В тот же день в Лондоне проходило ежемесячное деловое совещание Агентства новостей «Львиное сердце». На совещании присутствовали три грызущихся между собой владельца агентства, менеджеры многочисленных газет и журналов, принадлежащих агентству, и разношерстные финансовые советники. Редакторов и журналистов на эти совещания никогда не приглашали: для миссис Робин Доукинс, исполнявшей обязанности председателя, журналисты были всего лишь наемными работниками, недостойными права голоса.

Им срочно был нужен новый редактор для «Ежедневного трубадура» — уже четвертый по счету. Миссис Доукинс говорила об этом так, словно собиралась нанять нового дворецкого. Если он будет знать свое место и, так сказать, держать столовое серебро в порядке, она готова закрыть глаза на его привычку глушить портвейн после обеда. Встревоженные менеджеры пытались тактично намекнуть, что именно пристрастие нынешнего редактора к портвейну и составляет три четверти проблемы.

Руссель Модсли решительно заявил, что Авессалом Уильямс, бывший редактор «Голоса Котсволда», на которого они поначалу рассчитывали, теперь отпадает. Ф. Гарольд Филд заявил еще энергичнее, что Авессалом Уильямс в свои тридцать три года слишком молод, имеет слишком много ученых степеней и не способен настоять на своем.

Кое-кто из менеджеров затаил дыхание, и не в последнюю очередь — толковая, но не имеющая возможности свободно развернуться женщина из «Ежедневного трубадура». Они по опыту знали, что, если Филд и Модели выступают «против» чего-то, миссис Робин Доукинс немедленно выступит «за». Как держатель самого крупного пакета акций, она будет настаивать на своем, и мужчины пожмут плечами и сдадутся.

Менеджер «Ежедневного трубадура» знала, что большинство хороших редакторов достигают расцвета именно в тридцать с небольшим. Что талант редактора — так же, как талант дирижера: либо он есть, либо его нет. Менеджер выслушала мистера Филда, жалующегося миссис Доукинс, что этот Уильямс даже писать не умеет, потом прочла отрывок одной из статей, которые мистер Филд размножил на ксероксе и под шумок раздал всем присутствующим, и поняла, что этот Уильямс — несомненно, талант. Писать не умеет? Да это же на диссертацию тянет!

Она подняла глаза и увидела, что Ф. Гарольд Филд смотрит на нее. Он улыбнулся. «Он все-таки хочет этого Авессалома в редакторы!» — подумала менеджер.



А тем временем гнев Денниса Кинсера против тетушки постепенно усиливался, как ожоги от горчичного газа. Он сидел, поставив локти на стол и держась за голову, и лихорадочно соображал, как в случае чего выбираться из пучины долгов.

— Это ведь ты сказал не принимать лодок! — занудно повторяла тетушка.

— Заткнись!

— Но…

— В жопу лодки! — рявкнул Деннис Кинсер.

И его тетушка, облаченная в халат, переливающийся синим, серебром и царственным пурпуром, оскорбленно удалилась поплакать в крошечную гостиную, где стояло все, что она вывезла из своего старого дома. Все остальное она отдала Деннису. Она не могла вынести его гнева. Она не любила лошадей. Она возненавидела этого проклятого туриста с лодки.

Все грандиозные планы Денниса Кинсера строились на том, что ресторан «На стрежне» будет процветать и пользоваться успехом. Невзирая на восхваления спортивного корреспондента, предложений, поступивших от синдикатов любителей нажиться, не вставая с дивана, не хватило бы даже на то, чтобы заполнить один ряд денников, не говоря уже обо всей замечательной конюшне, которую он арендовал. Чтобы заставить отделение, выдающее тренерские лицензии, поверить, что у него имеется дюжина лошадей — минимум, необходимый для того, чтобы получить лицензию, — пришлось взять к себе нескольких ветеранов, давным-давно вышедших на пенсию, и еще нескольких попросту выдумать. А Деннис к тому же в припадке свойственной ему спеси пообещал спонсировать двухмильную барьерную скачку на соревнованиях в Марлборо — Кубок Кинсера. Слава придет! Богатые владельцы проникнутся. Они будут обедать в его ресторане и наперебой посылать к нему своих лошадей. Слава и деньги притягивают новую славу и новые деньги. Ему уже случалось видеть такое. И у него, Денниса Кинсера, будет и то, и другое.

Вся беда была в том, что Кинсер слишком торопился. В это самое утро он разослал сообщения во все газеты, которые хоть немного интересовались скачками. Приглашения, адресованные всем влиятельным журналистам, уже отправлены, и отозвать их невозможно. Получается, что он будет кричать: «Смотрите, какой я замечательный!», а этот Уильямс, эта гремучая змея, разъезжающая на лодке, возьмет и напишет: «Смотрите, смотрите, какой мошенник!» И все приглашенные журналисты будут издеваться над ним вместо того, чтобы им восхищаться.

Деннис Кинсер застонал вслух.



На следующий день Билл (Авессалом Элвис и т. д.) Уильямс купил номер «Голоса Котсволда». Прочтя заголовки на первой странице, он поморщился. И морщился вплоть до последней.

На спортивной странице его спортивный корреспондент, чьи владения ныне ужались вдвое, извещал всех читателей, что их старый знакомый, тренер, создающий синдикаты, организует скачку, которая состоится в следующую субботу в Марлборо. «Приезжайте! — призывала заметка. — Кинсер умеет выигрывать!»

Торопитесь в ресторан «На стрежне»! — призывала колонка для гурманов. — Двойная звезда Кинсера разгорается все ярче!

Билл Уильямс привык изливать желчь на бумагу. Это помогало ему справляться с разочарованиями. Вот и теперь он потянулся за шариковой ручкой и начал писать.

Писал он страстно и безжалостно. Воспоминания об унижении и неутоленная жажда мести придавали силу его перу. Он жестоко высмеял вычурные халаты Полины Кинсер и снобизм «запрета на лодки». Он разнес вдребезги воздушные замки Денниса Кинсера и всласть поиздевался над ним самим — надутым хвастуном, болтливым мошенником, который сам верит в собственное вранье. Статья вышла уничтожающей. Но, вероятнее всего, ей не было суждено увидеть свет…



Одно из напыщенных посланий Денниса Кинсера попало и в Агентство новостей «Львиное сердце», на стол к Ф.Гарольду Филду. Филд редко бывал в своем кабинете. Вот и сейчас он забежал на минутку, взял какую-то папку и уже собирался уйти, как вдруг в глаза ему бросилось знакомое название — «На стрежне». Он заглянул в бумагу.

«Теплое гостеприимство». Филд мрачно хмыкнул.

У него осталось несколько иное впечатление от «гостеприимства» старшего официанта.

«Барьерная скачка, организованная Деннисом Кинсером, совладельцем ресторана „На стрежне“. Легкий завтрак. Прекрасная кухня. Возможность приобрести долю в синдикате!»

Хм… Ф. Гарольд Филд решил поехать. Он любил приключения.



И вот Билл Уильямс, Деннис Кинсер и Ф. Гарольд Филд встретились на ипподроме в Марлборо.

Был еще август, но по утрам всю неделю было холодно, как в сентябре.

Билл Уильямс за эту неделю написал пять статей и обозрений и разослал их все в престижные лондонские газеты, где он печатался до того, как поступил работать в «Голос». С ним всюду очень тепло разговаривали по телефону, но редактор нигде не требовался.

Деннис Кинсер наконец-то получил от одного из синдикатов оплаченного лишь наполовину, но талантливого барьериста, и выставил его на Кубок Кинсера. Надо отдать должное — Деннис, бывший конюх, умел тренировать лошадей и знал, как готовить их к скачкам. Конь прямо-таки сверкал на солнце.

