трубадура» был достаточно нуден, и, кроме того, Билл обнаружил, что один и тот же абзац дважды напечатан в разных столбцах — оплошность непростительная! Билл не пал духом — напротив, он твердо решил как следует встряхнуть эту газету.

Позднее, причалив в уютной заводи в трепещущей тени раскидистой ивы, Уильямс, тщательно подавляя бурлящие в нем чувства, прочел сегодняшний выпуск «Голоса Котсволда». Два предыдущих выпуска, прочитанные в пабах, еще носили отпечаток личности прежнего редактора. Сегодняшний, третий по счету от начала правления новых владельцев, сделался точно таким же, каким был «Голос Котсволда» до того, как за него взялся молодой да В. Уильямс.

Билл Уильямс вздохнул.



Спортивному корреспонденту «Голоса Котсволда», по его собственному выражению, «чертовски недоставало этого ублюдка с синим карандашом».

Новый редактор, крупный мужчина с хамоватыми манерами, с самого начала сообщил корреспонденту, что впредь спортивный раздел «Голоса» будет брать за основу то, что пишут в их ведущей газете. Здешний корреспондент будет играть вторую скрипку. Но поскольку в настоящее время никаких свежих новостей не было, ему скрепя сердце позволили продолжать пока серию статей о Деннисе Кинсере и его синдикатах, не забывая подчеркивать роль «Голоса» в его тренерской карьере. Но после этого корреспонденту посоветовали больше не развивать самостоятельных сюжетов, а только сообщать о фаворитах скачек.

Опечаленный корреспондент позвонил Деннису Кинсеру, и они вдвоем сочинили абсолютно лживую статью о том, что благодаря поддержке «Голоса Котсволда» новый тренер завален предложениями от энтузиастов, желающих сделаться участниками синдикатов.

Новый редактор прочел статью, глубокомысленно кивнул и поставил ее в номер. Бывший редактор только головой покачал. Он слишком хорошо знал своего спортивного корреспондента и, читая его излияния, не верил ни единому слову.



За два дня Билл Уильямс спустился от Оксфорда до места назначенной встречи — приречного ресторанчика с поэтичным названием «На стрежне» — и под лучами клонящегося к западу солнца аккуратно причалил к мосткам у ресторанчика. Уильямс сразу согласился с мнением своего корреспондента, который утверждал, что обеденный зал ресторанчика — один из самых уютных на Темзе. Столы стояли на застекленной веранде, откуда можно было любоваться рекой и проплывающими по ней лодками.

Между рекой и рестораном цвели купы роз. От причала наверх вела тропинка. Билл Уильямс выбрался на причал и стоял в своих джинсах и футболке, потягиваясь после долгого путешествия. По тропинке из ресторана спустился молодой человек в темном костюме, с самодовольным выражением на лице и сказал Биллу, чтобы он немедленно убирался, потому что его здесь видеть не хотят.

Билл подумал, что молодой человек шутит.

— Прошу прощения, — сказал Билл. — Что вы имеете в виду?

— На сегодня все места заказаны!

— А-а! — Билл рассмеялся. — Ну, тогда все в порядке. Я заказывал столик на сегодня еще две недели тому назад.

— Этого не могло быть! — Напыщенность молодого человека постепенно начала сменяться раздражением. — Это невозможно! Мы не обслуживаем туристов с лодок!

Билл Уильямс изумленно огляделся.

— Простите! Ресторан называется «На стрежне». Стоит он на берегу Темзы. При нем есть причал — к которому я и пристал. Как же вы можете не обслуживать туристов с лодок?

— Таковы наши правила!

Билл Уильямс тоже начал терять терпение.

— Подите и скажите вашим хозяевам, — заявил он, тыкая молодого человека пальцем в грудь, — что я заказывал столик две недели тому назад и никто мне не сказал, что туристов не обслуживают!

Все сотрудники «Голоса Котсволда» прекрасно знали, что, когда Уильямс в праведном гневе, с ним лучше не связываться. Молодой человек испуганно отступил и спросил:

— А как ваше имя?

— Уильямс. Столик на четверых. На восемь вечера. Я должен встретиться с тремя моими гостями в баре в половине восьмого. Идите и скажите это вашему начальству.



Миссис Робин Доукинс вела машину в самом мрачном расположении духа. Они ехали из Лондона на северо-запад, и то, что заходящее солнце било прямо в глаза, ее настроения отнюдь не улучшало.

Рядом с ней сидел Ф. Гарольд Филд, а на заднем сиденье, пристегнувшись ремнями, — Руссель Модсли. Миссис Доукинс не хотела вести машину и предлагала, чтобы во время этой поездки за рулем «Даймлера», принадлежащего фирме, сидел шофер, но это предложение было отвергнуто большинством голосов на том основании, что шофер может проболтаться о чем угодно, если ему хорошо заплатят.

