– Да, я убежал, – прошептал падиал, напевая какой-то странный мотив, – смотри, как нам хорошо здесь, в тени пальм…

– Успокойся, Хамед, – сказал факир, думая, что это обыкновенное расстройство, причиненное страхом. Вдруг падиал вскочил с безумным взглядом, растрепанными волосами, судорожно сжатыми руками и крикнул ужасным голосом:

– Прочь отсюда, факир… уходи! Ты разве не знаешь, что я проклят… Руки мои запачканы кровью моих братьев… Прочь, пишачи! Ракшасы нечистые, прочь! Ко мне! Ко мне! Они начали грызть мои внутренности…

И прежде чем Утсара спохватился, несчастный одним прыжком соскочил на нижнюю ступеньку лестницы и бросился в водоем, обрызгав факира с ног до головы и загасив огонь. Несчастный падиал обезумел от страха…

– Так лучше! – воскликнул Утсара, чуть успокоившись. – Человек этот сумел умереть… Теперь моя очередь.

Но он не хотел тонуть в этой грязной воде, а взял кинжал и поднял руку, чтобы нанести себе удар в сердце. Верный слуга, умиравший в эту минуту за великое и благородное дело, которое защищал его господин, не дрожал, принося эту жертву.

Факир знал теперь, что Кишная не проникнет в планы браматмы. Он умирал даже с радостью, уверенный в том, что падиал не скажет больше ни слова…

Рука его была уже готова опуститься. Еще две секунды, и он перестанет жить… Вдруг среди водоема послышалось бульканье и затем донесся голос Дислад-Хамеда, хриплый и глухой, как у пловцов, которые долго пробыли под водой…

Холодная вода, видимо, успокоила падиала. Превосходный пловец, как все индийцы, он инстинктивно задержал дыхание, почувствовав прикосновение воды, и пошел таким образом ко дну, не сознавая, что делает… Опомнившись, он быстро всплыл на поверхность… Он не помнил, что сам бросился в воду, и думал, что случайно упал туда, поскользнувшись на ступеньках. Первые слова его были:

– Ко мне, Утсара!.. Зачем ты погасил огонь, я не знаю, куда плыть.

Факир колебался минуту.

– Где ты? – воскликнул несчастный, и голос его снова начал дрожать от ужаса.

– Зачем помогать человеку, осужденному на смерть? – говорил себе Утсара.

Тут он понял, что не имеет права убеждать падиала умирать, и, когда тот вторично закричал, ответил:

– Сюда, Хамед… лестница должна продолжаться под водой.

Ночной сторож, плывший в противоположную сторону, повернул на голос своего товарища. Он вышел из воды с глубоким вздохом облегчения…

Давно установлено, что человек, избегший один раз смерти, с удвоенной силой стремится к жизни.

– Уф! – сказал он, сделав несколько глубоких вздохов, – скверная смерть, когда тонешь!

– Ты предпочитаешь кинжал? – холодно спросил его факир.

– Я не хочу ни того, ни другого, Утсара! Что ни говори, а мы выйдем отсюда! Я чувствую это…

– В таком случае, так как я не разделяю твоей уверенности, ты останешься здесь один в ожидании чудесной помощи, на которую ты надеешься… Прощай, Хамед!

– Ради самого Неба, остановись, Утсара! Послушай меня, я хочу только сказать тебе одно слово, а там делай что хочешь… Прежде всего дай мне коробку со спичками. Я хочу зажечь огонь и еще раз взглянуть на тебя.

Оба стояли друг против друга, освещенные слабым светом восковой спички.

– Говори, что ты от меня хочешь? – сказал факир. – Только предупреждаю тебя, что я не изменю своего решения.

– Выслушай меня, – продолжал падиал с такой важностью, какой факир никогда не замечал у него. – Ты знаешь, что боги запрещают покушаться на свою жизнь. Божественный Ману, которого ты, кажется, призывал всего минуту назад, наказывает за это преступление тысячью переселений в тела нечистых животных, и только потом ты получаешь вновь человеческий облик.

– Боги не могут осудить человека за желание избежать унижающих его достоинство мук голода. Неужели ты хочешь дождаться той минуты, когда мы, доведенные голодом до безумия, дойдем до бешенства, и один из нас бросится на другого, чтобы насытиться его мясом и кровью?..

