Даниэль Дефо

Говард Филлипс Лавкрафт

Питер Клайнз

ЖУТКИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ РОБИНЗОНА КРУЗО, ЧЕЛОВЕКА-ОБОРОТНЯ

Предисловие

Во все века рассказчики сочиняли свои истории так, чтобы угодить публике, независимо от того, насколько правдивыми выходили их повествования. Большинство читателей приходят в ужас, читая неадаптированные сказки, которые популяризировали братья Гримм. Многие университетские студенты бывают ошеломлены знакомством с оригинальным текстом насыщенной событиями монументальной эпической поэмы «Беовульф». Даже такие эпосы, как «Одиссея» и «Илиада», останутся вялыми книжными текстами, если не потрудиться перевести их должным образом.

По этой самой причине, создавая биографию Робинзона Крузо, преуспевающий писатель и публицист Даниэль Дефо решил внести определенные поправки в оказавшуюся в его распоряжении рукопись, представлявшую собой подборку дневниковых записей и воспоминаний. Несмотря на то что во времена Дефо ходило бесконечное число историй о потерпевших кораблекрушение моряках, испытания, выпавшие на долю Крузо, были столь необычными и из ряда вон выходящими, что они совершенно затмили собой злоключения его современников, таких как Александр Селкирк[1] или Генри Питмэн.[2] И все же для Дефо было очевидно: для того чтобы книга понравилась читателям (и даже для того чтобы вообще напечатать ее), в историю о Крузо необходимо внести некоторые изменения.

Увы, в основном эти изменения были внесены издателем по причинам субъективного характера. Диссидент-пресвитерианин[3] Дефо, когда-то помышлявший о карьере священнослужителя, испытывал потребность включить в рукопись многочисленные вставки на тему христианской религии и веры вопреки антипатии к государственной религии, со всей очевидностью отразившейся в записках Крузо. (Крузо рос в Англии в период правления Карла I,[4] омраченный религиозными смутами, в эпоху, когда прошло совсем немного времени с тех пор, как в Европе испанская инквизиция сожгла на костре с дюжину людей, обвиненных в колдовстве.) В датированном 1721 годом сердитом письме Джонатану Свифту, написанном в ответ на его критические замечания по поводу «Робинзона Крузо», Дефо оправдывает столь многочисленные вставки тем, что, по его мнению, человек не мог провести столько времени в одиночестве, в той или иной форме не обратившись к Иисусу Христу.

Аналогичным образом Дефо решил, что Крузо должен был совершить попытку покинуть свой остров. Впрочем, это предположение вызывает серьезное возражение: если такой способный и умелый человек построил себе лодку, то почему он продолжал терпеть мучения на своем острове более четверти века? В изложении Дефо Робинзон неоднократно строит плоты и лодки, но ни одно из этих утлых сооружений не позволило ему добраться до расположенного неподалеку острова Тринидад.

Что же касается исторической достоверности повествования, то сам Крузо был в ярости оттого, что из его биографии выпали одни эпизоды и появились другие, ввиду чего он представал перед публикой то как тупица и неумеха, то как фанатик, то как выживший из ума старик. Есть, по меньшей мере, одно свидетельство о том, как его взбесила выдумка, будто на протяжении 27 лет, проведенных на острове, он все время расхаживал под зонтиком, чтобы уберечься от солнечных лучей. По поводу возмутительного эпизода с «танцующим медведем», помещенного Дефо в конце повествования, Робинзона охватил такой гнев, что он не менее трех раз угрожал поколотить писателя. И тот, видимо, перепугался не на шутку, поскольку посмел опубликовать свое сочинение только через несколько месяцев после получения известия о кончине Крузо, который преставился в очень преклонном по тем временам возрасте восьмидесяти семи лет.

К чести Дефо следует отметить, что при первом издании дневников и рассказов Крузо он изо всех сил старался сохранить орфографию и грамматику, которые были свойственны его многоопытному и необразованному персонажу. Например, подобно многим дилетантам от литературы, Крузо полагал, что запятые расставляются не столько по правилам, сколько по прихоти пишущего. Если верить рукописи Дефо, то также можно предположить, что Крузо был изобретателем некоторых грамматических конструкций.

В течение минувших с тех пор трех столетий рукопись подверглась бесчисленным «улучшениям» со стороны редакторов и текстологов. Неправильно написанные слова, будучи либо ошибками, либо следствием отсутствия в те далекие времена орфографических норм, были приведены в соответствие с современными правилами правописания и грамматики, что нанесло непоправимый ущерб стилю оригинала. В результате чего и появились сотни различных изданий «Робинзона».

Столкнувшись с необходимостью определить, какое из изданий является «правильным», я пошел путем, пройденным ранее многими исследователями, и остановил свой выбор на той версии истории, с которой был знаком лучше всего. И хотя эта версия выглядит более приглаженно, чем оригинальная рукопись, в ней все равно сохранилось намного больше оригинальных написаний слов и оборотов, чем в тех текстах, к которым привыкли многие читатели. Я также позволил себе разбить книгу на главы, ориентируясь на те места, где в повествовании были намечены паузы.

Все это, разумеется, делалось для того, чтобы обойти острые углы. Настоящее издание «Робинзона Крузо» основывается на оригинальных рассказах и дневниках, которые, как известно, существуют в нескольких экземплярах. Из этих оригинальных документов становится ясно, что пребывание Робинзона на острове, его жизнь в целом представляют собой гораздо более мрачную и зловещую историю, чем то, о чем рассказывается в подавляющем большинстве изданий. Некоторые из фактов, предстающие в новом свете, в лучшем случае, заставят относиться к данной рукописи как к художественному произведению, а в худшем — как к банальной фантастике, и это притом, что даже в самом популярном изложении этой истории, предпринятом Дефо, содержатся многочисленные указания на то, что речь идет не о вымысле, а о реальных событиях.

Данная версия рукописи была обнаружена среди бумаг писателя, историка и библиофила Говарда Ф. Лавкрафта через несколько лет после его кончины (1937). Лавкрафт снабдил эту рукопись многочисленными примечаниями и ссылками на некоторые тексты и исторические труды, хранящиеся в Библиотеке Старого колледжа Массачусетского университета в Амхерсте и в Библиотеке редкой книги Кервена Мискатоникского университета.[5] Благодаря этим примечаниям, я получил возможность в настоящем сокращенном издании упростить некоторые из наиболее поэтичных и цветистых описаний, сделанных Крузо, а также назвать своими именами многое из того, что не назвал Дефо.

Также следует отметить, что в настоящем издании фигурирует несколько больше имен собственных, чем в ранее публиковавшихся версиях. И за это мы вновь должны быть признательны Г. Ф. Лавкрафту. Писатель потратил бесконечные часы на то, чтобы просмотреть исторические документы на нескольких языках, дабы обнаружить записи о рождении, смерти и другие многочисленные документальные факты, о которых умолчал сам Крузо и которые оказались еще более завуалированными после изменений текста, предпринятых Дефо.

Необходимо также обратить внимание на содержащиеся в рукописи временные отсылки и даты. В тот исторический период Англия по-прежнему жила по юлианскому календарю, тогда как многие европейские страны (в том числе Испания и Португалия, которые не раз упоминаются в тексте) уже перешли на григорианский календарь, и есть основания полагать, что Крузо произвольно указывал даты то по одному стилю, то по другому. Если мы можем с точностью произвести хронологическую атрибуцию некоторых эпизодов благодаря судовым журналам, портовой документации и погрузочным ордерам (за это Лавкрафт выражает особую признательность Морскому музею в Кейп-Коде), то о годах, проведенных Крузо на острове, известно только по его собственным записям. В этих записях он приводит множество дат, но они крайне редко соответствуют действительности и весьма часто противоречат друг другу. Так, в одном месте октябрь следует всего через семь месяцев после предыдущего октября, а через какие-то пару недель наступает уже середина декабря. Некоторые исследователи объясняют подобные неточности нарастающим расстройством рассудка Крузо, находя подтверждения этой гипотезы в самой рукописи. Сам Лавкрафт отмечал, что подобные несоответствия характерны лишь для времени, проведенного Робинзоном на острове, и интерпретирует их как указание на то, до какой степени данное место является опасным.

В заключение позволю себе упомянуть еще один исторический факт, отмеченный как британским Королевским военно-морским флотом, так и силами самообороны современных Тринидада и Тобаго. После того как в 1890 г. был обнаружен и исследован остров Крузо, британский флот взял его в необъявленную блокаду, которая продолжалась до конца Мировой войны. Когда в 1962 г. Тринидад и Тобаго стали независимым государством, а блокада острова была снята, вокруг него появилась десятимильная карантинная зона, подмандатная новому государству. Вплоть до настоящего времени она постоянно патрулируется двумя крупными сторожевыми кораблями сил самообороны Тринидада и Тобаго.


Питер Клайнз
Лос-Анджелес, 1 марта 2010 г.


О моей семье, моей природе и моем первом путешествии

Я родился в последний день полнолуния 1632 года в городе Йорке, в благополучной семье иностранного происхождения. Мой отец был эмигрантом, бежавшим от князя-архиепископа Бременского и на первых порах обосновавшимся в Халле.

Нажив торговлей хорошее состояние, он оставил дела и перебрался в Йорк, где женился на моей матери, родные которой носили фамилию Робинзон, почему и я был наречен Робинзоном Крейссцаном. Однако из-за привычки англичан коверкать иностранные слова, нас стали называть Крузо, и теперь мы и сами так произносим и пишем нашу фамилию.

У меня было два старших единоутробных брата. Один был подполковником английского пехотного полка, действовавшего во Фландрии под командованием знаменитого полковника Локхарта.[6] Этот брат был убит в сражении под Дюнкерком, где какой-то испанец проткнул его насквозь серебряной шпагой. Мне никогда не рассказывали, какая участь постигла моего второго брата, хотя я догадывался, что он опустился на самое дно еще до того, как я достаточно подрос, чтобы познакомиться с ним.

Так как в семье я был третьим и унаследовал буйный нрав моего отца, то голова моя с юных лет была набита всякими бреднями. Отец дал мне довольно приличное образование и хотел, чтобы я стал юристом. Однако я мечтал только о морских путешествиях. Эта страсть побудила меня воспротивиться отцовской воле, пренебречь мольбами и доводами матушки и друзей; казалось, было что-то роковое в этом природном влечении, подталкивавшем меня к написанной мне на роду горестной доле.

Отец мой, человек степенный и мудрый, догадывался о моей затее и как-то утром вызвал меня на серьезный разговор. Он спросил, какие другие причины, кроме охоты к перемене мест, могут быть у меня для того, чтобы покинуть отчий дом и родную страну, где посредством труда и прилежания я мог бы увеличить свое состояние и жить в спокойствии и достатке. Он сказал, что жизнь моя с неизбежностью должна превратиться в легенду. Ведь мной правит Луна во всей полноте своего сияния, а я, по его мнению, наиболее всего предназначен для спокойной, размеренной жизни. Он просил меня учесть это обстоятельство, чтобы навсегда избавиться от тех бед и тревог, которые выпадают на долю высших и низших слоев общества. Наиболее спокойной жизнью живут те, кто принадлежит к среднему классу. Мир и благополучие сопутствуют тому, кто не слишком богат и не слишком беден. Принадлежность к среднему классу позволяет людям прожить жизнь тихо и безмятежно, а следовательно, с приятностью. Не обременяя себя ни физическим, ни умственным трудом. Не ведая сложных проблем, которые лишают душевного и физического покоя. Не подвергаясь преследованию толп горожан и священнослужителей. Не приходя в неистовство от животных страстей или потаенных плотских желаний.