Остаток недели Деннис Кинсер занимал деньги и выкачивал из ресторана все, что можно.

Ф. Гарольд Филд успел переговорить поодиночке со всеми менеджерами «Львиного сердца», и теперь они дружно стояли за Уильямса. Руссель Модсли кивал. Миссис Робин Доукинс, все еще полагавшая, будто ее коллеги намерены отвергнуть Уильямса, заявила: «Гарольд, я полагаю, что вы не правы, отказываясь от его услуг».

Ф. Гарольд Филд вышел из «Даймлера» (за рулем которого на этот раз сидел шофер) и, помахивая своим бросающимся в глаза приглашением, поднялся в большую частную ложу, где Деннис Кинсер пытался купить себе блестящее будущее, угощая всех без разбору шампанским, хотя деньги у него были на исходе.

Деннис Кинсер не знал в лицо и половины тех, кто на халяву пил его шампанское. Поэтому он радостно приветствовал Филда и широким жестом обнял его за плечи. Филд был старый бизнесмен, совершенно невосприимчивый к меду и елею. Фамильярный жест Кинсера ему не понравился. Но высвобождаться Филд не стал. Он только повернулся, посмотрел в глаза Кинсеру и напрямик спросил, чем Уильямс, бывший некогда редактором «Голоса Котсволда», заслужил столь неучтивое обращение со стороны директора и служащих ресторана «На стрежне»?

Для Ф.Гарольда Филда это был не пустой вопрос. Он хотел знать, что могло довести А. Э. да В. Уильямса до стиснутых кулаков, и, главное, что могло помешать ему пустить их в ход. Филд привык судить о людях именно по тому, как они сердятся. Он выжидал удобного случая и наблюдал. И редко ошибался в своих суждениях. Другое дело, что иногда миссис Робин Доукинс одерживала верх. Как тогда, когда они в последний раз выбирали редактора для «Ежедневного трубадура».

Деннис Кинсер поспешно убрал руку с плеча гостя. Всю эту неделю ему не елось и не спалось как следует. Он каждый день ждал, что гремучая змея приползет и вонзит в него свои ядовитые зубы. Но этот солидный налогоплательщик в строгом сером костюме совершенно не соответствовал словесному портрету Уильямса, который дал Деннису спортивный корреспондент! Он был совсем не похож на неприметного худощавого молодого человека, который плавает на лодках!

— Я был гостем Уильямса, — пояснил Филд, — и со мной обошлись точно с бродячей собакой. Хотелось бы знать почему. Изложите мне причины, по которым газетам и журналам агентства «Львиное сердце», совладельцем которого я являюсь, не следует сметать вас с лица земли.

— Но… н-но… — проблеял Деннис Кинсер, устрашенный новой пропастью, разверзшейся у него под ногами, — но ведь он приплыл на лодке!

— Что-что?

Деннис Кинсер внезапно развернулся и ринулся в уборную. Все эти дни он принимал лекарства, но это новое потрясение доконало его кишечник.

Видя, что хозяина все нет и нет, Ф. Гарольд Филд, не удовлетворенный беседой, спустился вниз полюбоваться лошадьми, которых вываживали в паддоке. До Кубка Денниса Кинсера оставалось еще две скачки. Филд провел время, выиграв небольшую сумму на тотализаторе.



Билл (Авессалом и т. д.) Уильямс тоже отправился на скачки. За эту неделю он успел по горло насытиться восхвалениями Кинсера. Кинсер то, Кинсер се. Лошади Кинсера, конюшня Кинсера, Кинсер на Темзе… Похоже, все спортивные страницы заранее расплачивались за обещанный дармовой ленч. «Голос Котсволда» опубликовал радушные пожелания, но сам спортивный корреспондент остался дома, смотреть скачки по телевизору.

Билл Уильямс придерживался правила, что врага надо знать в лицо. Поэтому он поехал на скачки в Марлборо, поглядеть, как, собственно, выглядит этот Кинсер. Он увидел всю тусовку, но самого Кинсера там не было — бедняга застрял в уборной. Вместо этого Уильямс неожиданно столкнулся с господином из «Львиного сердца», чей прощальный кивок похоронил его надежды на место редактора «Ежедневного трубадура».

Ф. Гарольд Филд не ожидал, что Авессалом Уильямс будет молчать. Он же видел стиснутые кулаки! А потому сразу взял быка за poгa.

— Почему вы хотели ударить старшего официанта тогда, в ресторане? И почему вы этого не сделали?

— Он оскорбил меня, так сказать, по поручению директорши, — объяснил Билл Уильямс. — Не годится убивать посланца за содержание послания.

Он порылся в кармане и протянул Филду распечатку статьи, которая должна была уничтожить Денниса Кинсера. Филд сперва взглянул, потом начал читать — и брови его медленно поползли все выше и выше.

— Только не давайте этого никому, кроме Кинсера, — попросил Билл Уильямс. — Я это писал не для публикации.

Деннис Кинсер, бледный, как полотно, появился в паддоке перед Кубком Кинсера и разыграл блестящее представление, изображая владельца, спонсора и короля праздника в одном лице. Все это было рассчитано на то, чтобы привлечь внимание прессы. Билл Уильямс и Ф. Гарольд Филд смотрели на представление, стоя бок о бок. Обоих тошнило.

Двадцать минут спустя их тошнота возросла в геометрической прогрессии: лошадь, принадлежащая синдикату, таки выиграла кубок.

Ликование и напыщенная похвальба Денниса Кинсера хлынули на экраны телевизоров. Кинсер заявил, что он — будущий тренер номер один. В глубине души он и сам в это верил. Победа в скачке означала, что по крайней мере половина расходов окупилась и что теперь богатые знаменитости толпами хлынут к нему.

И вот тут-то, когда Кинсер крутился перед объективами бесчисленных телекамер, Ф. Гарольд Филд и подсунул ему бомбочку, созданную Уильямсом.

Восхищенная толпа удалилась смотреть следующую скачку. Успех вообще эфемерен, а на ипподроме — в особенности.

Деннис Кинсер прочел убийственную статью и посмотрел на двух обиженных клиентов, чувствуя, что едва только обрел весь мир, а теперь вот-вот потеряет его. Из-за какой-то несчастной лодки! Это нечестно, в конце концов! Он так старался…

— Сколько вы возьмете за то, чтобы не публиковать эту статью? — с горечью бросил он Биллу Уильямсу.

— Вы что думаете, я шантажист? — удивился Уильямс.

— Хотите лошадь? Берите! — в отчаянии выдохнул Кинсер.

— Лошадь, между прочим, не ваша, и отдать ее вы не можете, — заметил Уильямс.

— А что тогда? Деньги? Только не ресторан! — В голосе Кинсера слышалась нарастающая паника. — Только не это! Вы не можете…

Билл Уильямс понял, что Кинсер испугался по-настоящему, и почувствовал, что отмщен.

— Я приму, — медленно произнес он, — я приму извинения. И вы вернете мне деньги. И еще в вашем баре должна висеть табличка, где будет сказано, что туристов с лодок всегда рады принять, особенно если они заказали столик заранее. То же самое должно быть напечатано в меню.

Деннис Кинсер поморгал, сглотнул, поколебался, стиснул зубы и наконец кивнул. Ему это не нравилось — он терпеть не мог проигрывать, — но компромисс лучше разорения.

Ф. Гарольд Филд отобрал у Кинсера листок бумаги и торжественно порвал его в клочки.

И сказал Биллу Уильямсу:

— Встретимся в понедельник, в моем кабинете в «Трубадуре».