– Боги не простят нас, что мы с первого же дня усомнились в их доброте и справедливости. Ты не можешь подождать ни дня, ни даже часа, и ты посмеешь сказать Яме, судье ада[75], что ты исполнил высшую волю?

А если он ответит тебе: «Боги хотели только испытать твое мужество. Помощь пришла бы, если бы ты не отчаялся ждать». Послушай, Утсара, что говорит священная книга, и трепещи, что ужасный приговор ее не исполнился на тебе:

«Проведя множество лет в аду, чтобы искупить вину, тот, кто посягнул на свою жизнь, будет приговорен к следующим мукам:

Тысячу раз переродится он в телах пауков, змей, хамелеонов, водяных птиц, злобных вампиров. Затем он пройдет через тело собаки, вепря, осла, верблюда, козла, быка и, наконец, войдет в тело парии». Так говорит Ману… Где же ты видишь, чтобы человеку позволено было убить себя и избежать страданий, посланных ему богами?

Все образование индийцев заключается в знании священных стихов из Вед и Законов Ману[76], которые их заставляют учить на память с раннего детства.

Факир, так же хорошо знавший эти стихи, как и падиал, глубоко задумался, когда последний напомнил ему их. Слова священной книги всегда производят сильное впечатление на индийцев. После нескольких минут размышлений Утсара отвечал:

– Ты, может быть, и прав. Что ж ты хочешь от меня?

– Чтобы ты вместе со мной терпеливо ждал, взывая к духу, покровителю твоего рода. Я поступлю так же. И если до первых мук голода к нам не придет никакая помощь ни с неба, ни от людей, ну, тогда, клянусь тебе, я первый убью себя на твоих глазах, ибо не думаю, чтобы боги радовались, когда два человека, точно хищные звери, набросятся друг на друга.

– Пусть так! Я согласен, – отвечал факир, пересиливая себя, – но когда наступит час, вспомни свою клятву.

Вера преобразила падиала. Это был уже не тот человек. Как все слабые и суеверные люди, он не размышлял о безысходности своего положения, а ждал чуда, которое спасет их.

Он глубоко верил в такое чудо, и этого было достаточно, чтобы к нему вернулось мужество, на которое факир, привыкший к его трусости, не считал его способным.

Он хотел ответить своему товарищу, что тот может рассчитывать на его слово, как вдруг остановился в самом начале фразы и так громко вскрикнул от удивления, что факир вздрогнул.

– Что с тобой еще? – спросил он.

– Смотри! Смотри! – воскликнул падиал с невыразимой радостью.

– Куда? – спросил факир, который успел уже потушить спичку и не зажигал новой из экономии.

– Туда! Туда! В воду!

Факир взглянул на указанное ему место и не мог удержаться от крика удивления. На глубине двадцати метров под водой на ровном месте виднелся, окруженный лучами, светлый круг.

– Видишь, факир! Видишь! – кричал падиал вне себя от восторга. – Не сами ли боги посылают нам этот знак, чтобы показать нам, что они слышали и одобряют наше решение?

– Увы! Еще одна фантазия, мой бедный Хамед! – отвечал факир, сразу понявший причину этого явления. – Наоборот, это уничтожает последнюю надежду, которая нам оставалась, ибо указывает на то, что длинная галерея, в которой мы находимся, устроена для проветривания, как я и предполагал. Солнце, проходя в эту минуту прямо над колодцем, освещает его дно, видимое нам. Смотри! Вот круг меняет уже свою форму по мере того, как светило продолжает свой путь… Этот круг появится завтра и даст возможность – жалкое утешение! – точно определять дни, оставшиеся нам для жизни…

Был действительно полдень, и, как сказал факир, светлый круг постепенно изменял свою форму. Затем он исчез, и они снова остались среди безмолвной и зловещей темноты…

ГЛАВА III

Предсмертная тоска. – Никакой надежды на помощь. – Галлюцинации. – Тяжелые сны. – План факира. – Две минуты под водой. – Бегство. – Замурованный в камень. – Браматма. – Спасение. – Поручение.



Остаток дня прошел, не внеся никаких изменений в положение пленников. Кроме того, что им становилось все яснее, что никакая помощь не придет извне, на них давила еще и зловещая тишина, царившая кругом.