Затем отец настойчиво и очень благожелательно принялся уговаривать меня одуматься, не бросаться, очертя голову, в водоворот нужды и страданий, от которых меня должно было оградить положение в обществе, принадлежащее мне по праву рождения. Он обещал позаботиться обо мне, постараться вывести меня на ту дорогу, которую только что советовал мне избрать. В заключение он привел мне в пример моего старшего брата, которого он с той же настойчивостью убеждал не участвовать в войне в Нидерландах, однако все отцовские уговоры оказались напрасными, увлеченный мечтами, юноша бежал в армию и погиб. И хотя, как сказал отец, он всегда будет молиться обо мне, он все же вынужден прямо заявить, что, если я не откажусь от своей безумной затеи, то на мне не будет благословения Божия, и придет время, когда я горько пожалею, что пренебрег его советом, но тогда может случиться так, что некому будет помочь мне исправить допущенную ошибку.

Я видел, как во время заключительной части этой речи по лицу старика струились обильные слезы, особенно когда речь зашла о моем погибшем брате. Когда же батюшка сказал, что некому будет помочь мне, то от волнения он оборвал свою речь, заявив, что сердце его разрывается и он больше не в состоянии вымолвить ни единого слова.

Я был искренне тронут его словами — да и кого бы они ни растрогали? — и твердо решил выбросить из головы все мысли об отъезде в чужие края и обосноваться на родине, как того желал батюшка. Но — увы! — прошло несколько дней, и от моей решимости не осталось и следа: короче говоря, желая избежать дальнейших уговоров, я решил тайно сбежать из родительского дома.

Прошел почти год, прежде чем я вырвался на свободу. В течение всего этого времени я упорно оставался глух ко всем предложениям заняться каким-либо делом и часто укорял родителей за их решительное предубеждение против того образа жизни, к которому меня влекли мои природные наклонности. Но однажды, находясь в Халле, куда я заехал по чистой случайности, на этот раз без всякой мысли о побеге, один человек, с которым я вел дела — Джейкоб Мартенс, отправлявшийся в Лондон на корабле своего отца, — принялся уговаривать меня поехать с ним, прибегнув к обычному среди моряков средству соблазна, а именно, суля мне бесплатный проезд.

Я не посоветовался ни с отцом, ни с матерью, даже не предупредил их ни единым словом, предоставив им самим узнать о случившемся, и в недобрый — видит Бог! — час, 1 сентября 1651 года, через день после новолуния, я сел на корабль моего приятеля, направлявшийся в Лондон.

Думаю, никогда еще бедствия молодых искателей приключений не начинались так быстро и не продолжались так долго, как мои. Не успел наш корабль выйти из устья Хамбера, как задул ветер, поднявший огромные волны. Прежде мне никогда не доводилось выходить в море, и я не могу выразить, до чего же мне тогда стало плохо и до какой степени я был испуган. Только тогда я серьезно задумался над тем, что я натворил, и насколько справедлива обрушившаяся на меня небесная кара за то, что я покинул родительский дом и нарушил сыновний долг. Все добрые советы родителей, слезы отца, мольбы матери воскресли в моей памяти, и совесть сурово распекала меня за пренебрежение к родительским советам.

Между тем ветер крепчал, и по морю ходили высокие волны, хотя эта буря никак не могла сравниться с теми, которые мне выпало пережить впоследствии. Однако тогда и ее было достаточно, чтобы ошеломить такого новичка в морском деле, как я. С каждой новой накатывавшейся на нас волной я ожидал, что нас перевернет, и всякий раз, когда корабль скользил вниз, как мне казалось, в самую морскую пучину, я был уверен, что он уже никогда не поднимется на волну.

Терзаясь страхом, я неоднократно давал обет, что, если Господу будет угодно пощадить на этот раз мою жизнь, если нога моя снова ступит на твердую землю, то я немедленно вернусь в отчий дом и в жизни больше не взойду на корабль. Только тогда я оценил всю правильность рассуждений моего отца относительно золотой середины, и мне стало ясно, как мирно и приятно прожил он свою жизнь, никогда не подвергаясь бурям ни на море, ни на суше, и я твердо решил вернуться в родительский дом с покаянием, как настоящий блудный сын.

Однако на следующий день, когда ветер стих и море успокоилось, я начал понемногу привыкать к водной стихии. Солнце зашло без туч и такое же ясное встало на другой день, ночью я отлично выспался, и от моей морской болезни не осталось и следа. Я был в приподнятом настроении и с удивлением любовался морем, которое еще вчера бушевало и ревело, а по прошествии столь краткого времени являло собой тихое и весьма привлекательное зрелище.

Тут ко мне подошел мой приятель Джейкоб, соблазнивший меня составить ему компанию, и, хлопнув меня по плечу, сказал:

— Ну что, Боб, как ты себя чувствуешь после вчерашнего? Могу поспорить, что ты испугался. Признайся: ведь ты испугался вчера, когда задул ветерок?

— Ты называешь это ветерком? — спросил я. — Это же была ужасная буря!

— Буря? — переспросил он. — Какая буря, странный ты человек? Бог с тобой! Это был пустяк. Дай нам хорошее судно, да побольше простора, так мы такого ветра и не заметим. Ну, да ты, Боб, пока еще совсем салага. Давай-ка лучше сварим пунш и забудем об этом. Смотри, какой сегодня чудесный денек!

Дабы сократить эту печальную часть моего повествования, скажу лишь, что дальше дело пошло по морскому обычаю: мы сварили пунш, я напился допьяна и за один вечер потопил во хмелю все мои раскаяние и благие намерения относительно будущего. За пять-шесть дней я одержал такую победу над своей совестью, о которой только может мечтать молодой человек, желающий, чтобы она его не тревожила.

Между тем мне предстояло еще одно испытание, как всегда бывает в подобных случаях, Провидению было угодно отнять у меня последнее оправдание; в самом деле, если на этот раз я не понял, что спасся лишь по его воле, то следующее испытание было таковым, что тут уж даже самый последний, самый отпетый безбожник из команды нашего корабля не мог бы не признать его опасности, равно как и чудесности избавления от нее.

На шестой день после выхода в море мы пришли на рейд в Ярмуте. Ветер после шторма все время был встречный и слабый, так что мы продвигались медленно. В Ярмуте мы были вынуждены бросить якорь и дней семь или восемь простояли в ожидании попутного, то есть юго-западного, ветра. За это время на рейде скопилось множество судов из Ньюкасла, так как ярмутский рейд служит обычным местом стоянки для судов, дожидающихся попутного ветра, чтобы войти в Темзу.

Мы, впрочем, не простояли бы так долго и вошли бы в реку с приливом, если бы ветер не был так свеж, а дней через пять не задул еще сильнее. Однако ярмутский рейд считается такой же надежной стоянкой, как и гавань, а якоря и якорные канаты были у нас крепкие; поэтому наши матросы нисколько не беспокоились. Между тем на восьмой день утром ветер усилился еще больше, и потребовались все свободные руки, чтобы убрать стеньги и плотно закрепить все, что нужно, чтобы судно могло безопасно оставаться на рейде. К полудню ветер развел большую волну. Корабль начал сильно раскачиваться; он несколько раз черпнул воду бортом, и пару раз нам показалось, что его сорвало с якоря. Тогда капитан скомандовал отдать швартовы. Таким образом, мы держались на двух якорях против ветра, вытравив канаты на всю длину.

Тем временем разыгрался сильнейший шторм. Растерянность и ужас читались теперь даже на лицах бывалых матросов. Несколько раз я слышал, как сам капитан, зорко наблюдавший за работами по спасению корабля, проходя мимо меня из своей каюты, бормотал вполголоса: «Господи, смилуйся над нами, не дай нам погибнуть», и из всех слов я отчетливее всего уловил одно — «погибнуть».

Нет слов, чтобы передать те чувства, которые охватили меня в первые минуты всеобщего смятения. После того, как я столь решительно подавил в себе покаянные настроения, мне трудно было вернуться к ним. Мне казалось, что угроза гибели миновала и что эта буря будет слабее первой. Однако когда сам капитан, проходя мимо, как я только что сказал, заявил, что мы все погибнем, я страшно перепугался. Я вышел из каюты на палубу: никогда в жизни не приходилось мне видеть такой зловещей картины!

По морю ходили валы вышиной с гору, и каждые три-четыре минуты на нас опрокидывалась такая гора, а в промежутках между волнами я видел в пучине огромные тени, похожие на бледных морских угрей, каждый размером с добротный деревенский дом. Кто-то из наших матросов крикнул, что корабль, стоявший в полумиле впереди нас, перевернуло, насколько я понял, огромной волной. Еще два судна сорвало с якорей и унесло в открытое море на произвол судьбы, ибо ни на том, ни на другом не оставалось ни одной мачты.

Вечером штурман и боцман обратились к капитану с просьбой позволить им срубить фок-мачту. Капитану очень этого не хотелось, но боцман стал доказывать ему, что, если фок-мачту оставить, то судно пойдет ко дну. Он согласился, а когда фок-мачту срубили, то грот-мачта начала так качаться и столь сильно раскачивать корабль, что пришлось срубить и ее и таким образом очистить палубу.

Можете судить, что должен был испытывать все это время я, новичок в морском деле. Но если после стольких лет память меня не обманывает, то не смерть страшила меня тогда: в десять раз больше меня терзала мысль о том, что я не выполнил принятого решения покаяться перед отцом и позволил себе увлечься былыми мечтами, и мысли эти в соединении со страхом перед бурей приводили меня в состояние, которое не поддается описанию.

Между тем самое худшее было еще впереди. Буря продолжала свирепствовать с такой силой, что, по признанию самих моряков, им никогда не доводилось видеть ничего подобного. Судно у нас было крепкое, но от большого количества груза глубоко сидело в воде, и его так качало, что на палубе поминутно слышалось: «Захлестнет! Заваливаемся на борт!» В некотором отношении для меня было большим преимуществом, что я не вполне понимал смысл этих слов. Однако буря бушевала с такой яростью, что я увидел — а такое увидишь не часто, — как капитан, боцман и еще несколько человек, у которых чувства, вероятно, не так притупились, как у остальных, принялись молиться, хотя я не разобрал ни слов молитвы, ни языка, на котором они произносились. Боцман, увидев, что я глазею на них, когда они обращаются к Всемогущему, бросил на меня свирепый взгляд и велел уйти прочь.

Ночью один из матросов закричал, что судно дало течь. Раздалась команда: «Всем к помпе!» Когда я услышал эти слова, сердце мое упало, и я навзничь повалился на койку, где прежде сидел. Однако матросы заставили меня подняться и сказали, что даже такой никчемный человек, как я, сгодится для того, чтобы качать помпу наравне с другими. Я собрал волю в кулак и отправился к помпе, где трудился изо всех сил.

Тем временем капитан, заметив неподалеку от нас несколько мелких грузовых судов, приказал палить из пушки, чтобы дать сигнал, что мы терпим бедствие. Не понимая, что означает этот выстрел, я решил, что судно наше разбилось или вообще случилось что-нибудь ужасное. Мы продолжали трудиться, но было ясно, что корабль пойдет ко дну. И хотя буря начинала понемногу стихать, не приходилось надеяться, что он сможет продержаться на плаву до тех пор, пока нам не представится возможность зайти в порт. Поэтому капитан продолжал палить из пушки, взывая о помощи. Наконец, одно небольшое судно, стоявшее впереди нас, рискнуло спустить шлюпку, чтобы прийти нам на помощь. Отчаянно рискуя, лодка приблизилась к нам, и сидевшие в ней матросы гребли изо всех сил, подвергая опасности собственную жизнь ради спасения нашей. Наш экипаж бросил им канат со стороны кормы, и они поймали его. Мы притянули их под корму и все до одного спустились к ним в шлюпку.