Кошмар

Рассказ «Кошмар» заказала мне газета «Таймс» в апреле 1974 года. «Три тысячи слов, пожалуйста». Действие рассказа происходит в США. Здесь рассказывается, как украсть ценную племенную кобылу с неродившимся жеребенком. Пожалуйста, не делайте этого!
После гибели отца Мартин Ретцов на три года забросил свое излюбленное ремесло. Без партнера работать нельзя, а такого опытного партнера, каким был его отец, найти не так-то просто. Мартин Ретцов заглянул в свою чековую книжку, подсчитал сбережения и решил, что надо найти себе какую-нибудь непыльную работенку, которая позволила бы ему разъезжать по стране, выжидая, пока жизнь подбросит подходящую замену.

День езды на поезде позволил Мартину удалиться на значительное расстояние от тех мест, с которыми были связаны столь жуткие воспоминания. Но воспоминания преследовали его, неотвязные, как дурная привычка. Его приняли торговым агентом в фирму «Корма для чистокровных лошадей, Инк.», вначале с месячным испытательным сроком, а потом, когда он проехался по округу, оставляя за собой крупные заказы, и на постоянную работу. Мартин Ретцов спокойно крутил баранку машины, принадлежащей компании, беспечно колесил по своим новым владениям, посещал конефермы и конюшни и убеждал их владельцев, что, даже если комбикорма его фирмы и не лучше прочих, они, во всяком случае, ничем не хуже.

Клиенты фирмы видели перед собой крупного мужчину под сорок, с обветренным, мрачноватым лицом, имевшего обыкновение щурить глаза, так что виднелись только узкие щелочки, обрамленные темными ресницами. Он отнюдь не лучился дружелюбием и искренностью, свойственными обычно торговым агентам, и в голосе его не было ни капли меда. Но владельцы все же пожимали ему руку и доставали ручки и чековые книжки — единственно потому, что Мартин Ретцов на редкость хорошо разбирался в лошадях. Он оценивал любую лошадь с первого взгляда, небрежно раздавал полезные советы и денег за них не брал, хотя они того стоили.

«Пожалуй, эту лошадь стоит перековать», — бросал он мимоходом. Или: «А вы не пробовали делать инъекции витамина В12? Это укрепляет кости». И в следующий раз его уже встречали, точно старого друга.

Мартин Ретцов процветал.

И все же ему было плохо. Он не знал покоя во сне. Заснув, он каждый раз пробуждался от кошмара — в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Кошмар был один и тот же, с вариациями на тему безвременной насильственной смерти отца Мартина. Иногда Мартин видел во сне лицо. Оно было мертвым, но продолжало говорить, и изо рта хлестала кровь. Иногда он видел колесо — огромное толстое колесо с острыми шипами на шине, вдавливающееся в мягкий беззащитный живот.

Иногда он сам был своим отцом. Он скользил и падал под колеса нагруженного фургона для перевозки лошадей, и жизнь покидала его в мучительном взрыве агонии. Иногда — не так часто — Мартин видел другого человека, который там был, — грубого человека в темной форме. Человек холодно смотрел сверху вниз на его умирающего отца, не испытывая жалости и не произнося ни слова утешения.

Каждое утро Мартин Ретцов устало вставал под душ, растирая затекшее тело и жалея, что нельзя так же просто смыть всю дрянь со своего подсознания. Каждый день, садясь в машину, он стряхивал с себя ночные кошмары и смотрел в будущее. Он видел рождающихся жеребят, смотрел, как они растут, прослеживал их судьбу до аукционов и дальше. Мартин лучше самих тренеров знал родословную, историю, карьеру и судьбу любой из лошадей, которых он снабжал комбикормом.

За три года он завязал множество знакомств, но друзей не завел — последнее было ему несвойственно. Он знал каждую лошадь в округе и сотни тех, которые были проданы в другие штаты. Он считался самым толковым агентом в своей компании. И даже кошмары в последнее время стали мучить его все реже.

Однажды вечером — дело было ранней весной — Мартин подобрал Джонни Дьюка. Высокий и тощий белобрысый парнишка, на вид лет двадцати, в линялых джинсах и старой кожаной куртке, с брезентовым рюкзачком с вещичками, голосовал на дороге. Мартин Ретцов был в общительном настроении. Он решил, что это студент на каникулах, остановился и согласился подвезти парня до следующего города, миль за сорок.

— Я тебя нигде раньше видеть не мог? — озадаченно спросил Мартин, когда парень устроился на переднем сиденье рядом с ним.

— Да нет, навряд ли.

— Да? — Мартин поразмыслил. — А, ну как же! Видел я тебя. Пару дней тому назад. Только вот не припомню где.

Парень ответил не сразу. Наконец сказал:

— Я довольно часто мотаюсь по этой дороге. Наверно, вы видели, как я ловил машину.

Мартин Ретцов закивал:

— Вот-вот! Теперь вспомнил.

Он расслабился и поудобнее устроился на сиденье, радуясь, что разгадал эту маленькую тайну. Мартин не любил загадок.

— Там я тебя и видел. На дороге. И даже не раз. Парень коротко кивнул и заметил, что это хорошо, что Мартин остановился, — он торопится на свидание с девушкой.

— Я редко подбираю кого-то на дороге, — заметил Мартин, а про себя с усмешкой подумал, что, должно быть, размяк за три года спокойной жизни.

Они в дружеском молчании проехали миль пять. Мимо проносились левады процветающих конеферм, обнесенные белыми оградами. Мартин Ретцов мельком бросал взгляд на табунки лошадей, щиплющих молодую весеннюю травку, но держал свои мысли при себе.

И вдруг заговорил Джонни Дьюк:

— Интересно, почему чистокровки никогда не бывают пегими?

— А ты что, в лошадях разбираешься? — удивился Мартин Ретцов.

— Я среди них вырос.

Мартин Ретцов спросил, откуда же он, но парень сказал только, что у него дома были неприятности, он оттуда слинял и говорить об этом ему не хочется. Мартин Ретцов улыбнулся. Высадил Джонни в следующем городке и поехал дальше по своим делам. Но когда Мартин остановился на заправку, улыбка его исчезла так же стремительно, как инвесторы в период кризиса.

Джонни Дьюк спер у него бумажник. Ретцов держал бумажник во внутреннем кармане пиджака, а поскольку обогреватель работал на совесть и в машине было жарко, пиджак валялся на заднем сиденье. Мартин вспомнил, как Джонни бросил свой рюкзачок на пол за спинкой переднего сиденья и как он его оттуда доставал. Обветренное лицо Ретцова сделалось жестким. Его клиенты, пожалуй, сейчас немало удивились бы — таким они его никогда не видели. Глаза сузились и заблестели холодными осколками льда. Деньги ерунда, да и немного там было денег, но сопляк уязвил самоуважение Мартина!

Несколько дней Мартин мотался по округе, разыскивая Джонни. Он припоминал подробности. Как парень замялся, когда Мартин сказал, что видел его раньше. Как отказался сказать, откуда он родом. Как ловко он нашел и вытащил бумажник. Мартин Ретцов искал его в течение двух недель, но безуспешно и наконец смирился с фактом, что парень, видимо, свалил в другой округ, где его не ищут разъяренные жертвы его фокусов.

Мартин каждый месяц заезжал на самую отдаленную ферму в своем округе. И вот, уезжая оттуда, он как раз и встретил Джонни Дьюка. Парень стоял на обочине и голосовал. Должно быть, увидев машину Ретцова, он не сразу сообразил, что к чему.

Мартин промчался мимо, резко затормозил, открыл дверцу и вышел наружу. Несмотря на свой рост и вес, двигался он мягко, точно хорошо смазанный механизм. Движения его были четкими и отточенными. И в руке он держал пистолет.

— Садись в машину! — приказал Мартин. Джонни Дьюк поглядел на пистолет, направленный точно ему в живот, и побелел. Парень сглотнул — его кадык конвульсивно дернулся — и медленно подчинился.