Человек благодаря своим органам чувств живет в постоянном единстве с окружающим его миром. В обычное время он не отдает себе отчета, что это единство составляет значительную часть его существования, его индивидуальной жизни и что, лишившись контакта с внешним миром, он будет испытывать необыкновенные страдания от окружающей пустоты.

Шум, доносящийся снаружи, и вид неба, состояние атмосферы и проплывающие облака, щебет птиц и блики солнечного света в ветвях деревьев, начало дня и его убыль, хождение взад и вперед ему подобных, множество предметов, окружающих его дома, по которым время от времени рассеянно скользит его взгляд, и тысяча вещей снаружи дома, которые невозможно и перечислить, – все это вызывает в человеке поток бессознательных мыслей, безотчетных идей.

Эти мысли лишь слегка касаются сознания и не мешают ни серьезным размышлениям, ни обычным занятиям. Но они не могут быть изъяты совсем, чтобы не нарушить при этом деятельность мозга, ибо сознание находит в них нечто подобное гимнастике для своих внешних органов чувств. Оно может без труда и без усталости заниматься ими, подобно живой машине, которая делает перерыв только для сна и останавливается только со смертью… и даже во время сна она приостанавливает работу только частично, ибо мозг продолжает в сновидениях свои взаимоотношения с окружающими вещами. Поговорка, что сон подобен смерти, неверна, поскольку мозг не перестает функционировать и лишь заменяет внешние впечатления, которые он не получает больше от органов чувств, воспоминаниями, предоставленными памятью.

Кромешная тьма и абсолютная тишина окружали Дислад-Хамеда и Утсару. Не было ничего, что могло бы отвлечь их зрение и слух и, следовательно, способствовать активности их мозга. Отсутствие внешних впечатлений заставляло их черпать эти впечатления в резервах собственной памяти, чтобы дать необходимую пищу постоянному движению мыслей, которые, как мы выяснили, останавливаются только вместе с концом жизни.

Благодаря этому естественному явлению, которое испытывают все попавшие в заточение, ум человека замыкается на себе самом и живет своим собственным содержанием, без того, чтобы органы чувств освежили его впечатления. И как результат этого, особенно в полной темноте и тишине, он не замедлит впасть в своего рода сонливое состояние, которое приведет его прямо к галлюцинациям.

Именно это произошло с факиром и падиалом. Мало-помалу их ум возбуждался, и скоро им стало казаться, что они слышат странный шум и жужжание и видят перед собой фантастические призраки. Им чудилось, что к лицу и к телу прикасаются холодные, костлявые руки скелетов. Узники пробовали кричать, но голос, парализованный страхом, не слушался, а язык прилипал к гортани. Покрытые холодным потом, испытывающие муки голода, которые все сильнее терзали их, несчастные впали в полузабытье, перешедшее, к счастью, в глубокий сон.

Утсара проснулся первым. Он не мог сообразить, сколько он спал, но сон явно подкрепил силы. Ровное и спокойное дыхание товарища указывало на то, что он еще спит, а потому, оставив его в этом счастливом состоянии, факир принялся в сотый раз обдумывать способ выбраться из этой страшной тюрьмы.

Он вернулся к этому занятию без особого энтузиазма, ибо ему казалось, что исчерпаны все разумные варианты. Не могло быть сомнения, что на помощь извне нечего рассчитывать, и в сотый раз Утсара приходил к сознанию своей полной беспомощности. Число скелетов, скопившихся наверху, говорило яснее ясного, что подземелье не возвращает своих жертв.

Вдруг в голове его, более спокойной и ясной, чем накануне, возникла мысль, которую он сперва отбросил как неприемлемую. Затем, как это всегда бывает, когда долго ломаешь голову над одним и тем же вопросом, эта мысль мало-помалу стала казаться не столь глупой, а шансы на успех более реальными. И результатом этого размышления у факира явилось желание попытаться исполнить задуманный план. Пусть с опасностью для жизни, но лучше умереть, пробуя спастись, чем ждать, сложа руки, неизбежной смерти.