Миссис Робин Доукинс, мистер Ф. Гарольд Филд и мистер Руссель Модсли совместно владели газетной корпорацией Агентство новостей «Львиное сердце». Все трое были прожженными деловыми людьми с холодными глазами. Всем им было за пятьдесят, все трое были проницательны и очень озабочены состоянием дел корпорации. Тиражи всех газет упали из-за телевидения, но их газет — особенно. На заседаниях правления постоянно кипели ссоры. Каждый из трех владельцев сильно недолюбливал остальных двух, и именно непрекращающаяся вражда между ними была причиной на редкость неудачного выбора редактора «Ежедневного трубадура».

Миссис Робин Доукинс считала совершенно бессмысленным встречаться с тридцатитрехлетним юнцом из провинциальной газетки, и только безвыходность заставила ее согласиться на эту поездку.

«Даймлер» Агентства новостей «Львиное сердце» остановился у ресторана «На стрежне» в семь тридцать пять, и владельцы корпорации неохотно вошли в бар. За столиками сидело несколько группок людей, и среди них не было ни одного, кто соответствовал бы представлению миссис Робин Доукинс о редакторе газеты. Она скользнула взглядом по стоящему в стороне молодому человеку с папкой в руках. Молодой человек неуверенно двинулся в их сторону, и миссис Доукинс с разочарованием осознала, что вот это и есть тот самый человек, ради которого они сюда приехали. Она сразу решила, что они только зря потратили время.

Ф. Гарольд Филд и Руссель Модсли пожали молодому человеку руку и представились. Оба тоже были разочарованы его молодостью. В своих черных брюках, белой рубашке и темно-синем пиджаке Билл Уильямс выглядел вполне подходящим для летнего обеда в ресторанчике на берегу Темзы, но никак не для кабинета редактора крупной газеты. Сам Билл Уильямс, озабоченный исходом предстоящей встречи куда более, чем ему хотелось признавать, был к тому же несколько выбит из колеи неутихающей враждебностью служащих ресторана. Он совершенно не понимал, в чем причина. Ну почему он не может приехать сюда на лодке?

В баре Билл Уильямс усадил своих гостей за столик и заказал напитки. Напитки подали далеко не сразу. Бар успел заполниться народом и снова начал пустеть — старший официант в строгом смокинге принялся раздавать меню и провожать гостей в обеденный зал. Всех, кроме гостей Уильямса.

Рассерженный таким пренебрежением, Билл Уильямс попросил у старшего официанта меню, когда тот проходил мимо, ведя за собой улыбающихся клиентов. Старший официант нахмурился, ответил: «Да, конечно» — и вернулся только минут через пять.

Миссис Робин Доукинс вся кипела — она не привыкла, чтобы с ней так обращались, и с нетерпением ждала, когда же Билл Уильямс наконец поставит официантов на место. Уильямс дважды напомнил о себе, и все же они были последними, кого проводили из бара в обеденный зал. И место им дали самое худшее, где-то в дальнем углу. Билл Уильямс был уже готов врезать кулаком по нагло ухмыляющейся роже старшего официанта.

«Это невозможно!» — думала миссис Робин Доукинс. Заказанный ею обед запоздал и был подан остывшим. Ф. Гарольд Филд и Руссель Модсли пытались определить, насколько этот парень пригоден для поста редактора — зачем, собственно, они и приехали, — но им мешала грубость официантов.

Билл Уильямс, бессильно стискивавший кулаки, потребовал от официантов вести себя повежливее, но все осталось как было. Когда миссис Робин Доукинс попросила кофе, ей небрежно бросили: «Кофе в баре!»

Все столики в баре к этому времени были заняты. Миссис Робин Доукинс, не оглядываясь, решительно — направилась к выходу на автостоянку. Ф. Гарольд Филд и Руссель Модсли кивнули Биллу Уильямсу и туманно пообещали «сообщить о своем решении». Билл Уильямс еле успел сунуть Ф. Гарольду Филду папку, которую лелеял весь вечер. Ф. Гарольд Филд папку взял — хотя вид у него при этом был такой, словно в папке динамит, — и вслед за миссис Доукинс и Русселем Модсли направился к машине.

— Я же вам говорила! — принялась зудеть миссис Робин Доукинс. Она выпятила челюсть и бешено рванула с места. — Сопливый мальчишка, который даже сандвича заказать не умеет!

— У меня сложилось впечатление, что этот Уильямс готов был ударить старшего официанта, но его остановило присутствие окружающих, — заметил Ф. Гарольд Филд.

— Чушь! — отрезала миссис Доукинс. Но Ф. Гарольд Филд знал, что не ошибся. Он ощупал папку, которую всучил ему Уильямс, и решил утром все-таки почитать то, что в ней содержится.