— Я верну деньги! — испуганно сказал он, когда Мартин Ретцов опустился на соседнее сиденье. Пистолет теперь был направлен в пол, но Джонни понимал, что это легко исправить.

— Мне следовало бы сдать тебя в полицию, — сказал Мартин.

Парень молча замотал головой.

— Тогда ты будешь работать на меня.

Парень посмотрел в прищуренные глаза Ретцова, и его передернуло.

— Это что, шантаж? — спросил он.

— Если будешь работать хорошо, я стану тебе платить.

— А что надо делать?

— Красть лошадей, — сказал Мартин Ретцов.



Он составил свой план так же тщательно, как в былые дни, когда они работали вдвоем с отцом. Потихоньку приобрел прицеп на двух лошадей и машину, чтобы его буксировать, и запер машину с прицепом в городском гараже. Большой фургон он покупать не стал — в основном из-за кошмаров: ему до сих пор снились эти огромные колеса. Кроме того, он не был уверен, стоит ли рассчитывать на то, что новый напарник останется с ним надолго. Сперва надо попробовать, а потом уж решать, предлагать ли ему долговременное сотрудничество.

Услышав, чем предлагает ему заняться Мартин Ретцов, Джонни широко улыбнулся.

— Это пожалуйста, — ответил он. — Лошадей воровать я могу. А каких?

— В здешних местах это не так просто, — сказал Мартин. — На фермах и в конюшнях везде очень хорошая охрана.

Но Мартин успел изучить ее до тонкостей — в конце концов, он потратил на это целых три года.

Он выдал Джонни Дьюку список того, что нужно купить, и небольшую сумму денег. Через два дня они вместе изучали приобретенный Джонни гаечный ключ и кусачки.

— Ладно, времени терять нельзя, — сказал Мартин Ретцов. — Завтра ночью.

— Что, так скоро?

Мартин улыбнулся.

— Нам надо украсть двух жеребых кобыл. Одна из них вот-вот ожеребится. Когда это произойдет, она должна быть уже в надежном месте.

Джонни Дьюк удивился:

— А почему бы не взять хороших призовых скакунов?

— Их слишком легко вычислить. Татуировки, регистрационные карточки… Но жеребят, да еще новорожденных — кто их признает? Поэтому мы берем высококлассную кобылу, которая носит жеребенка от одного из лучших производителей, увозим ее подальше и продаем какому-нибудь владельцу или тренеру, который рад будет получить жеребенка голубых кровей за половину той цены, в которую он обошелся бы ему на аукционе. Этого жеребенка вскоре после рождения подменяют на какого-нибудь другого, регистрируют и метят уже в новом качестве. Владелец знает, кто это такой на самом деле, и потому сперва выставляет его на скачки, а потом оставляет на племя. Некоторые из моих клиентов в прошлом сделали миллионы на таких жеребятках. А я получаю только небольшой процент.

Джонни Дьюк слушал его, разинув рот.

— Это тебе не по карманам лазить, — с гордостью сказал Мартин Ретцов. — Это все равно что украсть «Мону Лизу». Все надо рассчитать заранее.

— А куда потом девают племенную кобылу? И другого жеребенка?

— Кое-кто из моих клиентов имеет совесть. Для таких я забираю кобылу с жеребенком и подбрасываю на любое удобное поле. За соответствующую плату, конечно. Если владелец поля окажется человеком порядочным, кобылу опознают и отправят к хозяину.

Джонни не стал спрашивать, что бывает, если клиент совести не имеет. Он только сглотнул.

— А у вас уже есть покупатель на тех двух кобыл, которых мы должны украсть завтра? — спросил он.

— А как же! Леонардо да Винчи с бухты-барахты не воруют. — Мартин Ретцов рассмеялся, продемонстрировав ряд крепких зубов. — Когда мы заберем кобыл, я скажу тебе, куда ехать. Поедешь один. Потом привезешь деньги.

Джонни Дьюк снова удивился:

— Вы мне верите?

— А вот тогда и узнаем.



На следующий вечер, когда начало темнеть, они забрали недавно купленную машину и присоединили к ней прицеп. Мартину Ретцову стоило немалого труда развернуться в маленьком дворике, куда выходили двери гаражей, и Джонни, желая помочь, зашел сзади прицепа, чтобы говорить, сколько места осталось для маневра.

— Уберись оттуда! — рявкнул Мартин. — Немедленно!

Мартин выпрыгнул из машины, и Джонни увидел, что он весь дрожит.

— Я только хотел… — начал парень.

— Никогда не заходи в зад прицепу! Понял? Ни-ко-гда!

— Ну ладно, ладно. Как скажете.

Мартин Ретцов перевел дыхание и вытер вспотевшие ладони о штаны. Он сам ужаснулся тому, насколько его это взволновало. «Три года, — подумал он, — а кажется, будто все это было вчера». Может, лучше бросить это дело, раз у него нервы ни к черту? Может быть, он целых три года тянул с возвращением к своему ремеслу именно потому, что в глубине души боялся снова браться за него?

Ретцов облизнул пересохшие губы. Сердцебиение потихоньку успокаивалось. На этот раз засады не будет. В тот раз предполагаемый клиент заложил его полиции, но тут все надежно. Этот клиент уже трижды покупал у него жеребят высокого класса и очень обрадовался, узнав, что можно получить еще двух. Мартин Ретцов снова сел в машину, и Джонни устроился рядом.

— В чем дело-то? — спросил Джонни.

— Я однажды видел несчастный случай. Человек попал под фургон.

— А-а!

Мартин Ретцов не стал рассказывать подробности, но они стояли у него перед глазами. Засада. Отец не успел еще забраться в кабину фургона, когда впереди вспыхнули полицейские мигалки. Мартину необходимо было сдать назад на пару ярдов, чтобы проехать в промежуток, оставшийся между полицейскими машинами и изгородью. Он снял машину с тормоза, нажал на акселератор, рванул назад… Мартин никогда не забудет страшного вопля отца. Никогда.

Вопль был короткий и тут же оборвался. Мартин выскочил из кабины, увидел колесо, вдавившееся в мягкий живот, увидел кровь, хлещущую изо рта умирающего, — и другого человека, полицейского. Полицейский стоял рядом и смотрел — он даже не шелохнулся, чтобы помочь.

— Помогите ему! — отчаянно заорал Ретцов.

— Сам и помогай.

Он в панике вскочил в кабину, схватился за рычаг, не чувствуя собственной руки, уже зная, что отец мертв.

Мертв. Не поможешь, не спасешь, ничего не сделаешь…

Мартин съехал с раздавленного тела и помчался вперед. Он застал полицию врасплох. Он проехал две мили, гоня со скоростью шестьдесят пять миль в час, и задолго до того, как полиция догнала фургон, выскочил из машины, бросив ее на обочине, и скрылся в лесу.

Его имени полицейские не знали. У Мартина хватало ума не называть себя клиентам. Полицейские видели его только раз, мельком — и то в состоянии паники, а этого, конечно, было недостаточно. Так что ускользнуть и скрыться оказалось проще всего.

А вот Мартин не мог забыть лица полицейского, который так пренебрежительно смотрел на его отца. Какой-то высокий чин, важный, при знаках различия… Мартин слишком часто видел его в своих кошмарах.

Ретцов встряхнулся, отбросил воспоминания о прошлом и переключился на сегодняшнее дело. Он ожидал, что вновь ощутит былое предвкушение, возбуждение, приятное учащение пульса… Ничего подобного. Ретцов чувствовал себя старым и уставшим.

— Ну что, поехали? — нетерпеливо спросил Джонни Дьюк. — А то ведь рассветет прежде, чем я доставлю товар на место.

Мартин неохотно кивнул и нажал на педаль. Полчаса спустя, когда они свернули на темный проселок, ему уже удалось задвинуть подальше тени, блуждавшие в душе. Теперь он смотрел на предстоящую работу с холодным, трезвым расчетом.