Придя к такому решению, факир начал будить Дислад-Хамеда, чтобы рассказать ему о задуманном. Он не знал, как отнесется падиал к его плану, и сможет ли он последовать за ним. Он уже протянул руку, чтобы расшевелить спящего, и вдруг остановился…

Бедный падиал видел какой-то сон и громко говорил во сне… Снилось ему, что он на башне исполняет обязанности ночного сторожа, что только что он пробил последний час ночи и объявил о появлении первых проблесков рассвета, – и Утсара услышал, что падиал шепчет чудесное воззвание к солнцу, молитву из Ригведы, которую индийцы читают утром при восходе солнца, совершая свои омовения…

Ночь, порожденье дня и мать рассвета,Буди царевича в пурпурной колыбели.И пусть природа вся, прося его лучей горячих,В молитве радостно воскликнет: Бог наш, Солнце!Ты каждый день даешь нам на землеИ лотоса тончайший аромат, и вкус плода.В твоих лучах и камень обретает душу,И взор твой движет временами года…Ушедшие века! Да возродит вас Шива,Дыханьем вечности в эфире освятив.Скажите, сколько раз ничтожное людское племяБессмертного светила получало поцелуи?Вставайте, смертные!.. Ведь вечный дух,Несущий свет из глубины Вселенной,Вот-вот появится пред нашими глазамиИ землю влажную лучами напоит.

При первых же словах, произнесенных падиалом, факир вспомнил, что первый раз в своей жизни здесь, в Колодце молчания, забыл он прочитать молитву, которую каждый индиец должен повторять ежедневно при восходе и заходе солнца.

Поэтому он принял сон товарища за предупреждение богов и, простершись ниц, прочел громким голосом священный гимн, первую половину которого произнес во сне Дислад-Хамед. Потом, спустившись по ступенькам лестницы к самой воде, он совершил ритуальное омовение и прочитал традиционный речитатив, заканчивающий утреннюю церемонию:

Божественный источник, Дух Великий,Сваямбхува, вышедший из яйца золотого,Плывущий над бездной хаоса,Дающий всему земному рост и силы,Приди взглянуть на совершенство дел своихПрими, божественный источник жизни.Молитвы, гимны и обеты смертных,На каменных, священных алтарях.

Укрепив себя молитвой, факир почувствовал прилив новой энергии и уверенности. Он поверил, что не пройдет и дня, как они выберутся на волю. Он поднялся к своему товарищу, еще спавшему, разбудил его и сказал:

– Падиал, во время твоего сна Вишну послал мне мысль и внушил план, от которого зависит наше спасение.

– Кто это говорит со мной? Где я? – спросил ночной сторож, унесенный сновидениями далеко от печальной действительности.

– Это я, Утсара, твой друг… Приди в себя, – отвечал факир.

– О! Зачем ты нарушил мой сон? Я был в своей хижине, в кругу семьи, приносил богам дары, совершал омовения и читал священные молитвы.

– Падиал, теперь не время спать, надо действовать, если ты хочешь увидеть свою семью наяву.

– Но ты сам знаешь, что нет никакой надежды выйти отсюда, мы столько раз пытались… А спать так приятно. Сон – это забвение…

– В том положении, в котором мы находимся, не имея пищи, чтобы подкрепить силы, сон – это смерть! А я не хочу здесь умирать.

– Что же ты хочешь?

– Я уже говорил, что получил внушение свыше. Слушай меня и не перебивай! Время не терпит, и если мы пропустим благоприятную минуту, нам придется ждать завтрашнего дня для исполнения моего плана. А кто знает, хватит ли у нас сил на это…

– Говори, я молчу.

– Ты заметил вчера светлый круг, когда солнце проходило над колодцем. Нет сомнения, что существует проход между водоемом перед лестницей, на которой мы стоим, и колодцем за стенами дворца. Так вот, когда сегодня снова появится этот круг, мы должны воспользоваться теми несколькими минутами, пока свет виден на дне колодца и указывает направление прохода, соединяющего два резервуара. Нырнув в воду, мы доберемся до светлого круга. А попав туда, нам ничего не будет стоить добраться до края колодца по внутренним выступам стен и выйти на свободу… Что ты скажешь о таком внушении? Не само ли небо послало мне его?.. Ты не отвечаешь!

– Увы, мой бедный Утсара! Очень вероятно, что твой план удастся, но…

– Ты не умеешь плавать? – прервал его факир.