Примерно через четверть часа с того момента, как мы покинули корабль, он начал тонуть прямо на наших глазах. И тут впервые я понял, что значит «захлестнет». Должен, однако, сознаться, что у меня не хватило мужества взглянуть на корабль, когда я услышал крики о том, что он тонет. Силуэты, напоминавшие бледных червей или гусениц, мелькали у корпуса судна и извивались на палубе. В этот миг все во мне как будто умерло, частью от страха, частью от мыслей о еще предстоящих мне испытаниях. Призрачные силуэты увлекали корабль на дно, и боцман обратился к Богу с другой молитвой, в которой также явственно слышалось слово «погибнуть».

Все это время матросы усиленно работали веслами, стараясь подвести лодку к берегу, и мы видели, как на берегу собираются люди, готовясь оказать нам помощь. Но мы продвигались очень медленно и смогли причалить к суше только за Уинтертонским маяком, где береговая линия загибалась к западу, и ее выступы несколько прикрывали нас от ветра. Благополучно достигнув суши, мы отправились пешком в Ярмут, где, ввиду постигшего нас несчастья, к нам отнеслись с большим участием: городские власти отвели нам хорошие квартиры и дали денег, чтобы мы могли добраться до Лондона или до Халла, в зависимости от нашего желания.

Между тем моя злая судьба по-прежнему толкала меня на гибельный путь с таким упорством, что ему невозможно было противиться. И хотя в моей душе неоднократно раздавался трезвый голос рассудка, громко призывавший меня вернуться домой, мне не хватило сил последовать ему, даже учитывая то, что луна находилась лишь в первой четверти. И только моя злосчастная судьба, которой я был не в силах избежать, принудила меня пойти наперекор здравомыслию моего лучшего «я» и пренебречь двумя столь наглядными уроками, полученными мною при первой же попытке вступить на новый путь.

Мой приятель Джейкоб, сын владельца корабля, ранее способствовавший моему столь пагубному решению, присмирел теперь больше меня. Поскольку в Ярмуте мы были размещены в разных помещениях, впервые он заговорил со мной только через два или три дня после катастрофы, и я заметил, что тон его совершенно изменился. Сокрушенно качая головой, он спросил, как я себя чувствую. Объяснив своему отцу, кто я такой, он рассказал, что я предпринял эту поездку в виде опыта, намереваясь в будущем объездить весь свет.

Мистер Мартенс, обратившись ко мне, сказал серьезным и озабоченным тоном:

— Молодой человек, вам больше никогда не следует пускаться в море. Вы должны принять случившееся с нами за явный и несомненный знак, указывающий на то, что вам не суждено стать мореплавателем.

— Но почему, сэр? — возразил я. — Неужели вы сами теперь откажетесь выходить в море?

— Это другое дело, — отвечал он. — Мореплавание — мое призвание и, следовательно, мой долг. Но вы-то вышли в море впервые. Вот небеса и дали вам отведать того, что вам следует ожидать, если вы будете упорствовать в своем намерении. Возможно, именно вы виной всему тому, что с нами случилось: быть может, вы были Ионой на нашем корабле… Будьте любезны, — прибавил мистер Мартенс, — объясните мне толком, кто вы такой и что побудило вас пуститься в это плавание?

Тогда я и сказал, что ему, возможно, известно о зверях в человеческом обличье, ибо до первой ночи полнолуния оставалось четыре дня и это определенно сказывалось на мне. Я не был уверен в том, что он подумал, но, по всей видимости, это его не испугало. Поэтому я рассказал ему кое-что о себе, о том, как я отказался повиноваться отцу и осуществил свои намерения вопреки его желаниям.

Как только я умолк, Мартенс разразился гневной тирадой.

— Что я такого сделал! — восклицал он. — Чем провинился, что этот злополучный отщепенец ступил на палубу моего корабля! Никогда больше, даже за тысячу фунтов, я не соглашусь плыть на одном судне с тобой!

Конечно, все это было сказано в сердцах, к тому же, человеком, который и так уже был расстроен своей потерей, но в своем гневе он зашел дальше, чем следовало. Однако впоследствии у меня состоялся с ним серьезный разговор, во время которого мистер Мартенс убеждал меня не искушать на свою погибель Провидение и возвратиться к отцу.

— Ах, молодой человек! — сказал он в заключение. — Если вы не вернетесь домой, то, поверьте мне, повсюду, куда бы вы ни отправились, вас будут преследовать несчастья и неудачи, пока не сбудутся слова вашего отца.

Вскоре после того мы расстались, ибо я не знал, что ему возразить, и с тех пор я не видел ни Джейкоба, ни его отца. У меня же в кармане были кое-какие деньги, и я отправился в Лондон по суше. По дороге меня часто терзали сомнения. Когда светило солнце, я размышлял о том, какой жизненный путь мне избрать, вернуться домой или же отправиться в море. В ночной тьме во мне пробуждался зверь, как это бывало всегда с первого полнолуния моего десятого года жизни, и его жертвами пало множество овец и одна корова.

Мое второе путешествие, мое третье путешествие, моя жизнь у мавров

В течение некоторого времени я пребывал в неуверенности относительно выбора жизненной стези. Воспоминания о пережитых испытаниях постепенно изглаживались из моей памяти, а вместе с ними слабел и без того невнятный голос рассудка, побуждавший меня вернуться домой. Кончилось дело тем, что я отбросил в сторону всякую мысль о возвращении и стал мечтать о новом путешествии.

Та самая злая сила, которая побудила меня бежать из отцовского дома, внушила мне опрометчивое намерение сколотить себе состояние, и до того крепко вбила мне в голову все эти бредовые мысли, что я перестал воспринимать добрые советы. Сев на корабль, я отправился к берегам Африки или, как выражаются наши моряки, в Гвинею.

Мне не повезло в том отношении, что во всех этих плаваниях я не был простым матросом. В противном случае, я мог бы научиться морскому делу и сделаться старшим матросом, а со временем, сдав экзамен, и штурманом, помощником капитана, а то и самим капитаном. Но уж такова была моя судьба — из всех вариантов выбирать наихудший. Так произошло и в этом случае. В кошельке у меня водились деньги, я был прилично одет и всегда являлся на судно заправским джентльменом, поэтому во время плавания я ничего не делал и ничему не научился.

В Лондоне мне сразу посчастливилось попасть в хорошую компанию, что не часто случается с такими беспутными юнцами, бездельниками, каким я тогда был. Я познакомился с одним капитаном, который незадолго до этого ходил к берегам Гвинеи. Так как плавание оказалось очень удачным, он решил отправиться туда еще раз. Узнав, что я мечтаю повидать свет, он предложил мне плыть вместе с ним, сказав, что мне это ничего не будет стоить, что я буду его товарищем и компаньоном, и что у меня есть возможность взять с собой товары, вся прибыль от продажи которых достанется мне.

Я с радостью принял это предложение и завязал самые дружеские отношения с капитаном, человеком честным и прямодушным. Я отправился в плавание на его корабле, захватив с собой небольшой груз, на котором, благодаря полной бескорыстности моего друга капитана, сумел хорошо заработать. Ибо, накупив по его указанию различных побрякушек и безделиц на сорок фунтов стерлингов, собранных с помощью моих родственников, с которыми я состоял в переписке и которые, как я предполагаю, убедили моего отца или, по крайней мере матушку, хотя бы немного помочь мне в этом первом моем предприятии.

Можно сказать, что это путешествие оказалось единственным удачным из всех моих авантюр, чем я, как уже говорил, обязан бескорыстию и честности моего друга капитана. Под его руководством я приобрел изрядные познания в математике и навигации, научился вести корабельный журнал, определять координаты корабля по положению светил и вообще узнал много такого, что необходимо знать моряку. Одним словом, в этом путешествии я сделался и моряком, и купцом, ибо обменял свои товары на пять фунтов девять унций золотого песка, за который по прибытии в Лондон выручил почти три сотни фунтов стерлингов. Эта удача наполнила меня честолюбивыми мечтами, которые впоследствии стали причиной постигшего меня несчастья.

Между тем даже в этом путешествии на мою долю выпало немало невзгод. Я почти все время проболел, подхватив в крайне жарком климате сильнейшую тропическую лихорадку, ибо побережье, где мы в основном торговали, лежит между пятнадцатым градусом северной широты и экватором. Я провел на борту корабля целых шесть полнолуний, и если во время четырех из них я находился в каюте, прикованный к койке жесточайшей лихорадкой, которая победила даже живущего во мне зверя, то во время двух других я притаился в укромном уголке в трюме корабля, заковав себя в железа. На самом деле одного железа было недостаточно, чтобы сдержать зверя, но батюшка показал мне, когда я еще был мальчишкой, как с помощью нескольких серебряных монет можно сделать узлы и замки столь прочными, что с ними не совладает даже чудовищная сила зверя.

Итак, я стал купцом, ведущим торговлю с Гвинеей. Поскольку, к глубочайшему сожалению, мой друг капитан скончался вскоре по возвращении на родину, я решил отправиться в Гвинею самостоятельно. Я отбыл из Англии на том же корабле и опять-таки после окончания полнолуния. Увы! Во время этого путешествия меня постигло ужасное несчастье.

Проходя между Канарскими островами и побережьем Африки, на рассвете наш корабль подвергся внезапному нападению турецкого корсара из Сале, который погнался за нами на всех парусах. Мы тоже подняли все паруса, какие только могли выдержать наши реи и мачты, но, видя, что пират уже близко и неминуемо догонит нас через несколько часов, приготовились к бою.

Пиратский корабль нагнал нас, подойдя с борта. Мы навели на него восемь пушек и дали залп. После этого он отошел немного подальше, предварительно ответив на наш огонь не только пушечным, но и ружейным залпом, данным находившимися на нем примерно двумя сотнями человек. Впрочем, нам это не принесло никакого вреда.

Затем пират приготовился к новому нападению, а мы — к новой обороне. Подойдя к нам на этот раз с другого борта, он взял нас на абордаж: человек шестьдесят разбойников ворвались к нам на палубу и бросились рубить снасти. Мы встретили их ружейной пальбой, пиками и ручными гранатами и дважды очищали от них нашу палубу. Во время этого сражения я сожалел, что не могу превратиться в зверя, как, по рассказам отца, это делал мой дед, но, увы, я все еще был молод и глуп, а до ночей полной луны оставалось еще больше недели.

Тем не менее, чтобы поскорее покончить с этим печальным эпизодом моего повествования, скажу, что корабль наш был приведен в негодность, трое наших матросов погибли, а восемь получили ранения, и мы были вынуждены сдаться в плен. Нас доставили в мавританский порт Сале. Меня не увели, как остальных наших людей, в глубь страны ко двору султана; капитан пиратского корабля оставил меня себе в счет его доли добычи, и я стал его рабом.

Столь резкая перемена в судьбе, в одночасье превратившая меня из купца в несчастного раба, буквально раздавила меня. Мне вспомнились пророческие слова моего отца о том, что придет время, когда некому будет выручить меня из беды и утешить. Провидение покарало меня, и я погиб безвозвратно. Но все это было пока лишь слабым намеком на те тяжкие испытания, через которые мне предстояло пройти в будущем.

Поскольку мой новый господин, точнее хозяин, взял меня к себе в дом, то я надеялся, что, отправляясь в следующее плавание, он захватит меня с собой. Я был уверен, что рано или поздно его поймает какой-нибудь испанский или португальский военный корабль, и тогда я вновь обрету свободу. Однако надежды мои скоро рассеялись, ибо хозяин, похоже, распознал во мне признаки моей истинной природы и тем самым окончательно поработил меня. В день первого же полнолуния он велел принести мощные колодки, окованные серебром, меня раздели донага и приковали к фонтану. Немало мудрецов и визирей побывали в доме моего хозяина, чтобы посмотреть на меня и изучить мои повадки, ибо им доводилось слыхать об альмустазебе, как они называли такого зверя.