Билл Уильямс вернулся в обеденный зал. Зал уже опустел, и его прибирали к утру. Билл потребовал старшего официанта. Никто из занятых делом младших официантов не спешил выполнять его просьбу, но наконец один из них соизволил сказать Биллу, что старший официант уже закончил работать и ушел домой.

Гнев бурлил в Билле Уильямсе и требовал выхода. Билл встал как вкопанный и потребовал встречи с тем, кто сейчас за старшего. Официанты принялись переминаться с ноги на ногу. Туристам с лодок полагалось уходить тихо-мирно, а у этого был такой вид, словно он вот-вот побросает их с причала в реку.

Наконец один из них неуверенно предположил, что ему, возможно, стоит встретиться с директором…

— Да, и немедленно! — заявил Билл Уильямс.

Директор, сидевший в маленькой комнатке в конце коридора, начинавшегося позади стойки бара, оказался импозантной дамой в длиннополом ало-золотом восточном халате. Дама сидела за столом и считала выручку. Она не предложила Биллу Уильямсу присесть. Но он все равно сел. Дама высокомерно взглянула на него.

— Мне сказали, что у вас какие-то жалобы, — произнесла она таким тоном, словно считала это совершенно невозможным.

Билл Уильямс красочно описал свой испорченный вечер.

Директорша не проявила особого удивления.

— Когда вы заказывали столик, — сказала она, не оспаривая того факта, что столик был заказан, — вам следовало сообщить, что вы приплывете на лодке.

— Это почему еще?

— Мы не принимаем лодок.

— Почему же?

— Туристы с лодок безобразно себя ведут. Ломают мебель. Шумят. Гадят на пол в уборной. У них сумасшедшие дети. Они жалуются, что цены слишком высокие.

— Я заказал столик, как полагается, — твердо и решительно заявил Билл Уильямс, — и я недоволен. Я очень недоволен.

До директорши наконец дошло, что она, возможно, не права. Она передернула плечами под ало-золотым халатом, облизнула губы и упрямо повторила:

— Вам следовало сообщить, что вы приплывете на лодке. Вам следовало сказать об этом, когда вы заказывали столик. Тогда мы были бы готовы…

— Когда я заказывал столик, вы не спросили, на чем я приеду, — перебил Уильямс. — Вы не спросили, приеду ли я на «Роллс-Ройсе», на тракторе, на велосипеде или вообще приду пешком. Мои гости приехали на «Даймлере», а вы обошлись с ними так, точно они собирались украсть у вас столовое серебро.

Директорша встряхнула прической, поджала губы и невидящим взглядом уставилась на разобиженного клиента. Директорша хотела, чтобы клиент ушел. Она была не в настроении грызться.

А Билл Уильямс был именно в таком настроении. Но он почувствовал, что сопротивление директорши угасло, и, как всегда, когда ему случалось одержать верх, его враждебность тоже приутихла. Биллу часто говорили, что терять бдительность опасно, но он не умел добивать поверженного противника. Он резко встал, вышел на свежий воздух и спустился по тропинке к реке, к своему синему диванчику.

Билл переоделся, убрал тент — дождя все равно не предвиделось, — залез в спальный мешок и улегся, глядя в ясное ночное небо. Он знал, что потерял шанс сделаться редактором «Ежедневного трубадура». Всю ночь он не спал, прокручивая в голове незаслуженные унижения и сожалея, что не устроил публичного скандала. Но разве публичный скандал помог бы ему добиться места? Да нет, скорее это просто сделалось бы очередным анекдотом — а так, если Билл правильно понял выражение лица миссис Робин Доукинс, это просто снабдило ее очередным «Я вам говорила!» в их междуусобных войнах.

Билл обдумывал планы мести, сомневаясь, впрочем, в своей способности осуществить их. В качестве редактора он мог бы потребовать от своего корреспондента, того самого, который так расхваливал этот ресторан, опубликовать разгромную статью. А как рядовой гражданин, он мог только обходить этот ресторан стороной.

Рассвет не принес ему сладких снов. Когда стало совсем светло, Билл встал и принялся собираться в дорогу. Хотя путешествие утратило всю свою прелесть. Из следующего городка вниз по течению он позвонит в Лечлейд на лодочную станцию и попросит их забрать лодку.

В это время по тропинке спустился тот самый официант в темном костюме. Только на этот раз на его лице уже не было самодовольной ухмылки.

— Директор предлагает вам кофе, — сказал официант.

— Кофе?

— Да, выпить кофе в баре.

Он повернулся и ушел, не дожидаясь ответа.