– Плавать я умею, – грустно отвечал Дислад-Хамед, – но я никогда не нырял и не в силах буду следовать за тобой.

– Хорошо, – отвечал факир, – я попробую один. А результатом воспользуемся мы оба. Тебе даже легче будет, чем мне…

– Как! Ты хочешь меня покинуть и еще смеешься над моей жалкой участью…

– Клянусь Шивой, падиал! Ты еще не совсем, проснулся… Ребенок понял бы, что я говорю. Неужели тебе неизвестно, что я знаю все тайные ходы во дворце Омра? Никто и не заметит, я вернусь к тебе ночью через верхний люк, как я это сделал два дня тому назад.

– Прости меня, – сказал падиал, уже начавший дрожать всем телом при мысли, что останется один в этом мрачном подземелье, – но я так ослаб от голода, что не понял тебя.

– Знай, падиал, что Утсара не принадлежит к тем, кто бросает своих товарищей в несчастье. Хотя ты и виноват во всем, что произошло, но, клянусь тебе тенями предков, ты будешь спасен. Об одном только я прошу тебя – помоги мне отомстить злодею Кишнае.

– О! В этом охотно поклянусь тебе, – отвечал падиал таким искренним тоном, что исключало сомнения в его преданности.

– Хорошо, Дислад!.. Теперь позволь мне приготовиться… Когда появится световой круг, нельзя терять ни минуты.

Когда факир готовился к похищению ночного сторожа у тхагов, он снял всю одежду, и на нем оставалась только полоса легкой ткани, обернутой вокруг бедер.

Он снял ее и передал товарищу, чтобы ничто не мешало ему, когда он будет плыть вдоль узкой трубы, соединяющей два резервуара. Какой-нибудь самый незначительный выступ мог зацепить за полотно и помешать движению.

Сделав это, он набрал рукой воды и принялся растирать ею все суставы ног и рук, чтобы их не свело в самый критический момент его отважного плавания.

– Как жаль, что вчера я из-за тебя потерял свой кинжал, – сказал он падиалу, продолжая разминать суставы, – я выйду отсюда совсем беззащитный.

– Я нашел его, – отвечал сторож, – но не говорил тебе об этом, опасаясь, что ты снова попытаешься убить себя… Вот он!

– Благодарю… Он пригодится.

Затем он заплел длинные волосы, падавшие ему на плечи, и укрепил их узлом на макушке.

– Вот я и готов, – сказал он, – остается подождать… Главное – не пропустить нужной минуты и успеть воспользоваться этим кратким промежутком времени, когда проход будет освещен. Никогда еще время не было столь драгоценно для меня.

Стоя на последней ступеньке, вглядываясь в черную воду перед собой, факир и падиал с лихорадочным волнением ждали появления светлого круга, который должен был принести им или освобождение, или смерть.

…Они с нетерпением ждали какого бы то ни было конца. Они боялись, что не успеют обменяться впечатлениями до появления солнечного луча, так торопились они, но минуты казались им вечностью.

Готовясь прыгнуть в воду при первом появлении света, Утсара сказал своему товарищу:

– Как только я скроюсь, подымись по лестнице до того места, где лежат кости, и жди меня там. Если кругом дворца все пусто и если есть возможность проникнуть в него днем, я сейчас же приду освободить тебя.

– А если ты не придешь? – спросил падиал, вздрагивая.

– Неужели ты считаешь меня способным забыть свое обещание?

– Нет, но мне пришла в голову мысль…

– Какая?.. Ты колеблешься?.. Не бойся, я готов на все.

– Не может ли случиться, – продолжал нерешительно падиал, – что труба между этим водоемом и колодцем окажется настолько узкой, что ты, попав туда, не сможешь двинуться ни вперед, ни назад… В таком случае…

– Я погибну, захлебнувшись! Ты это хотел сказать?

– Да, я думал именно об этом.

– Так что ж, мой бедный Дислад-Хамед, я тоже думал об этом, но ни ты, ни я ничем здесь помочь не можем, а потому лучше не думать о худшем… Я проплыву или погибну… Если ты не увидишь меня через несколько часов, то напрасно будешь смотреть завтра в эту точку. Свет не покажется на дне водоема, если тело мое закроет собой трубу.