С восходом луны я превратился в зверя. Когда это происходит, моя плоть горит невидимым огнем, и сильнейшая боль терзает мои члены и челюсти. Мир начинает восприниматься как бы через закопченное стекло, а звуки его становятся глуше, словно мою голову оборачивают толстым шерстяным одеялом. И при этом я, как личность, обладаю не большей свободой действий, чем беспомощный пассажир застигнутого бурей судна, ведомого безумным капитаном, и этот капитан — зверь. Я видел мудрецов, обсуждавших мое перевоплощение и представшего перед ними зверя, но их слова были для меня всего лишь шумом, и мой одурманенный мозг воспринимал их так, как голодный воспринимает прекрасное, сочное мясо. Помню даже, как они скормили зверю маленького ягненка, но также они кололи его иглами, вырывали клочья меха с его боков и зарисовывали его в свои свитки.

Минуло три ночи, и все это время я оставался на привязи, но в дневное время обо мне заботились. Мне давали вино, шербет, рыбу и вкусные плоские лепешки, которые они называют питой. Находясь там, я только и думал о том, как бы сбежать и что нужно для этого сделать, но не видел ни малейшего способа осуществить свое намерение.

Наутро после третьей ночи полнолуния меня освободили от серебряных оков, оставивших на моей коже рубцы и потертости, и вернули мне одежду. Затем хозяин велел мне ухаживать за его маленьким садом и выполнять обычную для рабов работу по хозяйству. Когда он вернулся домой из длительного плавания, то приказал мне сидеть в каюте и сторожить корабль.

Так прошло четыре недели до следующего полнолуния. И вновь появились оковы, и вновь я был закован в них нагишом, причем в таком месте, где другие рабы не могли меня видеть. Вновь явились два мудреца, чтобы своими глазами понаблюдать за моими превращениями, а с ними — еще трое ученых и один визирь, которых я прежде не видел.

Вот так и проходили месяцы, проведенные мной в Сале. Мудрецы изучали зверя каждое полнолуние, а я страдал и ярился оттого, что был прикован и не мог вырваться на свободу, как свойственно звериной натуре. Днем ученые беседовали со мной, и многие из них говорили по-испански, который я знал совсем чуть-чуть, и на хорошем английском языке, на котором я, естественно, изъяснялся свободно, и они задавали мне множество всяких вопросов, например: с какого времени во мне живет зверь, расспрашивали о моей жизни, о моей семье и о том, обладали ли мои родственники такой же способностью к перевоплощению. Однако отец давным-давно запретил мне распространяться на эти темы, поэтому все подобные вопросы я оставлял без ответов.

Часто во время этих разговоров упоминалась великая книга или трактат, который они называли Некри Номикан.[7] Я поинтересовался, что это за труд, но в зависимости от того, кому из мудрецов я задавал этот вопрос, всякий раз получал на него новый ответ. Один визирь сказал, что это исторический труд, в котором рассказывается о таких вещах, как альмустазеб, другие описывали его как некое подобие Библии, используемое в культе мрачных языческих идолов. Третий заявил, что это волшебная книга, написанная чародеем, который сошел с ума, пока ее писал.

Так минуло почти два года, а потом случилось нечто, воскресившее в моей душе давнишнюю мысль о побеге, и я вновь решил попытаться вырваться на волю. Мой хозяин имел обыкновение раз или два в неделю, а иногда и чаще, выходить в море на рыбалку. В каждую такую поездку (если она не приходилась на полнолуние) он брал в качестве гребцов меня и молоденького арапчонка. Мы развлекали его, как могли. А так как я, кроме того, оказался весьма искусным рыболовом, то иногда он посылал за рыбой меня под присмотром одного из своих сородичей и этого арапчонка.

После захвата нашего английского корабля он оставил себе наш баркас и приказал своему корабельному плотнику построить в средней его части небольшую рубку, как на барже, такую, чтобы позади нее оставалось место для рулевого. Баркас ходил под треугольным парусом, а кливер нависал над каютой, очень низенькой и тесной, где места хватало только для того, чтобы хозяин мог в ней спать, поставить обеденный стол и несколько рундучков.

Однажды мой хозяин собрался выйти в море с двумя-тремя важными маврами, заготовив для этой поездки провизии больше обыкновенного и приказав мне взять у него на судне три ружья с необходимым количеством пороха и зарядов, так как они хотели не только порыбачить, но и пострелять птиц.

Я сделал все, как он велел, и на другой день с утра ждал на баркасе, чисто выдраенном и совершенно готовом к приему гостей, с поднятыми вымпелами и флагом. Однако хозяин пришел один и сказал, что гости отложили поездку из-за какого-то неожиданно подвернувшегося дела. Затем, как всегда, он приказал мне, своему сородичу и арапчонку отправиться в море за рыбой, так как ждал друзей к ужину, и потому, как только мы наловим рыбы, мы должны были сразу же доставить ее домой.

Вот тут-то у меня опять возникла давнишняя мысль об освобождении, ибо в моем распоряжении оказалось маленькое судно. Как только хозяин ушел, я стал готовиться в дальнюю дорогу.

Первым делом я постарался внушить мавру, что нам необходимо запастись едой, так как мы не должны пользоваться хозяйскими припасами.

— Верно, — согласился тот.

И вот он притащил на баркас большую корзину с сухарями, заменявшими им галеты, и три кувшина пресной воды. Я знал, где у хозяина находится ящик с винами, и, покуда мавр находился на берегу, я переправил их все на баркас, как будто они были загодя приготовлены для хозяина. Кроме того, я перенес на баркас большой кусок воска, фунтов в пятьдесят весом, и прихватил моток бечевки, топор, пилу и молоток. Имя мавра было Исмаил, но все звали его Моли. Вот я и сказал ему:

— Моли, у нас на баркасе есть хозяйские ружья. Может, ты добудешь немножко пороха и дроби? Тогда мы могли бы подстрелить себе пару альками. Я знаю, что хозяин держит порох и дробь на корабле.

— Хорошо, я принесу, — сказал мавр и принес большой кожаный мешок с порохом, фунта в полтора весом, если не больше, и еще один, с дробью, фунтов в пять или шесть, и сложил их в баркас. Кроме того, в хозяйской каюте на большом корабле нашлось еще немного пороха, который я пересыпал в одну из стоявших в ящике больших бутылок, предварительно перелив из нее остатки вина в другую бутыль. Запасшись таким образом всем необходимым, мы вышли из гавани на рыбалку. В сторожевой башне, что стояла у входа в гавань, знали, кто мы такие, и не обратили на нас внимания.

Отойдя от берега примерно на милю, мы убрали парус и приступили к рыбалке. Дул северный ветер, что не отвечало моим планам, потому что, дуй он с юга, я мог бы наверняка добраться до берегов Испании, по крайней мере до бухты Кадикса; но вне зависимости от ветра, я твердо решил одно: убраться подальше от этого ужасного места, положившись во всем остальном на судьбу.

Порыбачив некоторое время и ничего не поймав, я сказал мавру:

— Тут у нас дело не пойдет. Хозяин не поблагодарит нас за такой улов. Надо отойти подальше.

Не подозревая подвоха с моей стороны, Исмаил согласился и поставил паруса. Я встал к рулю, и когда баркас отошел еще на лигу в открытое море, положил его в дрейф, как будто бы намереваясь приступить к рыбалке. Затем, передав руль мальчику, я подошел к мавру и неожиданно напал на него, обхватил рукой за талию и швырнул за борт.

Он тотчас же вынырнул, потому что плавал как пробка, и стал умолять поднять его на борт. Исмаил так быстро плыл за баркасом, что догнал бы меня очень скоро. Тогда я пошел в каюту, взял ружье, прицелился в него и сказал:

— Ты достаточно хорошо плаваешь, чтобы добраться до берега, а море сегодня спокойное. Плыви, и я не причиню тебе вреда. Но если ты попытаешься приблизиться к баркасу, я мигом прострелю тебе череп, потому что я твердо решил вернуть себе свободу.

Тогда он повернул к берегу, и я уверен, что он без труда добрался до него.

Когда мавр отплыл на достаточно большое расстояние, я повернулся к мальчику, которого звали Ксури, и сказал ему:

— Ксури! Если ты будешь мне верен, я сделаю тебя большим человеком. Но если ты не поклянешься бородой Мухаммада и твоего отца, что не изменишь мне, мне придется сбросить в море и тебя.

Мальчик улыбнулся, глядя мне прямо в глаза, и отвечал так чистосердечно, что я не мог не поверить ему. Он поклялся на верность мне и заявил, что поедет со мной хоть на край света.

До тех пор пока плывущий к берегу Исмаил не скрылся из виду, я направлял баркас прямо в открытое море, лавируя против ветра и делая вид, будто мы идем к Гибралтарскому проливу (как, очевидно, и поступил бы на моем месте любой здравомыслящий человек), ибо кому могло бы прийти в голову, что мы направимся на юг, к берегам, населенным дикарями, где тучи негров на своих пирогах окружили и убили бы нас, либо при первой же попытке сойти на берег нас растерзали бы хищники или еще более безжалостные звери в человеческом обличье?

Однако как только начало смеркаться, я изменил курс и стал править на юг, отклоняясь слегка к востоку, чтобы не слишком удаляться от берега. При довольно сильном ветре и отсутствии волнения на море мы шли таким хорошим ходом, что на другой день, в три часа пополудни, когда впереди впервые показалась земля, мы были уже не менее чем в полутора сотнях миль южнее Сале, далеко за пределами владений марокканского султана, да и всех прочих местных правителей; по крайней мере, мы не заметили ни единого человека.

Мое плавание вдоль побережья, Ксури пугается, мое спасение

Однако в плену у мавров я натерпелся такого страха и так боялся снова попасться им в руки, что не хотел ни останавливаться, ни приставать к берегу, ни бросать якорь. Пять дней спустя ветер переменился на южный, и по моим расчетам выходило, что если даже за нами и была погоня, то, не настигнув нас до сих пор, наши преследователи должны были уже отказаться от нее. Посему я решился подойти к берегу и стал на якорь в устье какой-то маленькой речки. Что это была за речка и где она протекает, в какой стране, у какого народа и под какой широтой — сказать не могу. Людей на берегу я не видел, да и не желал увидеть. Мне нужно было только пополнить запасы пресной воды. Мы вошли в устье речки под вечер и решили с наступлением сумерек добраться до берега вплавь и осмотреть местность. Но как только стемнело, с берега до нас донеслись ужасные звуки, неистовый рев, лай и вой неведомых диких зверей. Эти звуки не испугали меня, так как животные чуяли во мне зверя и почти всегда сторонились меня, но бедный мальчик затрясся от страха и принялся уговаривать меня не сходить на берег до наступления дня.

— Ладно, Ксури, — сказал я ему, — но, может быть, днем мы встретим там людей, от которых нам достанется не меньше, чем от тигров и львов.

— А наша стрелять в них из ружья, — заявил Ксури со смехом, — они и убежать.

От невольников-англичан Ксури научился говорить на ломаном английском языке. Однако я был рад, что мальчик так весел, и, чтобы поддержать в нем эту бодрость духа, дал ему глоток вина из хозяйских запасов. Совет Ксури, в сущности, был недурен, и я последовал ему. Мы встали на якорь и тихо просидели всю ночь. Я говорю — просидели, потому что оба мы не спали ни единой минуты. Часа через два-три мы разглядели на берегу всевозможных огромных животных, которые подходили к реке, бросались в воду, плескались и барахтались в ней, желая, очевидно, освежиться. При этом они издавали такой отвратительный визг, рев и вой, каких я в жизни не слыхивал.

Ксури был страшно напуган, да, по чести сказать, и я тоже, ибо думал, что африканские животные могут не почуять во мне зверя и могут подойти близко. Но еще больше мы оба испугались тогда, когда по звукам определили, что одно из этих чудовищ направляется к нашему баркасу. Мы не видели его, но по тому, как оно отдувалось и фыркало, могли заключить, что это было свирепое животное огромных размеров. Ксури был уверен, что это лев; может, так оно и было, — по крайней мере, в обратном я не убежден. Бедный мальчик кричал, чтобы я поднял якорь и уходил отсюда на веслах.