Они тихо вышли из машины и опустили помост прицепа. Ночь сомкнулась вокруг — тихие шорохи, легкий шепот ветерка, сверкающие россыпи звезд в разрывах летящих облаков. По шоссе, лежащему в полумиле отсюда, время от времени, сверкая фарами, беззвучно проносились машины. Мартин подождал, пока глаза привыкнут к темноте, потом легонько коснулся руки молодого человека.

— Сюда! — прошептал Мартин почти неслышно, и, когда он двинулся вперед, его шаги не производили ни малейшего шума. Джонни Дьюк пошел следом, удивляясь ловкости и легкости, с какой передвигался этот крупный мужчина.

— Где мы? — прошептал Джонни. — И чьи лошади это будут?

— Неважно.

Они подошли к воротам, запертым на засов. Кусачки легко перегрызли дужку замка, и воры очутились на выгоне. Мартин тихонько посвистел сквозь зубы, особенным цыганским посвистом.

Потом достал из кармана горсть орешков комбикорма и протянул руку в темноту.

— Иди сюда, девочка! Иди, иди, моя хорошая.

Откуда-то из темноты послышалось тихое приветливое ржание — и появились лошади, осторожно, медленно идущие на звук человеческого голоса. Они сжевали протянутые орешки и не стали сопротивляться, когда люди осторожно взяли их за ошейники.

— Иди вперед! — шепнул Мартин Джонни Дьюку. — Я за тобой.

Две кобылы, круглые от четвероногих драгоценностей, растущих у них в животе, послушно двинулись за ними. Они вышли за ворота и подошли к прицепу. «Проще простого, как всегда, — подумал Мартин. — Главное — уметь взяться за дело». Джонни завел кобылу в прицеп и привязал.

И тут кошмар начался заново. Снова вспыхнули мигалки, ослепив привыкшие к темноте глаза Мартина. И снова из темноты навстречу Мартину выступил человек. Тот самый. То самое лицо из снов. Грубое лицо, темная форма, знаки различия высокого ранга…

— Мартин Ретцов, — сказал он, — вы арестованы за…

Мартин Ретцов его не слушал. Он отчаянно думал о том, что этого просто не может быть! Этот клиент его ни за что бы не заложил! Никогда в жизни!

Полицейский отвел руку Мартина от шеи кобылы и надел на него наручники. Мартин не сопротивлялся.

— Как вы здесь очутились? — растерянно спросил он.

— Мы вас искали целых три года, — самодовольно объяснил полицейский. — И несколько недель назад наконец вычислили. Но у нас не было убедительных доказательств вашей виновности. Так что мы просто следили за вами.

Из прицепа вышел Джонни Дьюк. Мартин Ретцов подумал, что парню жутко не повезло — надо же, попасться на первом же деле! Хладнокровный полицейский направился ему навстречу, весьма довольный.

Но наручников он доставать не стал. Он похлопал Джонни по плечу.

— Хорошо сработано, сержант Дьюк!

Морковка для гнедого

1970 году престижный американский журнал «Спорт в иллюстрациях» вдруг ни с того ни с сего попросил меня написать для них короткий рассказ — сюжет и объем на мое усмотрение. В то время я даже еще не пробовал писать коротких рассказов, но получившийся в результате рассказ «Морковка для гнедого», видимо, показался редакторам журнала вполне подходящим, потому что в 1972 году они пригласили меня в Лексингтон, чтобы вместе с сотрудниками журнала освещать дерби в Кентукки. А на следующий год меня подрядили написать рассказ для выпуска, посвященного Кентуккийскому дерби.
Чик стоял и держал в руке морковку. Он весь вспотел, голова куда-то плыла, земли под ногами он не чувствовал, и в ушах гулко билась кровь. В животе ворочался зеленый комок боли.

Его тошнило от предательства в буквальном смысле слова.

Время — пять минут до восхода. Утро — холодное. Сырой пронизывающий ветер прочищал горло перед новым порывом, а толстый слой облаков успешно скрывал все признаки рассвета. Лошади дремали в вычищенных денниках, окружавших прямоугольником двор конюшни. Только время от времени слышался то стук копыта о деревянный пол, то позвякиванье цепочки, то легкий всхрап лошади, сдувавшей сенную пыль с влажных черных ноздрей.

Чик опаздывал. Опаздывал на целых два часа. Ему было сказано дать морковку долговязому гнедому в четыре утра. Но в четыре шел дождь — косой, проливной, способный в минуту промочить тебя насквозь. И как Чик потом будет объяснять, где он ухитрился промокнуть в четыре часа утра? Чик решил, что лучше будет подождать, пока дождь перестанет. В конце концов, какая разница, в четыре или в шесть? Чик всегда все знал лучше всех.

Чик был худой и угрюмый девятнадцатилетний парень, которому всегда казалось, что весь мир ему чем-то обязан. В детстве он был капризным и вспыльчивым, в подростковом возрасте — агрессивным и дерзким. Именно привычка делать все наперекор другим мешала ему теперь, когда он становился взрослым. Хотя сам Чик, конечно, с этим не согласился бы. Он никогда ни с кем не соглашался. Он действительно всегда все знал лучше всех.

Чик был совершенно не готов к физическим проявлениям страха. Он привык относиться с пренебрежением к любым авторитетам (ему еще не доводилось сталкиваться с авторитетами, которые способны просто дать в морду). Лошадей Чик никогда не боялся — он родился в конюшне и с детства привык обращаться со всеми четвероногими тварями с презрительной легкостью. В душе Чик верил, что никто не может ездить верхом лучше его. Ну, тут он был не прав.

Чик опасливо оглянулся через плечо, и боль в желудке усилилась. Ему вдруг отчаянно захотелось в туалет, по большой нужде. «Этого просто не может быть!» — отчаянно подумал Чик. Он, конечно, слышал о людях, которым случалось обделаться со страху. Но никогда в это не верил. Такого не бывает. А тут вдруг Чик почувствовал, что бывает, да еще как! Он судорожно напрягся, и позыв постепенно прошел. Зато все тело покрылось потом, и во рту пересохло.

В доме было темно. Наверху, за черным прямоугольником распахнутого окна с линялой занавеской, развевающейся на холодном ветру — сразу видно, хозяин привык жить по-спартански, — спал Артур Моррисон, владелец конюшни, в которой стояли сорок три скаковых лошади. Моррисон обычно спал чутко. Конюхи говаривали, что у него слух острее, чем у дюжины сторожевых псов.

Чик заставил себя отвернуться и пройти мимо этого окна — сделать последние десять шагов, остававшиеся до денника гнедого.

Если босс проснется и увидит его… «Черт, — яростно подумал Чик, — я же не думал, что все будет так!» Ну казалось бы, что такого — прогуляться во двор и сунуть длинноногому гнедому морковку. Но чувство вины, страх, предательство… Чик не впускал их в свой насмешливый разум, и вместо этого они били прямиком по нервам.

В морковке не было ничего такого особенного. Не заметно было, чтобы ее разрезали пополам, нафаршировали какой-нибудь дрянью, а потом связали. Чик попытался расковырять ее с толстого конца — ничего не вышло. Морковка как морковка, вроде тех, что маманя режет в суп. Или тех, которыми каждый день угощают лошадей. Не сказать чтобы слишком свежая, сочная, только что с грядки, но и не старая, сморщенная и скрюченная. Самая обычная морковка.

Но если бы это была самая обычная морковка, незнакомец не стал бы просить его дать ее гнедому в четыре часа ночи. И не заплатил бы за это больше, чем Чик зарабатывал за полгода. Обычную морковку не станут заботливо заворачивать в полиэтилен и упаковывать в пустую коробку из-под сырных крекеров. И вручать тебе вечером на темной автостоянке в городке в шести милях отсюда. Если тебя просят скормить морковку фавориту престижного стипль-чеза, который должен состояться одиннадцать часов спустя, само собой разумеется, что это не может быть обычная морковка.