При этих словах, произнесенных факиром с беззаботным видом, сторож Биджапура почувствовал, как снова его охватывает прежний ужас…

И какая, действительно, ужасная смерть ждала его, – медленная, беспощадная и в таком месте, которое его воображение уже населяло призраками и фантастическими существами!

– Я присоединюсь к тебе под водой, – прошептал он факиру, – лучше покончить с жизнью таким способом, чем умереть от голода.

Снова воцарилась тишина под мрачными и сырыми сводами подземелья. Только время от времени у ступенек лестницы слышался звук, как бы от падающего в жидкую грязь камня. Шум этот производили все те же исполинские жабы, которые, привыкнув к виду двух неподвижно стоящих людей, решились выйти из воды и ползали теперь по грязным ступенькам лестницы.

Так прошел целый час, но свет не показывался. Пленники, не имевшие при себе никакого указателя времени, вообразили уже, что во время сна пропустили нужный момент, и с ужасом начинали думать, что попытку факира придется отложить до завтра.

Но вдруг в глубине воды показалось едва заметное беловатое пятнышко, отблеск солнечного света, еще косо падающего в колодец. Крик вырвался из груди пленников, и в него они вложили всю силу своей души. Факир не ждал ни секунды. Схватив в зубы кинжал, он сложил руки и отважно бросился в липкую и грязную воду, сказав на прощанье только два слова Дислад-Хамеду:

– Жди и надейся!

В течение одной минуты падиал мог следить только за движениями тела, происходившими под водой. Светлый круг увеличивался в размерах и становился вместе с тем ярче, и Дислад в продолжение нескольких секунд видел, как к этому кругу приближается черная фигура.

Вот она остановилась, как бы исследуя место. Вот снова двинулась дальше, затем вытянулась, а вместе с тем стало уменьшаться и светлое пространство. Затем все исчезло – факир заплыл в проход.

Дислад-Хамед упал на колени и вознес молитвы за своего товарища, обращаясь к добрым духам, которые покровительствуют людям во всех делах их жизни. Но не успел он произнести и нескольких слов молитвы, как с криком радости вскочил на ноги и принялся плясать как безумный, рискуя потерять равновесие на скользкой лестнице и упасть в воду…

Все страхи его сразу исчезли. Не прошло и минуты – наибольший промежуток времени, в течение которого самый здоровый человек может находиться под водой, – как светлый круг вновь появился перед глазами ночного сторожа… Сомнений нет! Факир успел доплыть до колодца и сделал это с большой легкостью, насколько мог судить падиал… Теперь он должен спокойно ждать прихода своего друга. Освобождение становилось вопросом минут, часов, – смотря по тому, как быстро факир проникнет в замок…

Когда прошли первые минуты радости, падиал поднялся по ступенькам подземной лестницы, вошел в подвал, куда Кишная приказал его запереть, и принялся ждать, готовый ответить на первый же зов своего товарища.

Утсара провел часть своей жизни вблизи океана и был превосходным пловцом и ныряльщиком. Тем не менее он мог бы потерпеть неудачу, встреться хотя бы малейшее препятствие в подводном проходе к колодцу.

Этот проход был расположен на глубине тридцати метров от поверхности воды. Самый искусный ловец жемчуга может нырнуть на глубину не более шестнадцати-восемнадцати метров, а потому Утсара мог только со сверхчеловеческими усилиями, цепляясь за камни стены, добраться до этого прохода… В ту минуту, когда у него не хватало уже дыхания и сдавленная грудь, несмотря на все усилия, требовала нового запаса воздуха, чувство отвращения едва не заставило его открыть рот, и он с трудом подавил это судорожное движение…

Он увидел вокруг себя множество огромных и отвратительных водяных саламандр. Дрожа всем телом и понимая, что малейшая капля воды, попавшая в бронхи, может вызвать обморок и погубить его, он собрал последние силы и благополучно преодолел оставшиеся метры. Отверстие колодца было настолько широко, что в него сразу могли пройти четыре, пять человек. Только благодаря такому устройству лучи солнца, падая перпендикулярно на дно колодца, отражались во втором водоеме.

Этот проход, как мы уже сказали, был устроен, чтобы дать выход зловонным газам, продуктам разложения трупов, брошенных в подземелье – иначе они заразили бы весь замок. Никто, конечно, не думал, что при такой глубине, на которой находилась труба, возможно бегство из подземелья. Как только Утсара очутился в колодце, он тотчас же с помощью рук и ног вскарабкался по стене и оказался на поверхности.