— Нет, Ксури, — отвечал я, — мы только вытравим канат подлиннее и отойдем подальше от берега. Они не погонятся за нами на глубину. — Но не успел я это сказать, как увидел неведомого зверя на расстоянии каких-нибудь двух весел от баркаса. Я немного оторопел, однако сейчас же метнулся в каюту, схватил ружье и выстрелил в него. Животное развернулось и поплыло к берегу.

Невозможно описать, что за адский шум, рев и вой поднялись после того, как прогремел мой выстрел, по этой причине я решил, что здешние звери, очевидно, никогда не слыхали подобного звука. Я окончательно убедился, что нечего и думать о высадке в этих местах в ночное время, но оставался вопрос, сможем ли мы сделать это в дневное время. Быть сцапанным каким-нибудь дикарем, который не почувствует зверя, было бы ничуть не лучше, чем попасться в когти льву или тигру; по крайней мере, такая опасность пугала нас нисколько не меньше.

Впрочем, в любом случае, здесь или в другом месте, а только мы должны были во что бы то ни стало сойти на берег, так как у нас не оставалось ни пинты воды. Но опять-таки возникал вопрос: где и как это сделать? Ксури объявил, что если я позволю ему сойти на берег с кувшином, то он постарается раздобыть пресной воды и принесет ее мне. Я спросил, почему должен идти он, а не я, в лодке, и ответ мальчика прозвучал столь искренно, что я навсегда полюбил его.

— Если приходить дикие люди, — сказал он, — то они съесть меня, а твоя уехать прочь.

— Вот что, Ксури, — ответил я, — мы отправимся туда вместе, а если придут дикие люди, мы убьем их, и они не съедят ни тебя, ни меня.

Я дал мальчику сухарей и глоток вина из хозяйского запаса. Затем мы подтянулись поближе к земле и направились к берегу вброд, не взяв с собой ничего, кроме оружия и двух кувшинов для питьевой воды.

Орлов Алекс

Плот-призрак

Я не хотел терять из виду баркас, опасаясь, как бы вниз по реке не спустились дикари на пирогах, но мальчик, заметив небольшой овраг на расстоянии приблизительно одной мили от берега, побрел туда с кувшином. Вдруг я увидел, что он бегом бежит назад. Я решил, что за ним гонится какой-то дикий зверь, и бросился к нему на помощь, но, подбежав ближе, увидел, что на плечах у него висит подстреленное животное. Оно напоминало зайца, но другого цвета и с более длинными лапами. Мы оба были рады этой удаче, и мясо этого зверька, как выяснилось позже, оказалось очень вкусным; но главная новость, с которой бежал ко мне Ксури, заключалась в том, что он нашел пресную воду и не встретил ни одного дикаря.

Алекс ОРЛОВ

Потом оказалось, что нам вовсе не нужно было так рисковать, чтобы разжиться питьевой водой: в речке, немного выше по течению, во время отлива вода оказывалась совершенно пресной. Поэтому, наполнив кувшины, мы устроили пиршество из убитого нами зайца и, не обнаружив в этой местности никаких следов пребывания человека, собрались продолжить путь. Между тем я надеялся, что, держась береговой линии, смогу дойти до тех мест, где англичане ведут торговлю, и там нас подберет какое-нибудь купеческое судно, совершающее свой обычный рейс.

Плот-призрак

По моим расчетам, мы находились теперь в пустынной, безлюдной области, населенной одними дикими зверями. Негры, боясь мавров, покинули ее и ушли дальше на юг. Мавры же сочли, что не стоит селиться в местах, где почва до такой степени неплодородна. И тех, и других отпугнули тигры, львы, леопарды и прочие обитающие здесь свирепые хищники. Для мавров эта область служила только местом охоты, куда они отправлялись целыми армиями, по две-три тысячи человек одновременно. Поэтому не приходилось удивляться, что днем на протяжении чуть ли не ста миль окрест мы видели лишь пустынную, безлюдную местность, а ночью не слышали ничего, кроме завываний и рева диких зверей.

Солти с громким лаем гнал оленя прямо на Джойса. Лесной красавец обезумел от страха и несся напролом, с треском ломая ветки и оставляя на острых сучьях клочья коричневой шерсти. Джойс уже ясно видел его налитые кровью глаза и отчетливо слышал тяжкое хриплое дыхание.

Дней десять-двенадцать мы продолжали держать курс на юг, стараясь как можно экономнее расходовать наши запасы продовольствия, начинавшие стремительно таять, и высаживаясь на берег только за пресной водой. Я хотел дойти до устья Гамбии или Сенегала, то есть до района Зеленого Мыса, надеясь встретить там какое-нибудь европейское судно. Если этого не случится, мне оставалось бы только либо пуститься на поиски островов, либо погибнуть здесь, среди негров. Мне было известно, что все европейские суда, куда бы они ни направлялись — к берегам Гвинеи, в Бразилию или в Ост-Индию, — проходят мимо Зеленого Мыса или островов того же названия. Одним словом, я всё поставил на эту карту. Либо я встречу какой-нибудь корабль, либо погибну.

Олень быстро приближался. Охотник передвинул предохранитель и поднял свой \"бреме\".

Солти, бежавший вплотную к зверю, уловил этот момент и упал, поджав под себя лапы. Хлестнул выстрел. Подбитый на лету олень споткнулся, тяжело перевернулся через голову и остался лежать на земле.

Несколько раз мне пришлось приставать к берегу для пополнения запасов питьевой воды. Однажды после полудня мы встали на якорь под защитой высокого мыска. Я беспокоился за Ксури, потому что наступала первая ночь полнолуния — первого полнолуния с момента нашего бегства от мавров. Несколько раз за время путешествия я спрашивал мальчика, что ему было известно о посещениях мудрецов и визирей, но он знал лишь, что они приходили для ученых бесед с нашим бывшим хозяином, и не подозревал ни о том, что я собой представляю, ни о том, что эти визиты имели непосредственное отношение к моей персоне. Поэтому я сказал ему, что ночью мне нужно будет сойти на берег и подняться в горы, а ему придется остаться на баркасе и не ходить за мной, и что утром я вернусь.

Пес сейчас же оказался возле него и, поджидая хозяина, стал деловито обнюхивать тушу. Джойс выбрался из засады и, закинув ружье за спину, пошел к уже проявлявшему нетерпение псу. Затем поощрительно потрепал его и, достав из-за голенища мехового сапога нож, отрезал у поверженного оленя ухо любимое лакомство Солти, на которое он всегда претендовал.

Ксури сильно расстроился, особенно когда услышал, что я не возьму с собой оружия, ибо я боялся, что потеряю его, когда зверь вырвется на свободу. Мальчик плакал, говорил о всяких ужасных вещах, которые могут случиться со мной на берегу, и заявлял, что без него я буду в опасности. Я заверил его, что со мной все будет в порядке и утром я непременно вернусь на берег. Ксури огорчился, но я знал, что мальчик подчинится моим распоряжениям, ибо он очень сильно привязался ко мне.

Некоторое время Джойс с улыбкой смотрел на собаку.

На закате я направился к берегу, пожелав мальчику спокойной ночи. Я брел до тех пор, пока море не скрылось из вида и Ксури больше не мог наблюдать за мной. Затем я сбросил с себя всю одежду, которая не представляла особой ценности, ибо я по-прежнему носил рабский наряд, полученный от мавров, то есть короткие штаны, безрукавку, полотняную рубаху и головной платок. Все это я подвесил на высоком дереве и пошел дальше, совершенно беззащитный. Если бы мне пришлось столкнуться с кем-то из людей, мне бы не поздоровилось.

- Ну как, Солти?

Пес моментально съел угощение и, облизываясь, смотрел на хозяина.

Через несколько часов после захода солнца взошла луна, и во мне начал пробуждаться зверь, преисполненный великой свирепости и ликования, ибо изнутри меня он чувствовал, что в эту ночь его не посадят на цепь. Обычно первая ночь полнолуния проходила спокойно, поскольку небесное тело только обретает истинную полноту формы, но не в тот раз, ибо после двух лет пребывания в серебряных оковах зверь рвался на свободу столь рьяно, что я кричал от боли до тех пор, пока его природа не восторжествовала, сделав меня полностью бесчувственным и невосприимчивым к страданиям.

- Хорошо поработал - вкусно поел. Правильно? Ну ладно, пора домой.

Знаю, что в ту ночь зверь торжествовал, ибо ему ни разу не доводилось побывать в таких диких местах, и как бы сквозь туманную дымку я понял, какое наслаждение он испытал, подобно тому, как хозяин лошади или собаки понимает, что его животное довольно и счастливо. Он охотился, убивал, насыщался, вновь преследовал добычу, вновь убивал и вновь насыщался. Это была та опасность, о которой нас предупреждал отец, ибо, чем больше усмиряешь зверя, тем сильнее он становится и начинает влиять на наши мысли и нашу бессмертную душу.

Джойс взвалил на плечо двухсотфунтовый трофей и пошел по направлению к дому.

За два часа удачливые охотники одолели три мили, отделявшие их от маленького заброшенного форта. А когда начало смеркаться, Джойс уже закончил свежевать оленя и растянул для просушки его шкуру. Часть мяса он взял, чтобы поджарить, а остальное засолил.

На следующий день я проснулся на примятой мягкой траве, которая послужила мне вполне удобной постелью. На руках и ногах у меня было несколько ссадин, но я хорошо отдохнул и не испытывал чувства голода, предпочитая не думать о причинах этого. Я быстро нашел дерево, на котором оставил свою одежду, дожидавшуюся меня в целости и сохранности. Когда я показался на берегу, Ксури приветствовал меня радостными криками, ибо он рассказал мне, что минувшей ночью вой и вопли на берегу были гораздо сильнее, чем когда-либо прежде, и он боялся, что я столкнулся с каким-нибудь ужасным зверем, не догадываясь, что сейчас эта бестия сидит во мне.

Приближалась длинная и холодная, в этих краях зима, и следовало подумать о пропитании впрок.

— Он тебя съесть, сидя один, — сказал Ксури, что означало «в один присест».

***

Приветливо потрескивал в печи огонь. Солти спал возле порога и во сне подергивал ухом, а Джойс сидел за прочным дубовым столом и перелистывал старые книги - испанские, греческие, арабские. Он не знал этих языков, но всегда с удовольствием притрагивался к пожелтевшим страницам. Ему нравились яркие картинки, большие заглавные буквы и просто лаконичная строгость знаков. Книги даже пахли по-разному, а иногда, по вечерам, Джойсу казалось, что он слышит звуки, издаваемые древними фолиантами. Звуки, которые они впитали, живя у своих прежних своих хозяев. Это был звон посуды, звучание мандолины, детские голоса. Джойса пугал этот незнакомый шум. Он убирал книги в сундук и ложился спать.

И так день за днем в трудах и заботах о хлебе насущном.

Весь день мы двигались в южном направлении, а ночью вновь встали на якорь, и я сошел на берег. Ксури вновь плакал, когда я уходил, но не так сильно, как накануне, и я вновь провел ночь на африканских возвышенностях. Зверь еще одну ночь неистовствовал в лучах лунного света, и когда я вновь стал самим собой, то оказался в таком густом лесу, что не видел даже солнца, чтобы сориентироваться по сторонам света. Я испытывал крайнюю неловкость из-за того, что в течение нескольких часов мне пришлось разгуливать по лесу нагишом, как дикарю. Через некоторое время я набрел на поляну и смог сориентироваться, но мне удалось отыскать дерево, на котором я оставил одежду, только тогда, когда время уже перевалило за полдень. При этом я сильно огорчился, так как обнаружил, что мои вещи упали на землю, а полотняная рубаха оказалась испачканной каким-то животным.