Чик задержал дыхание, крадясь на цыпочках к деннику гнедого. От этого голова у него закружилась еще больше. Отчаянно стараясь не кашлянуть, не застонать и не всхлипнуть от напряжения, Чик ухватился вспотевшими пальцами за засов и принялся медленно-медленно, дюйм за дюймом, отодвигать его.

Днем он отодвигал и задвигал засовы привычно и небрежно, одним рывком. А сейчас Чик трясся от напряжения, стараясь выдвинуть засов плавно и бесшумно.

Засов наконец выдвинулся с почти беззвучным щелчком, и верхняя половинка двери распахнулась. Смазанные петли не скрипели. Чик судорожно втянул в себя воздух и выпустил его сквозь стиснутые зубы. Живот снова скрутило. Чик заставил себя сдержаться и со страхом сунул руку в темноту.

Гнедой в деннике спал. Порыв свежего воздуха из отворившейся двери шевельнул чувствительные волоски на морде и разбудил коня. Конь почуял морковку. Почуял и человека. От человека пахло страхом.

— Иди сюда! — прошипел Чик. — Иди, иди сюда, малыш.

Гнедой потянулся к морковке мордой, потом наконец неохотно подошел. Безразлично взял морковку с дрожащей ладони, подцепив ее мягкими подвижными губами, и схрумкал, двигая челюстью. Разжевав и проглотив, потянулся за следующей. Но морковки больше не дали. Светлый прямоугольник исчез — дверь закрылась. Послышался шорох задвигаемого засова. Запах человека отдалился и исчез, вкус морковки скоро забылся. Гнедой медленно развернулся задом к двери — он всегда так стоял, — поморгал, лениво поставил левую заднюю ногу на кончик копыта и снова провалился в сумеречное забытье.

А в желудке у него жидкий наркотик, которым была накачана морковка, постепенно высвободился по мере переваривания и начал всасываться в кровь. Это медленный процесс. И начался он на два часа позже, чем было надо.



Артур Моррисон стоял во дворе конюшни и смотрел, как его конюхи загружают гнедого в фургон, который должен был везти его на скачки. Лицо у Моррисона, как всегда, было хмурое, но больше по привычке. В глубине души тренер был весьма доволен. Гнедой был лучшей лошадью в его конюшне. Он часто выигрывал, был любимцем публики и надежным источником престижа и доходов. Большой стипль-чез в Челтенхеме был точно для него создан. А Моррисон славился умением так рассчитать подготовку, чтобы лошадь достигла наилучшей формы именно ко времени скачки. Никто всерьез не верил, что гнедого могут обойти. Газеты уже успели раззвонить об этом повсюду. Букмекеры принимали ставки на шесть к четырем, и то с опаской. Когда конюхи заперли тяжелые двери фургона и машина выехала со двора, Моррисон позволил себе чуть заметно улыбнуться.

Для него это было необычно. Как правило, на лице Моррисона отражались сосредоточенность и недовольство в примерно равных пропорциях. Оба эти качества во многом способствовали как его успеху в качестве тренера, так и непопулярности в качестве человека. Сам Моррисон прекрасно сознавал и то, и другое. Его почти никто не любил — но Моррисону было все равно. Он ставил успех и всеобщее уважение куда выше любви. А к тем, кто считал иначе, относился с недоверием и пренебрежением.

С другого конца за отъездом фургона следил Чик, как всегда, угрюмый и нахохленный. Моррисон раздраженно нахмурился. «Настоящая чума этот малый! — подумал он. — Вечно ворчит, вечно недоволен, вечно пытается вытянуть побольше денег…» Моррисон не верил в то, что жизнь молодых людей следует облегчать — трудности укрепляют душу. Только Чик с Моррисоном радикально расходились во мнениях по поводу того, что такое трудности.

Чик заметил, что тренер нахмурился, и испуганно сжался. Груз вины камнем давил на него. «Моррисон ничего не знает! — лихорадочно думал Чик. — Он даже не подозревает, что что-то не так, — иначе бы не отправил гнедого на скачки». Да к тому же конь выглядел совершенно нормально. Такой же, как всегда. Может, это все-таки была обычная морковка? А может, он вообще дал коню не ту морковку? Чик нервно огляделся. Он прекрасно знал, что обманывает себя. Может, конь и выглядит нормально, но на самом деле…



Артур Моррисон седлал своего коня перед скачкой. Чик наблюдал за тренером издали. Он не осмеливался подходить ближе чем на десять шагов и прятался в возбужденной толпе, которая теснилась вокруг фаворита, желая рассмотреть его получше. Толпа вокруг денника, где седлали гнедого фаворита, была куда гуще, чем вокруг семи прочих. Букмекеры еще больше повысили ставки. Лицо у Моррисона, как всегда, было деловитым и сосредоточенным, но в глубине души он начинал беспокоиться. Он автоматически затянул подпруги, застегнул пряжки и признался себе, что былое довольство сменилось тревогой. Конь был на себя не похож. Не перебирал ногами, не пытался ухватить тренера зубами за плечо, не реагировал на толпу — это он-то, который обычно играл на публику не хуже кинозвезды! Конь явно чувствовал себя нехорошо — а значит, он не сможет выиграть! Моррисон поджал губы. Пусть уж лучше совсем не участвует в скачке! Проиграть в такой скачке, где все шансы на их стороне, — это же позор! Сокрушительное поражение. Потеря лица. Тем более что жокеем будет Тодди, старший сын Моррисона. Газеты их просто растерзают!

Моррисон принял решение. Он послал за ветеринаром.

Английские правила скачек на этот счет гласят, что, если лошадь заявлена в качестве участника скачки, в течение последних сорока пяти минут перед стартом снять ее с соревнований может только ветеринар. Ветеринар челтенхемского ипподрома пришел, осмотрел гнедого и, поговорив с Моррисоном, увел лошадь в отдельный денник и измерил ей температуру.

— Температура нормальная, — заверил ветеринар Моррисона.

— Не нравится мне, как он выглядит.

— По-моему, с ним все в порядке.

— Он плохо себя чувствует! — настаивал Моррисон.

Ветеринар поджал губы и покачал головой. Лошадь выглядела вполне здоровой, а если он снимет с соревнований первого фаворита только потому, что тренеру показалось, будто с лошадью что-то не так, у него самого будут крупные неприятности. Мало того, это была уже третья просьба о снятии с соревнований, которую ветеринару пришлось рассматривать за сегодняшний день. Двум предыдущим ветеринар отказал, а этот конь выглядел не хуже, чем те двое.

— Нет, он должен участвовать в скачке, — решительно сказал ветеринар.

Моррисон вскипел и отправился разыскивать распорядителя. Распорядитель пришел, посмотрел на лошадь, выслушал ветеринара и подтвердил, что гнедой должен участвовать в скачке, нравится это Моррисону или нет. Или Моррисон предпочитает заставить владельца лошади — которого, кстати, на скачках не было — выплатить крупный штраф?

Моррисон с каменным лицом заседлал гнедого заново, и конюх повел лошадь в паддок. Публика встретила своего любимца восторженными аплодисментами, но те, кто был поумнее, присмотрелись и побежали снимать свои ставки.

Чик увидел, что гнедой все же появился. Парня передернуло, и он впервые пожалел о том, что натворил. Дурак этот ветеринар! Он ничего не видит у себя под носом, он и слона в пяти шагах не разглядит, черт бы его побрал! Чик подумал, что во всем, что случится дальше, виноват будет ветеринар. Да, конечно, это его вина. Этого ветеринара вообще судить надо! Выпустить в стипль-чез лошадь, от которой за милю несет наркотиками!