Билл Уильямс даже не знал, что делать. Что это — знак примирения? Извинение? Ему не хотелось ни того, ни другого. Но, быть может, кофе — это только предварительно, а вообще директорша собирается вернуть ему деньги? Может, она наконец поняла, что за вчерашнее возмутительное обслуживание платить не стоит?

Ничего подобного. Да Билл Уильямс сердился и не из-за денег вовсе. Его изгнание из «Голоса» обошлось новым владельцам газеты в несколько ноликов в их доходах. И тем не менее, входя в ресторан, Билл готов был, хотя и неохотно, принять деньги обратно. Но никто не предложил ему ни пенни.

Билл Уильямс вошел в бар. Окна были еще занавешены, и в баре было сумрачно. Медленно вошел официант, поставил на столик поднос с чашкой и блюдцем, молочником, сахарницей и фарфоровым кофейничком.

И все. В холодном изумлении Билл Уильямс выпил две чашки кофе. Правда, надо отдать должное — кофе был хороший и крепкий. Но никто не пришел и не извинился.

Может, кофе и было знаком примирения, но Билл Уильямс воспринял это как оскорбление.

Допив вторую чашку, Билл Уильямс встал из-за столика и отворил входную дверь, за которой был маленький холл, а за ним — дверь на автостоянку. По закону, в Британии на двери каждого заведения, где разрешено продавать спиртные напитки, должна висеть лицензия, в которой указано имя владельца. У Билла еще не было конкретного плана отмщения, но он хотел хотя бы знать, как зовут человека, который его так оскорбил.

Владельца ресторана «На стрежне» звали Полина Кинсер.

Кинсер… Странное совпадение. Билл Уильямс вернулся в бар и обнаружил там вчерашнюю даму-директоршу, окруженную четырьмя официантами. Официанты явно чувствовали себя неловко в роли телохранителей, но они больше всего заботились о том, чтобы хозяйке было не в чем их упрекнуть.

— Полина Кинсер — это вы? — медленно спросил Билл Уильямс.

Дама неохотно кивнула.

— Вы хотите принести мне свои извинения за вчерашний вечер?

Она не ответила ни да, ни нет.

— Вы незнакомы с неким Деннисом?

Молчание сделалось тяжелым. Полина Кинсер мрачно смотрела на него, очевидно, не чувствуя за собой никакой вины. Уильямса разбирало дикое желание шарахнуть дамочку об стенку и вытрясти из нее хоть какие-то извинения. Остановило его отнюдь не милосердие, а исключительно мысль о наручниках.



Когда назойливый клиент удалился наконец на свою лодку и уплыл вниз по реке, Полина Кинсер испытала неимоверное облегчение. Она была уверена, что больше никогда о нем не услышит. И когда ее племянник Деннис Кинсер заехал к ней по делу, она даже не упомянула о случившейся «неприятности». Златоуст Деннис Кинсер сперва убедил свою незамужнюю тетушку продать дом, чтобы открыть ресторан, а потом заложил его, чтобы начать карьеру тренера. Тетя Полина возражала против того, чтобы потратить деньги, вырученные за ее дом, непосредственно на конюшню — она не любила лошадей. Но если не считать любви к лошадям, во всем остальном Деннис казался ей безупречным. Это Деннис приобрел удобные кресла для обеденного зала и чудесную посуду; это Деннис нанял известного повара; это Деннис обрядил ее в восточный халат; это Деннис зазывал в ресторан корреспондентов и обвораживал их превосходной кухней и безупречным обслуживанием; и именно Деннис ввел правило не принимать туристов с лодок.

— В лондонских ресторанах тоже не обслуживают всяких нежелательных клиентов, — сказал он своей тетушке. — И я не хочу, чтобы у нашего причала теснились вульгарные лодки. Нечего приманивать сюда «hoi polloi».[3]

— Да, Деннис, конечно, — преданно кивнула тетушка. Деннис прав, как всегда.

Ее племянник узнал о беспокойном клиенте на кухне, от официантов, и, слегка обеспокоенный их неуклюжими оправданиями, спросил у тети, что произошло.

Выслушав ее, Деннис Кинсер встревожился, но не слишком. В конце концов, один-единственный недовольный погоды не сделает.

— А этот парень с лодки, — спросил он, листая конторские книги, — он действительно заказывал столик заранее?

— Да.

— Ну, тогда уж надо было обслужить его как следует, наравне с прочими.

— Но ведь ты же сам говорил…

— Да, конечно, но ведь надо же соображать!

Тетрадь, в которой Полина Кинсер записывала предварительные заказы, лежала раскрытой тут же на столе. Деннис, взглянув на нее, спросил:

— А который заказ был его?

— Вот этот, — указала тетушка. — Он стоял первым на вчерашний вечер. Уильямс, столик на четверых, на восемь часов. Ну и номер его телефона — все как положено.