Сколько Джойс жил в заброшенном форте, он уже и сам не помнил. Когда-то он бежал от людей, двигаясь днем и ночью, чтобы уйти от погони и мести тех, чьи законы нарушил. Совсем обессилевший, с пулей под лопаткой, Джойс встретил в лесу облезлого долговязого щенка. И когда встал вопрос, кого убить, чтобы самому не умереть с голоду - несовершенного звереныша или встретившегося на пути старика-отшельника, Джойс не колебался долго.

Собака была единственным другом и помощником, который его устраивал. А Солти, имевший в родителях, перемешавшихся с волками дворняг, был необычайно силен, подвижен и, когда дело доходило до драки, незамедлительно пускал в ход свои клыки - острые, как бритва, и не знающие пощады. Он никогда не смущался численным перевесом противника, и вскоре у них с Джойсом был свой собственный охотничий участок, границы которого уважали и дикие кошки, и медведи, и полярные волки.

Возвращаться на баркас было уже слишком поздно, и я окликнул Ксури с берега. Даже на расстоянии я увидел, что в глазах мальчика стоят слезы. Он вскрикнул от радости и умолял больше не оставлять его одного, ибо он решил было, что меня сожрал какой-то огромный зверь. Я сказал ему, что мне нужно провести еще одну ночь на возвышенностях и что утром мы продолжим наше путешествие. Ксури был очень недоволен тем, что ему вновь придется ночевать в одиночестве, и горько плакал, умоляя меня взять его с собой. Я сказал, что это невозможно, потому что он еще маленький и какой-нибудь африканский зверь точно слопает его, «сидя один».

Без собаки Джойс ходил только на свою собственную охоту. Ее сезон начинался в конце лета, когда Нейдахо теряла свою могучую силу и переставала реветь на порогах. Река мелела, становилась безопаснее, и на ней появлялись смельчаки, спускавшиеся по течению на плотах и больших лодках.

Я оставил Ксури в слезах и пошел прочь от берега. Я как раз прятал одежду на дереве — все, кроме славной полотняной рубахи, которую пришлось выбросить из-за того, что она была испачкана и дурно пахла, — и еще не успел стащить с себя штаны, как солнце зашло, и во мне возобладала природа зверя. Я попытался сбросить их, ибо зверь, стесненный одеждой, приходит в ярость, но он слишком сильно рвался на свободу, чтобы вновь оказаться на нагорье. Как будто сквозь закопченные стекла я видел, как он бьется, стараясь освободиться от штанов, все больше ярясь оттого, что они сковывают его движения.

Как правило, это были люди отчаявшиеся и разоренные, бегущие от нужды и долгов. Бедняги продавали свои нехитрые пожитки, покупали, а чаще крали лодку и отправлялись в неизвестное.

В ту ночь зверь зарезал множество животных, и в моих снах промелькнул смутный образ какого-то ужасного чудища, с которым он сражался чуть ли не час, прежде чем оно покорилось нечеловеческой силе его когтей и клыков.

Они все были одинаковыми, они вели себя одинаково и за много лет Джойс, хорошо изучил их повадки. Он выжидал солнечного, ясного утра и отправлялся к реке, почти всегда приходя безошибочно; через опасные пороги, беглецы решались идти только при солнечном свете.

Я пробудился в тени и первым делом подумал, что я не в горах, потому что вокруг меня был белый песок. На мне по-прежнему были штаны, только изорванные до такой степени, что носить их больше не представлялось возможным. Они также все перепачкались, как и моя славная полотняная рубаха, но на сей раз это была вина зверя.

В точно рассчитанном месте, где река перед порогами делала последний спокойный поворот, охотник устраивал засаду - так же тщательно, как и на зверя. На высоте двадцати ярдов в каменной ложбине, между корней корявой сосны, Джойс был безнаказан.

Когда перед путешественниками вдруг открывалась вся величественная красота ущелья и белые буруны порогов, обессиленные люди цепенели, как завороженные. Этого минутного замешательства Джойсу хватало, чтобы навести свой \"бреме\" на голову рулевого и выстрелить.

Я быстро пришел в себя, ибо рядом со мной на песке лежал на боку ужасный громадный лев, как будто бы еще спавший в лучах утреннего солнца. На мгновение я страшно испугался, но затем увидел, что он мертв и не может причинить мне вреда. Действительно, одна лапа у него была оторвана, как у жареной курицы, и с его живота исчез порядочный кусок мяса. Отметины, оставленные когтями и зубами, были мне хорошо знакомы, и у меня не осталось сомнений в том, что с этим львом расправился зверь.

Неуправляемая посудина подхватывалась течением и устремлялась на самый страшный камень порога, за которым начинали свои пляски гибельные водовороты. Однако в самый последний момент лодку, с перепуганной до смерти командой, перехватывала быстрая струя, которая, двигаясь вопреки всем законам, выбрасывала свою ношу на небольшую косу, усыпанную речной галькой.

Я поднялся на ноги и еще раз убедился, что лев мертв. Он лежал между мной и линией прибоя, неподалеку от берега качался на волнах мой баркас, а на нем — дрожащий от ужаса маленький Ксури с выпученными глазами. Он стоял на маленькой палубе баркаса, держа в руках самое большое наше ружье, по калибру почти равнявшееся мушкету. Он смотрел на меня с ужасом, и по его глазам я понял, что теперь Ксури знает, что его ласковый и добрый господин — чудовище, ибо хотя уже наступило утро, я был уверен, что мальчик видел то, что творилось ночью.

С одной стороны была река, а с другой неприступная отвесная стена, на которой, как ангел смерти, появлялся Джойс и безжалостно расстреливал несчастных.

Я помахал ему рукой, ласково заговорил с ним и сказал, чтобы он не боялся, но Ксури по-прежнему трясся от страха и не выпускал ружье из рук. Кончилось дело тем, что я велел ему сойти на берег и захватить с собой находившийся в каюте топор. Мой решительный тон помог ему успокоиться и, зажав в одной руке топор и гребя другой, он подплыл ко мне, хотя глаза у него были по-прежнему круглыми от страха.

Затем он спускался по, одному ему, ведомой тропе и забирал все, что могло его интересовать: патроны, порох, золото, книги и какие-нибудь яркие тряпки. Остальную поклажу, вместе с телами, он сваливал обратно в лодку и отталкивал ее длинным шестом, после чего она вдребезги разбивалась на очередном пороге.

Тут мне пришло в голову, что, может быть, нам пригодится шкура льва, и я решил попытаться снять ее. Мы с Ксури принялись за дело, и мальчик оказался гораздо сноровистее меня, ибо я понятия не имел, как этот делается. Разумеется, работа заняла у нас целый день, но в конце концов дело было сделано. Мы растянули львиную шкуру на крыше нашей маленькой каюты, через пару дней солнце выдубило ее, и впоследствии она служила мне постелью. Ксури больше не желал спать рядом со мной, перестал улыбаться и разговаривать.

***

Еще три дня я шел вперед, не пытаясь приблизиться к земле, пока, наконец, не заметил глубоко выдававшуюся в море косу, находившуюся на расстоянии четырех-пяти лиг[8] от нас. Погода стояла почти безветренная, и я свернул в открытое море; чтоб обогнуть эту косу. В тот момент, когда мы поравнялись с ее оконечностью, держась в паре лиг от нее, со стороны океана я ясно различил другую полосу земли и пришел к выводу, что коса — это Зеленый Мыс, а земля в океане — острова того же названия. Однако они находились очень далеко от нас, и я не знал, как мне поступить, понимая, что если поднимется сильный ветер, то я, пожалуй, не дойду ни до островов, ни до мыса.

В этот раз, все происходило как обычно. На ровной водной глади, прямо по слепящей солнечной дорожке, двигался небольшой плот с поставленным на нем шалашом.

Ломая голову над решением этого вопроса, я присел на минуту в каюте, оставив Ксури у руля, как вдруг услышал его крик: «Хозяин! Хозяин! Корабль с парусом!» Наивный мальчик перепугался до смерти, вообразив, что это непременно должен быть один из кораблей его хозяина, посланный за нами в погоню, но я знал, что мы далеко ушли от мавров. Я выскочил из каюты и тотчас же увидел португальский корабль, направлявшийся к берегам Гвинеи за неграми. Но, присмотревшись внимательнее, я сообразил, что судно движется в другом направлении и не думает приближаться к земле.

На руле сидел худой, давно не брившийся человек. Слезящимися глазами он напряженно вглядывался вперед, стараясь угадать, что ожидало его там - за новым поворотом.

Я убедился, что, даже идя полным ходом, мы не сможем догнать его, и оно пройдет мимо, прежде чем можно будет подать ему сигнал, но в тот момент, когда я, развив максимальную скорость, начинал уже отчаиваться, меня заметили с корабля в подзорную трубу. Корабль убавил паруса, предоставляя мне возможность подойти. Это меня ободрило, а так как на баркасе у меня был кормовой флаг с судна нашего бывшего хозяина, я стал размахивать им в знак того, что мы терпим бедствие, и выстрелил из ружья. Португальцы увидели флаг и дым от выстрела и любезно отреагировали на эти сигналы, положив корабль в дрейф в ожидании моего приближения.

Часа через три мы подошли к кораблю. Меня спросили, кто я, по-португальски, по-испански и по-французски, но ни одного из этих языков я толком не знал. Наконец один матрос, шотландец, заговорил со мной по-английски, и я объяснил ему, что я — англичанин, убежавший от мавров из Сале. Тогда мне предложили подняться на корабль со всем моим добром.

- Неохота, небось, помирать при таком-то солнышке, - усмехаясь, проворчал Джойс и, подняв подзорную трубу, навел ее на, тоскливо озиравшегося, рулевого.

Я немедленно предложил все мое имущество капитану корабля в благодарность за мое спасение, но тот сказал, что ничего с меня не возьмет, и все мои вещи будут возвращены мне в целости и сохранности, как только мы прибудем в Бразилию.

Затем охотник отложил трубу в сторону и с удивлением посмотрел на небо.

— Я спас вам жизнь, — сказал он, — потому что и сам радовался бы, если бы меня выручили из беды в подобной ситуации. Кроме того, — прибавил капитан Амарал, ибо таково было его имя, — если я лишу вас вашего имущества, то когда мы доставим вас в Бразилию, вы умрете там с голоду, и получится, что я отниму у вас жизнь, которую спас. Нет, нет, сеньор инглезе (господин англичанин), — добавил он, — я бесплатно довезу вас до Бразилии, а ваши вещи дадут вам возможность пожить там и оплатить обратный проезд на родину.

Солнечного дня как не бывало, только серая осенняя мгла, да сгущавшиеся тучи, из которых, сначала редко, а потом все чаще стала сыпать снежная крупа.

Капитан оказался великодушным не только на словах, но и на деле. Он распорядился, чтобы никто из матросов не смел прикасаться к моему имуществу. Затем он взял все мои вещи под свой надзор, а мне выдал их подробную опись, чтобы я мог получить по ней обратно всё, вплоть до трех глиняных кувшинов.

\"Вот наваждение-то,\" - подумал Джойс и тут же хватился плота.

Что касается моего баркаса, то капитан, видя, что он очень хорош, сказал, что охотно купит его у меня для своего корабля, и спросил, сколько я хочу получить за него. На это я ответил, что он поступил со мной великодушно во всех отношениях, поэтому я ни в коем случае не стану назначать цену за баркас, предоставив сделать это ему самому. Тогда он сказал, что выдаст мне расписку об уплате за него восьмидесяти золотых в Бразилии, но что если по приезде туда кто-нибудь предложит за него большую сумму, то и он даст мне больше.

Он снова поднес к глазам трубу, но ничего не увидел - сплошная мутная пелена. Неожиданно, где то совсем рядом, сквозь барабанную дробь града, послышался тихий скрип весла.