Тодди Моррисон присоединился к отцу в паддоке, и они оба принялись озабоченно наблюдать за сонным гнедым, который бродил по выводному кругу, точно лунатик. Тодди был сильным и крепким жокеем-профессионалом лет под тридцать, с широкой заразительной улыбкой. Его взгляд на жизнь был полностью противоположен взглядам его отца. Тодди унаследовал отцовскую силу духа, но употребил ее на то, чтобы в восемнадцать лет уйти из дома и начать ездить на лошадях других тренеров. На отцовских лошадях он стал выступать только тогда, когда уже мог сам диктовать условия. За это Артур Моррисон его глубоко уважал. Вдвоем они выиграли уже не одну скачку.

Нельзя сказать, чтобы Чик ненавидел Тодди Моррисона, хотя, с точки зрения Чика, Тодди стоял ему поперек дороги. Время от времени, когда у Тодди бывали другие, более выгодные предложения или он оказывался слишком тяжел, Артур позволял Чику участвовать в скачках. Чику приходилось подбирать объедки со стола Тодди наравне с другими двумя-тремя конюхами с конюшни, которые ездили верхом не хуже Чика — хотя с этим Чик ни за что бы не согласился. Но хотя Чик был исполнен зависти и время от времени выражал свое возмущение замечаниями, острыми и кислыми, точно уксус, к самому Тодди он относился неплохо. Было в Тодди нечто такое, отчего его просто невозможно было ненавидеть, даже если были на то причины. Чик просто не подумал о том, что с последствиями той морковки придется иметь дело именно Тодди. Он вообще не умел видеть дальше собственного кармана. Теперь Чику очень хотелось, чтобы на гнедом ехал какой-нибудь другой жокей. Кто угодно, только не Тодди!

Сейчас, когда Чик наблюдал за озабоченными Тодди и Моррисоном, парень внезапно сообразил: он-то ведь с самого начала думал, что гнедой в скачке участвовать не будет! Ну да, конечно! Ведь тот незнакомец говорил, что конь просто свалится и не сможет выйти на старт. «Иначе я бы этого и не сделал! — подумал Чик. — Ни за что и никогда! Это ведь чертовски опасно — участвовать в стипль-чезе на лошади, которую одурманили наркотиками! Это все тот незнакомец, он мне сказал, что лошадь не сможет участвовать в скачке…»

Тут Чику в голову пришла неприятная мысль: он ведь опоздал на два часа! Может быть, если бы он дал морковку вовремя, действие наркотика было бы заметнее и ветеринар бы понял…

Но Чик тут же отверг эту неприятную гипотезу. Никто ведь не знает заранее, как та или иная лошадь будет реагировать на наркотик и как быстро он подействует. Чик снова предался утешительному самообману. Незнакомец ведь обещал ему, что лошадь не сможет стартовать! Хотя на самом деле незнакомец ничего такого не обещал. Незнакомец присутствовал на скачках и был весьма доволен развитием событий. Он рассчитывал заработать кучу денег.

Прозвенел колокол — сигнал, по которому жокеи садятся в седло. Чик сунул руки в карманы, стараясь не думать о том, что может произойти с всадником, который берет препятствия на скорости тридцать миль в час на одурманенной лошади. Тело Чика снова принялось выкидывать странные фокусы: по спине заструился пот, и участившийся пульс гулко отдавался в ушах.

А если пойти и обо всем рассказать? Выбежать в паддок и сказать Тодди, чтобы он не садился на лошадь, она все равно не сможет нормально брать препятствия, она непременно упадет, и Тодди может разбиться, потому что у лошади же сейчас никакой реакции…

Ну, предположим. А как они на него посмотрят? Чик даже представить себе этого не мог — его непомерно разбухшее самолюбие было не в силах смириться с таким унижением. Он не мог, просто не мог встретиться лицом к лицу с той яростью, которая на него обрушится. А потом, ведь этим дело не кончится. Если он им все расскажет, спасет жизнь Тодди, они ведь могут потом обратиться в полицию! А этого Чик не хотел. Его заберут в кутузку, может быть, даже посадят в тюрьму… Нет, они не могут так с ним поступить! Только не с ним! Чик не даст им такой возможности. И вообще, почему ему так мало платят? Ему должны были платить больше, ведь Чик заслуживает большего. Если бы Чику больше платили, ему не понадобилось бы брать деньги у незнакомца. Так что Артур Моррисон сам виноват!

Ну что ж, Тодди придется рискнуть. В конце концов, конь выглядит не так уж плохо. И потом, ведь ветеринар же разрешил ему участвовать в скачке? Может, оно и к лучшему, что морковка запоздала на два часа. Может, наркотик еще не успел как следует всосаться — и все благодаря Чику! Благодаря ему теперь на самом деле ничего не случится. Может, гнедой и не выиграет скачку, но зато с Тодди все будет в порядке. Все непременно будет в порядке!

Жокеи сели в седло, и Тодди тоже. Он увидел в толпе Чика и помахал ему рукой. Чик разрывался между настоятельной потребностью все рассказать и страхом.

Тодди собрал повод, щелкнул языком и неуверенно направил гнедого к скаковой дорожке. Жокей был разочарован тем, что конь не в форме, но ничуть не боялся. Ни ему, ни Артуру Моррисону не пришло в голову, что конь одурманен наркотиком. Он подвел коня к старту легким галопом, стоя на стременах, мысленно планируя новую тактику — что делать теперь, когда на коня рассчитывать не приходится. Да, выиграть скачку будет трудновато. Жаль.

Чик смотрел вслед Тодди. Он так и не пришел к решению — сказать или не сказать. А теперь время ушло. Когда Тодди уехал, Чик отлепил от земли отяжелевшие ноги и поплелся на трибуны смотреть скачку. В его душе, точно крапива на грядке, прорастало множество самооправданий. Временами просыпались робкие угрызения совести, но их Чик ловко загонял в угол. Просто надо было ему больше платить, вот и все! Они сами виноваты!

Чик подумал о пачке денег, которую незнакомец передал ему вместе с морковкой. Деньги вперед. Незнакомец доверился ему — в отличие от большинства других людей. Чик заперся в ванной и пересчитал деньги. Дважды пересчитал. Денег было ровно столько, сколько обещал незнакомец. У Чика отродясь не бывало столько денег зараз. А может, и никогда больше не будет. А если бы он сказал Артуру Моррисону и Тодди про наркотик, деньги пришлось бы отдать, и вообще…

Найти место, где можно спрятать деньги, оказалось не так-то просто. Пачка потрепанных бумажек оказалась довольно объемистой, а маманя вечно роется в его вещах — вдруг найдет? Нет, это рискованно. Чик временно разрешил проблему, скатав деньги в трубочку и запихнув в яркую круглую жестянку из-под ирисок, где Чик уже несколько лет держал щетки и крем для обуви. Прикрыл деньги тряпочкой и сунул банку на полку в спальне, где она всегда стояла. Наверно, надо будет все-таки потом подыскать местечко понадежнее… И тратить деньги надо осмотрительно — если он вдруг возьмет и купит себе машину, начнутся вопросы. Ему всегда хотелось иметь машину — и вот у него есть деньги, а машину купить все равно нельзя. Это несправедливо! Ну правда же, несправедливо! Вот если бы ему больше платили … Чтобы хватило на машину…

Наверху, на одной из лучших трибун, предназначенных для тренеров и жокеев, коротышка с горячими темными глазами схватил Чика за руку и начал что-то говорить. Чик сперва даже не слушал.

— …И вот я увидел, что ты тут и ты свободен. Поедешь?

— На чем? — рассеянно спросил Чик.