Кроме того, капитан Амарал предложил мне шестьдесят золотых за моего слугу Ксури. Мне очень не хотелось продавать в рабство бедного мальчика, так преданно помогавшего мне добыть мою собственную свободу. Увы, мальчик по-прежнему часто с ужасом поглядывал на меня и, казалось, испытывал облегчение, попав в общество других людей, пусть даже они были иноземцами. Впрочем, капитан обещал мне, что берет на себя обязательство через десять лет дать мальчику вольную, при условии, что тот примет христианство. Поскольку мой спаситель был человеком добрым, а Ксури выразил желание перейти к капитану, то я и уступил его.

Джойс перегнулся через корни сосны и обнаружил плот совсем рядом прямо под скалой.

Перемены в моей судьбе, моя плантация, моя глупость

Нужно было спешить. Охотник быстро передернул затвор и прицелился. Его \"бреме\" повел пустой глазницей и замер.

Наш переход до Бразилии совершился вполне благополучно, и после двадцатидвухдневного плавания, когда оставалось два дня до полной луны, мы вошли в бухту Тодос-лос-Сантос, то есть Всех Святых. Ксури много раз пытался рассказать своему новому хозяину и членам экипажа о живущем во мне звере, но его убогий английский звучал невнятно, и это позволило мне объяснить, что не стоит придавать значения словам маленького мальчика, напуганного африканскими животными. Итак, я еще раз спасся из самого отчаянного положения, в какое только может попасть человек, и теперь мне оставалось решить, что делать с собой.

Совершенно неожиданно, Джойс встретился взглядом с человеком, в которого собирался стрелять. Рулевой уставился в лицо своей смерти и не двигался с места.

Я никогда не забуду, с каким великодушием отнесся ко мне капитан Амарал. Он ничего не взял с меня за проезд, дал мне сорок дукатов за львиную шкуру, находившуюся в моем баркасе, и проследил, чтобы мне возвратили все мои вещи. Он купил у меня все, что я хотел продать. Одним словом, я выручил двести двадцать золотых и с этим капиталом сошел на берег Бразилии.

Раздался выстрел. Пуля в бессильной ярости сорвала с неотесанного плота кусок коры и, злобно шипя, ушла на глубину. Джойс чертыхнулся и тяжело переваливаясь, побежал к заветной косе. Прежде он никогда не промахивался, тем более с такого расстояния, а тут...

Вскоре я познакомился со славным и честным человеком, владельцем ingenio, как называют плантацию и сахарный завод. Я прожил у него некоторое время и познакомился с тем, как выращивают сахарный тростник и как производят сахар. Видя, как хорошо живется плантаторам, я решил, что если мне выдадут разрешение поселиться в этих местах, то я стану одним из них, и в то же время старался измыслить какой-нибудь способ получить из Лондона хранившиеся у меня там деньги. Все имевшиеся у меня наличные средства я вложил в покупку земли и составил план моей будущей плантации и усадьбы.

\"Ну, ничего. Сейчас все будет исправлено!\" - успокаивал себя охотник и он появился на отвесной стене за несколько секунд до прибытия плота.

Для удобства Джойс опустился на одно колено, однако бродяга, по-прежнему, не отводил своего взгляда. Он стоял на плоту в полный рост и ждал приговора. А у Джойса набегала нервная слеза и мешала целиться.

Был у меня сосед, португалец из Лиссабона, по происхождению англичанин, по фамилии Уэлз. Он находился приблизительно в таких же обстоятельствах, как и я. У меня, как и у него, оборотный капитал был весьма скромным. Около двух лет мы оба еле-еле могли прокормиться с наших плантаций, и он частенько слышал вой и рыки, доносившиеся со стороны моих угодий во время полнолуний, но не обращал на них никакого внимания. Затем дела наши пошли в гору, и плантации начали приносить доход. На третий год мы засадили часть земли табаком и расчистили по большому участку, предназначив их для посева сахарного тростника на следующий год. Однако мы оба испытывали острую потребность в рабочих руках.

Наконец оборванец глубоко вздохнул и отвернулся, подставляя спину. Охотник тут же выстрелил.

К тому времени, как мой добрый друг капитан Амарал собрался плыть в Англию, мои планы касательно сахарной плантации уже приобрели некоторую определенность. И когда я рассказал ему, что в Лондоне у меня остался небольшой капитал, он дал мне следующий дружеский и чистосердечный совет:

Тяжелая пуля ударила точно между лопаток и пройдя насквозь, вырвала целый фонтан живой плоти. Тело с мокрым звуком шлепнулось на бревна и больше не пошевелилось.

— Сеньор инглезе, — сказал он, ибо он всегда меня так величал, — дайте мне письмо к тому лицу в Лондоне, у которого хранятся ваши деньги, и напишите, чтобы для вас там закупили товаров, да таких, которые находят сбыт в здешних краях, а я, Бог даст, вернусь и доставлю их вам. Но дела человеческие подвержены всяким превратностям и бедам, поэтому на вашем месте я воспользовался бы пока только сотней фунтов стерлингов, что, по вашим словам, составляет половину вашего капитала. Рискните для начала только этой суммой, а если эти деньги вернутся к вам с прибылью, вы сможете аналогичным образом распорядиться и другой половиной ваших средств.

\"Уф!\" - Джойс с облегчением выдохнул и, присев на холодный валун, устало вытер рукавом пот. Мелкий град сыпал все также часто и приятно освежал разгоряченное лицо. Но что это? Опять посторонние звуки?

Джойс напряг слух. То ли плеск воды, то ли всхлипы. Он поднялся с валуна и обомлел: на плоту, крестом через труп мужчины, лежала женщина. Она была так же плохо одета и приглушенные рыдания сотрясали ее худое тело.

Закупив на мои сто фунтов английских товаров по указаниям капитана, лондонский купец переслал их ему в Лиссабон, и он благополучно доставил все мне в Бразилию. Без всяких распоряжений с моей стороны, ибо я был настолько новичком в этом деле, что мне даже не пришло в голову отдать их, капитан позаботился о закупке всевозможных сельскохозяйственных орудий, изделий из железа и домашней утвари, и все это очень мне пригодилось.

\"Бедная женщина, - подумал Джойс, - одна, на краю света, а ее муж мертв.\"

Когда прибыл мой груз, я был охвачен нежданной радостью и считал свою будущность обеспеченной. Капитан Амарал также привез мне работника, обязавшегося трудиться на меня в течение шести лет, за которого выложил пять фунтов стерлингов из собственного кармана. При этом он решительно отказался от какого бы то ни было возмещения затрат, и я лишь уговорил его принять малую толику табаку, выращенного мной собственноручно.

Решив помочь по своему, он поднял ружье и пригвоздил несчастную к телу ее мужа.

Однако злоупотребление материальными благами часто открывает прямую дорогу к самым большим невзгодам; и я не стал исключением из этого правила. На следующий год я добился больших успехов на плантации и собрал со своего участка пятьдесят тюков табака сверх того количества, которое я обменял у соседей на предметы первой необходимости. Все эти пятьдесят тюков, весивших около сотни фунтов каждый, лежали у меня просушенные, в ожидании прибытия судов из Лиссабона.

Сегодня охотник нарушил свои правила. Обычно он не убивал женщин сразу. Перебив мужчин, Джойс овладевал их перепуганными насмерть, спутницами, прямо на камнях среди трупов, а затем удушал ружейным ремнем.

Само собой разумеется, что, прожив в Бразилии почти четыре года и значительно увеличив свое благосостояние за счет плантации, я не только изучил местный язык, но и завязал знакомства и дружеские отношения с моими соседями-плантаторами; большинство из них не обращали внимания на мои странные ежемесячные периоды затворничества. В разговорах с ними я часто рассказывал им о моих двух путешествиях к берегам Гвинеи и о том, как легко там по бросовой цене купить не только золото и слоновую кость, но и бессчетное число негров-невольников.

Правда, однажды он даже хотел оставить себе жену. Это была девочка лет тринадцати с огромными серыми глазами и не по возрасту развитой грудью.

Однажды разговор на эту тему зашел в компании моих знакомых плантаторов и купцов, а на следующее утро трое из моих собеседников посетили меня и заявили, что рассказанное мной накануне заставило их хорошенько задуматься. Они обратились ко мне с тайным предложением, сказав, что намереваются снарядить корабль в Гвинею. У каждого из них была плантация, и каждый испытывал острую потребность в работниках. Но так как это было дело противозаконное и по возвращении домой они не смогли бы открыто продать негров, то они надумали совершить всего один рейс, чтобы привезти негров тайно, а затем поделить их между собой для своих плантаций. Плантаторы предложили мне равную с остальными долю негров, и при этом от меня не требовалось вкладывать деньги в это предприятие.

Она все время молчала. Стальные глаза ее смотрели недобро, а по ночам, когда приходилось терпеть зверские ласки Джойса, она кусала до крови свои детские губы.

Нужно признать, что такое предложение было бы весьма заманчивым для человека, имевшего собственную плантацию, в которую были вложены значительные средства и которая могла приносить солидный доход, если ее хорошо обрабатывать. Мне же еще года три-четыре следовало продолжать начатое дело, чтобы увеличить свое состояние до трех-четырех тысяч фунтов стерлингов и обеспечить его дальнейший рост, поэтому помышлять о подобном путешествии было величайшим безрассудством.

Она прожила в форте полтора месяца и за это время трижды убегала и один раз пыталась порезать Джойса бритвой.

Бритву после того случая он убрал подальше, да и забыл потом, куда. А после третьего побега просто приоткрыл дверь наружу и скомандовал резко: \"Солти!\"

Пес вскочил с нагретого места так, будто ждал этой команды давно. Лязгнув клыками, он исчез в темноте, а наутро, когда хозяин проснулся, собака, как ни в чем ни бывало, сладко посапывала в своем любимом углу.

Но мне, которому на роду было написано стать виновником собственной гибели, невозможно было побороть в себе тягу к странствиям по свету, так что добрые советы моего отца вновь пропали втуне. Я объявил им, что с величайшей радостью приму их предложение, если в мое отсутствие кто-нибудь присмотрит за моей плантацией и распорядится моим имуществом по моим указаниям, если я не вернусь из плавания. Они обещали, и я составил формальное завещание на случай моей смерти, отписав плантацию и движимое имущество моему наследнику капитану Амаралу.

\"Удивительно, что женщина не появилась при первом выстреле, - размышлял Джойс, стоя на обрыве. - Но теперь-то уж в шалаше точно никого нет\".

Придя к такому выводу он смело спустился на косу и, взобравшись на плот, заглянул вовнутрь шалаша.

Какие-то вороха тряпок. Едва ли здесь было чем поживиться. Правда Джойс знал еще одно укромное место.

Одним словом, я принял все меры для сохранения своего имущества и поддержания порядка на плантации. Прояви я хоть половину столь мудрой предусмотрительности в вопросе, касавшемся моей личной выгоды, составь я столь же ясное мнение о том, что я должен и чего не должен делать, то, наверное, я никогда не забросил бы столь многообещающее предприятие и не пустился в опасное морское путешествие, не говоря уже о том, что у такого человека, как я, были особые причины ожидать всяких бед от него.

Он подошел к телам и наметанным глазом, сразу рассмотрел кожаный шнурок на шее рулевого.

\"То, что нужно!\" - обрадовался охотник. Он нагнулся, взялся за шнурок и рванул. Голова убитого резко запрокинулась назад и Джойс на мгновение увидел раскрытые глаза мертвеца. По спине пробежали мурашки. Прежде с ним такого никогда не случалось.

Но я спешил и слепо повиновался не доводам рассудка, но внушениям моей фантазии. Итак, корабль был снаряжен, нагружен товарами, и все устроено по взаимному соглашению участников экспедиции. Я взошел на корабль в недобрый час, 1 сентября 1659 года, в восьмую годовщину того самого дня, когда я уехал от отца и матери в Халл, восстав против родительской власти, да, к тому же, это был последний день полнолуния.

Шнурок не поддался и Джойс перерезал его ножом, а затем вытянул из-за пазухи убитого маленький мешочек, в котором, как выяснилось, были три золотые монеты.

Охотник положил монетки на ладонь и стал их рассматривать. Они были странной и незнакомой чеканки. Такие Джойс видел впервые. Он ссыпал золото в карман, и в момент, когда звякнула последняя монетка, сердце его остановилось. Охотник явственно почувствовал, что за его спиной стоит человек. Живой человек!..

Мое четвертое путешествие, незапертая дверь, кораблекрушение

Джойс резко обернулся и увидел перед собой оборванного мальчика, лет шести, но этот малыш, казалось, не замечал Джойса. Он смотрел на реку большими печальными глазами и еле слышно произносил какие-то слова.

Никогда еще охотник не испытывал такого ужаса, как перед этим несчастным ребенком. А мальчик, словно почувствовав состояние Джойса, перестал молиться, скрестил руки на груди и закрыл глаза.

\"Скорее, скорее! - подгонял себя Джойс. - Скорее!.. Если он опять откроет глаза - я сойду с ума!\"

На нашем судне вместимостью около ста двадцати тонн было шесть пушек и четырнадцать человек экипажа, не считая капитана, юнги и меня. Крупногабаритный груз мы не брали, весь он состоял из разных мелких вещиц, какие обыкновенно употребляются для торговли с неграми: бусинок, стекляшек, раковин, всевозможных безделушек, маленьких зеркалец, ножей, ножниц, топоров и прочей ерунды. В самых деликатных выражениях я объяснил капитану, что у меня периодически бывают «приступы», и в это время мне необходимо в течение ряда ночей побыть, запершись в своей каюте, и что мне будет приятно, если он и члены экипажа не будут обращать внимания на звуки, кои, возможно, будут доноситься из них в такие периоды, так как я очень смущаюсь того состояния, в котором пребываю во время этих «припадков». Это, разумеется, показалось капитану странным, но он не стал подвергать меня расспросам.

Досланный патрон удобно угнездился в казеннике, и \"бреме\", без задержки, полыхнул коротким пламенем...

***

Тело мальчика долго не тонуло. Засаленное тряпье на нем плохо намокало, и, отброшенный почти к середине реки, наполовину утопленный, он будто совершал на водоворотах какой-то танец.

В тот же день, когда я сел на корабль, мы направились к берегам Африки. Выйдя в открытое море, мы потеряли из виду землю и держали курс приблизительно на остров Фернандо де Норонха. Следуя этим курсом, на двенадцатый день плавания мы пересекли экватор и находились в Северном полушарии, когда на нас неожиданно налетел сильнейший ураган, сбивший нас с курса. Ветер дул с такой чудовищной силой, что в течение двенадцати дней мы могли лишь нестись, отдавшись на волю судьбы, в ту сторону, куда нас гнала ярость стихии. Не приходится говорить, что на протяжении всех этих двенадцати дней я постоянно был готов к тому, что в любую минуту мы пойдем ко дну.

Мальчик торчал из воды, как поплавок и, раскачиваясь на волнах, словно бы приглашал Джойса поиграть вместе с ним.

Наконец река, нехотя, справилась с телом.

Это послужило для Джойса сигналом и, сорвавшись с места, он бестолково засуетился. Затем сообразил, что ему нужно делать и, тяжело дыша, принялся выдергивать из тайника длинный шест.

Впрочем, наши беды не ограничились страшной бурей: один из наших матросов умер от тропической лихорадки, а двоих — матроса и юнгу — смыло волной за борт. На двенадцатый день буря начала стихать, и капитан произвел по возможности точное вычисление наших координат, установив, что мы очутились приблизительно на одиннадцатом градусе северной широты, но что нас отнесло на двадцать два градуса к западу от мыса Сан-Аугустино. Мы находились теперь недалеко от северной части Бразилии, за рекой Амазонкой и ближе к реке Ориноко, обыкновенно именуемой Великой Рекой. Капитан спросил моего совета, куда нам взять курс, поскольку судно дало течь и было порядком потрепано бурей, и он полагал, что нужно повернуть обратно, к берегам Бразилии.

Наконец, достав его, Джойс изо всех сил уперся им в плот и, стал толкать, однако шест не выдержал и с треском сломался.

Выплевывая ругательства, охотник вскочил с гальки и сбросил с себя мешающее ружье. Затем уперся руками в бревна плота и начал отталкивать его от берега, решив что так надежнее.

В конце концов плот поддался, но Джойс, для верности, забрел в ледяную воду по пояс и последний раз коснулся бревен, направляя его в стремнину. Лишь убедившись, что река прочно держит свою добычу, он побрел обратно к берегу.

Я решительно восстал против этого. Изучив карты морского побережья Америки, мы с ним пришли к заключению, что до самых Карибских островов не встретим ни одной обитаемой территории, где нам могли бы оказать помощь. Поэтому мы решили держать курс на Барбадос. О том же, чтобы плыть к берегам Африки, не могло быть и речи: наше судно нуждалось в ремонте, а экипаж — в пополнении.

Джойс тяжело загребал ногами воду и все ждал грохота бревен. Ждал этого звука за спиной, когда река заберет свою долю и погонит обломки дальше. Но было тихо.

Может быть, строптивая стихия решила поиграть? Джойс выбрался на косу и, оглянувшись, обомлел: плота нигде не было.

Придя к такому решению, мы изменили курс и пошли в противоположную от побережья сторону, рассчитывая добраться до одного из островов, принадлежавших Англии, где можно было рассчитывать на помощь. Однако судьба рассудила иначе, ибо мы вторично попали в шторм, который отнес нас еще дальше на запад, и мы очутились далеко от торговых путей. Если бы даже мы не погибли от ярости волн, у нас почти не было надежды вернуться на родину, и мы, вероятнее всего, были бы съедены дикарями.

***

Ночь выдалась беспокойной и Джойс почти не спал. Ему чудилось, что кто-то, прячась во дворе, заглядывал в маленькое закопченное окно. И тогда Джойс хватал свой \"бреме\" и подбегал к двери в ожидании нападения. Так он промучился всю ночь и едва первые лучи коснулись стен его жилища, быстро собрался и бегом отправился к реке.

Однажды во время этого бедствия — ветер так все еще и не стих, — перед самым наступлением вечера один из матросов крикнул: «Земля!», но не успели мы выскочить на палубу, чтобы понять, где мы находимся, как судно село на мель. В тот же миг от внезапной остановки вода хлынула на палубу с такой силой, что мы уже сочли себя погибшими. Мы со всех ног бросились в закрытые помещения, где и укрылись от брызг и пены.

Когда он прибежал к косе, солнце уже полностью вышло из-за горизонта и освещало прибившийся к галечному берегу плот.

Казалось, трагедия разыгралась только что. Раны на телах, еще дымились и кровь растекалась по бревнам, это Джойс, стоявший на краю обрыва, видел отчетливо. Пересилив себя, он сбежал вниз и, помедлив еще несколько секунд, что есть силы навалился на своего врага.

Тому, кто не оказывался в подобном положении, трудно объяснить всю глубину нашего отчаяния. Одним словом, мы сидели, глядя друг на друга и ежеминутно ожидая смерти, и каждый готовился к переходу в иной мир, ибо нашим утешением, и притом единственным, служило то, что, вопреки всем ожиданиям, судно не развалилось на части, а капитан сказал, что ветер начинает стихать.

На этот раз он не отводил взгляда до того момента, пока плот не налетел на камни.

Однако и это не принесло Джойсу успокоения и он приплелся в форт совершенно измученным.

Увидев хозяина Солти радостно запрыгал и очень удивился, что на него не обращают внимания.

Однако хотя нам и показалось, что ветер немного стих, все же корабль наш так основательно сел на мель, что нечего было и думать сдвинуть его с места, и в этом отчаянном положении нам оставалось только как можно лучше позаботиться о спасении нашей жизни. До бури за кормой у нас была подвешена шлюпка, но во время шторма ее разбило о руль, а потом сорвало и потопило или унесло в море. На борту оставалась еще одна шлюпка, но так как солнце уже опустилось за горизонт, спустить ее на воду казалось почти невозможным.

***

День прошел незаметно и наступила вторая ночь, которая оказалась сплошным кошмаром.

Джойс кричал на Солти и стрелял по углам своего жилища, поскольку всюду ему мерещилась запрокинутая голова мертвого рулевого и его закатившиеся глаза.

Увы, среди всей этой сумятицы и неразберихи я вдруг почувствовал, что зверь рвется на свободу, ибо в тот первый день полной луны он спал во мне очень спокойно, и я был принужден попросить капитана запереть меня в моей каюте, прежде чем у меня начнутся «припадки». Капитан спросил, в своем ли я уме, поскольку мы полагали, что в любую минуту корабль может разбить в щепы, а некоторые уже говорили, что он разваливается. Он считал, что запереть меня в каюте означает обречь на верную смерть. Однако времени на споры не оставалось, и капитан приказал своему помощнику запереть меня, как я просил, и тем самым наша общая участь была решена, ибо добросердечный моряк вместе с помощником решил втайне спасти меня, действуя вопреки моей воле. Помощнику было велено не запирать дверь каюты, чтобы, когда вторая лодка будет спущена на воду, они могли бы войти туда и связать меня, какими бы сильными ни были мои «припадки», и спасти, затащив в шлюпку.

С первыми лучами солнца, совершенно измотанный бессонной ночью, Джойс снова побежал к реке. В одной руке он держал свой верный \"бреме\", а другой прижимал к груди большую склянку с керосином.

Джойс был уверен, что плот окажется на прежнем мест и не ошибся.

Добежав до края обрыва, он зарычал как зверь и бросил под ноги ружье. Затем поднял над головой бутыль с керосином и метнул ее на бревна плота.

Я ни о чем этом не подозревал, зная только, что до пробуждения зверя остаются какие-то мгновения. Я стащил с себя сапоги и разделся до пояса, и тут, к своему ужасу, увидел, что дверь по-прежнему не заперта. Я крикнул помощнику капитана, чтобы он задвинул засов, но тот уже ушел и занялся шлюпкой. Общими усилиями им удалось спустить ее на воду, так что они приготовились покинуть корабль.

Горючее брызнуло во все стороны, и утреннее солнце заиграло на волнах радужной пленкой.

Джойс поднял ружье и не целясь выстрелил.

В те последние мгновения, пока сознание еще не покинуло меня, я подумал, не броситься ли мне за борт, отдавшись на милость Бога и бушующих волн, чтобы не выпустить на свободу зверя там, где находятся эти славные люди, поэтому я выбежал из каюты на палубу, залитую лунным светом. Зрение мое затуманилось, плоть запекло огнем, потому что я начал принимать обличье зверя; я почувствовал только, как руки мои вцепились в перила, и все. По милосердию Господню, память моя почти не сохранила воспоминаний о том, что произошло далее, но, как и во всех прочих случаях, в ней запечатлелись отдельные сцены и звуки, виденные и слышанные зверем.

Пламя сначала нехотя, затем быстрее и смелее стало охватывать плот-призрак. Ярко вспыхнул шалаш, а затем и оба тела зашевелились в огне, словно силились подняться.

Огонь делал свое дело быстро и надежно, а Джойс стоял, и злое ликование было написано на его осунувшемся лице: я убил тебя, все таки, я убил тебя.

Зверь был сильно взбешен мешавшей ему одеждой, он выл и с рыком бросался на перила. Помощник капитана и один из матросов бросились к нему, думая, что со мной случился «припадок» и пытаясь словами успокоить меня, пока не увидели морду зверя. Их ужас перед den wild zee, как называют бурное море голландцы, сменился еще большим ужасом при виде зверя.