— На моей лошади, в Барьерной для новичков! — нетерпеливо ответил коротышка. — Ну конечно, если ты не хочешь…

— Да нет, что вы, — пробормотал Чик. — Спросите у босса. Если он разрешит, я поеду.

Невысокий тренер направился к Артуру Моррисону, стоявшему в другом конце трибуны. Моррисон напряженно следил за гнедым в бинокль. Тренер задал тот же вопрос, что и Чику.

— Чик? Да, если он вам нужен, пусть едет.

Уделив маленькому тренеру целых две секунды своего внимания, Моррисон снова прилип к биноклю.

— Мой жокей получил травму в первой скачке, — пояснил коротышка. — В Барьерной для новичков так много участников, что жокеев не хватает. И тут я увидел вашего парня, ну и попросил его, понимаете?

— Да-да, — почти безразлично ответил Моррисон. — Парень сравнительно способный, но не ждите от него слишком многого.

Гнедой двигался вяло, без обычной пружинистости. «Уж не кашель ли у него?» — со страхом подумал Моррисон.

— Да я и не рассчитываю, что моя лошадь выиграет. Это же только первый опыт.

— Ага. Ну ладно, договаривайтесь с Чиком.

В нескольких других конюшнях разразилась эпидемия кашля. И надо ж было гнедому заразиться именно сегодня!

Чик, который обычно принял бы предложение участвовать в скачке снисходительно, но достаточно оживленно, на этот раз был так рассеян, что маленький тренер пожалел о своем предложении. Все внимание Чика было приковано к гнедому. Тот довольно сносно вышел на старт. «Все нормально, — заверил себя Чик. — Все будет в порядке. Ну да, конечно. Глупо было так волноваться!»

От старта лошади шли налево, брали два препятствия, проходили мимо трибун и снова сворачивали налево. В скачках с препятствиями кабинок не бывает, и потому участники выстраиваются не по порядку номеров. Тодди встал у внутреннего края дорожки, чтобы путь был короче.

Букмекеры увеличили ставки на гнедого. Некоторые даже отваживались давать один к одному. По дороге к старту гнедой выглядел совсем не блестяще, и букмекеры воспрянули. Они ожидали, что день будет не из лучших, но, если гнедой проиграет, они неплохо наживутся. Один из них должен был нажиться особенно неплохо — но, если бы гнедой выиграл, этому букмекеру пришлось бы туго.

Александр Макгрант (настоящее имя Гарри Баскинс, год рождения примерно 1898-й) пару раз уже проделывал такую штуку. Он вытянул вперед руку с растопыренными пальцами. Ни малейшей дрожи! А ведь всегда есть риск, что парень в последнюю минуту струсит и не сделает того, что было надо. Это всегда лотерея. Но в том парне Баскинс был почти уверен. Выбирай тщеславного мальчишку, который дуется на весь свет, — и ты не ошибешься. Верняк, можно сказать.

Гарри Баскинс был хитроумный лондонец средних лет, родом из Ист-Энда, бедного района Лондона. Для него никогда не было четкой границы между хорошим и плохим. Если можно провернуть удачную аферу, так почему бы и нет? Налоги душат букмекерское дело. Приходится крутиться, как можешь. А самое верное дело — набрать ставок на первого фаворита и устроить так, чтобы тебе не пришлось их выплачивать.

Служитель у старта дернул за рычаг, и лента с шелестом упала. Тодди привычно выслал коня вперед. Комментатор, сидевший в своей кабинке на самом верху, привычно начал комментировать скачку:

— Старт дан! Вперед сразу вырвался серый…

Артур Моррисон и Чик следили за скачкой. Сердце у обоих отчаянно колотилось, хотя и по разным причинам. Гарри Баскинс зажмурился и принялся молиться.

Тодди вырвался вперед, в первой тройке. Гнедой шел ровным, сильным галопом, натягивая повод. «Все нормально, — подумал Тодди. — Хорошо идет, мощно. Как поезд».

Первое препятствие лежало всего в сотне ярдов. Оно быстро приближалось. Тодди опытным глазом вымерил дистанцию, прикинул, что гнедой подойдет к препятствию точно так, как надо, собрался перед прыжком и дал коню шенкель. Гнедой не отозвался. Никак. Конь словно не заметил препятствия. Не напрягся, не припал на задние ноги, не попытался свернуть или замедлить ход — ничего. И Тодди понял, что сейчас произойдет катастрофа.

Гнедой влетел прямиком в прочное препятствие, сплетенное из березовых прутьев, высотой по грудь, в три фута шириной. Трибуны в ужасе застонали. Конь перекувырнулся через препятствие. Тодди упал на землю впереди, и падающий конь рухнул на него всем своим весом.

Мир в глазах Чика сделался серым. Краски исчезли. Чик был близок к обмороку. «О господи! Боже мой! Тодди!»

А гнедой поднялся на ноги и поскакал дальше. Он последовал за другими лошадьми к следующему препятствию, мчась все тем же неудержимым, размашистым галопом.

На второе препятствие он тоже налетел грудью. Толпа вскрикнула и застонала. Конь снова кувырнулся вверх ногами, с грохотом рухнул, опять вскочил и помчался дальше.

Он миновал трибуны. Стремена, свисающие с пустого седла, болтались, с губ коня летели клочья пены, на боках темнели пятна пота. Дорожка сворачивала налево, но гнедой мчался напрямик. Он пересек скаковую дорожку и врезался грудью в перила. Толстое бревно сломалось пополам. Конь опять рухнул и опять вскочил на ноги — но на этот раз не помчался дальше. Он, хромая, сделал три шага и остановился.

Тодди лежал на земле у первого препятствия. Над ним склонились встревоженные санитары. Артур Моррисон бросился вниз, не зная, куда бежать сначала, к сыну или к коню. У Чика подкосились ноги, и он опустился на бетонные ступени. Гарри Баскинс был в восторге. Впрочем, его радость была отравлена тревогой. Если Тодди Моррисон серьезно покалечился, хватит ли ума этому глупому мальчишке, Чику, держать язык за зубами?

Артур Моррисон все-таки выбрал сына. При падении Тодди потерял сознание, и гнедой придавил его всем своим весом, но к тому времени, как Моррисон успел приблизиться к нему на сотню ярдов, Тодди уже начал приходить в себя. Увидев, что помятая фигура пытается приподняться, Артур Моррисон успокоился насчет сына, развернулся и бросился к лошади. Не годится показывать Тодди, как он из-за него переволновался. Моррисон боялся, что Тодди перестанет его уважать.

Гнедой терпеливо стоял у разломанных перил. Конь смутно чувствовал, что с передней ногой что-то не так — он не мог на нее опираться. Артур Моррисон и ветеринар подбежали к нему одновременно. Моррисон злобно уставился на ветеринара.

— Это вы говорили, что он в состоянии участвовать в скачке! Владелец по потолку будет бегать, когда об этом услышит!

Моррисон пытался сдержать растущую в душе ярость. Как все-таки несправедлива судьба! Гнедой был не просто конь — это был лучший конь из всех, которых когда-либо доводилось тренировать Моррисону, и он завоевал столько призов, сколько Моррисону больше не увидеть вовек…

— Но ведь на вид с ним было все в порядке! — оправдывался ветеринар.

— Я требую провести тест на допинг! — бросил Моррисон.

— Он сломал себе плечо. Лошадь придется прикончить.

— Сам знаю, не слепой. И все равно, возьмите сперва анализ крови. При обычных болезнях лошади себя так не ведут.

Ветеринар неохотно согласился взять анализ. Потом достал пистолет для безболезненного убоя лошадей и пристрелил гнедого. Лучшая лошадь на конюшне Артура Моррисона сделалась всего лишь именем в племенных книгах. Переваренную морковку уволокли вместе с трупом лошади, но беды, причиненные ею, еще не кончились.