Вздохнув наконец полной грудью, он едва не потерял сознания и вынужден был ухватиться за один из каменных выступов, которые устраиваются каменщиками в колодцах, чтобы в случае ремонта облегчить себе спуск в колодец. После непродолжительного отдыха он начал карабкаться вверх и, достигнув края колодца, внимательно прислушался, прежде чем высунуть наружу голову. Он хотел убедиться сначала, не рискует ли он жизнью, покидая колодец.

Жгучие лучи солнца нещадно палили равнину у подножия дворца Омра, и земля пылала таким зноем, при котором даже туземец не выйдет на улицу без настоятельной необходимости.

Было около полудня – час, когда лучи солнца, достигнувшего зенита, падали в колодец, производя то странное явление, которое и подсказало Утсаре путь к спасению.

Жар в это время в Индии становится удручающим, и все кругом бездействуют. Люди и животные отдыхают в тени густых тамариндов, под лиственными крышами шалашей, внутри домов и дворцов. Любая работа останавливается, всякая деятельность замирает. Легкие вдыхают раскаленный воздух, по жилам течет вялая, бледная кровь. Все ждут, чтобы ветер принес свежесть и жизнь.

Видя, что кругом все безмолвно, Утсара решился покинуть свое убежище и, как змея, пополз в соседнюю рощу молодых пальм, увитых лианами, куда не проникало жгучее солнце.

Он оставался там до тех пор, пока не убедился, что его никто не видел. Дворец Адил-Шаха находился в нескольких шагах от него и был обращен к нему наименее посещаемой стороной. Вокруг дворца шел ров, и в этой части его находился один из потайных ходов, известных только посвященным. Факир скользнул в высокую траву, скрывающую подступы ко входу, и исчез внутри… Он спешил освободить падиала и затем бежать в Джахара-Богх, чтобы успокоить браматму относительно своего исчезновения.

Мертвое молчание царило в этой части дворца, куда редко кто ходил и где находились потайные тюрьмы, подвалы и «каменные мешки», предназначенные для сотен жертв, которых преследовал раджа. Зал, куда выходил Колодец молчания, был также недалеко. Утсара поспешил туда, задерживая дыхание, и осторожно ступая босыми ногами по каменным ступеням.

Факир не знал, что произошло, но инстинктивно чувствовал, что для него было бы опасно встретить кого-нибудь из своих коллег, служащих тайному трибуналу. Он не знал, входит ли в намерения его начальника, браматмы, чтобы факиры замка Омра знали настоящее имя того, кого они принимают за председателя верховного Совета и кто был на самом деле начальником душителей, злодеем Кишнаей.

Факиры бросили падиала в Колодец молчания по приказу тхага. Ясно, что пойманный ими в тот момент, когда он будет освобождать Дислад-Хамеда, Утсара для объяснения своего поступка вынужден будет открыть им тайну Кишнаи. Но, может быть, это пока не согласуется с планами браматмы? Надо быть осторожным.

Утсара без всяких препятствий дошел до зала, где находился люк подземелья, и считал уже, что дело в шляпе. Но, наклонившись, чтобы приподнять плиту, он, к ужасу своему, увидел, что она крепко зацементирована в каменный пол.

Невыразимое волнение сжало ему сердце… Что делать теперь, чтобы спасти падиала?.. Снять плиту, оббив цемент зубилом, невозможно. На это, во-первых, потребовалось бы несколько часов, а затем при стуке молотка о зубило звук бесчисленным эхом разнесся бы по всем направлениям огромного здания, и тогда бы Утсара попал в руки тайного трибунала, не доведя работу до конца…

А несчастный падиал, конечно, уже ждал там, дрожа от радости и полный доверия к слову факира.

– Что делать? Что делать? – шептал Утсара, уверенный, что другого хода в Колодец молчания нет. И он стоял неподвижно, не в состоянии привести свои мысли в порядок… Наконец он вспомнил, что должен был идти к браматме.

– Один только браматма, – сказал он, – сможет решить эту задачу… он должен ее решить. Я не изменю своей клятве! Скорее я вернусь к падиалу, чтобы умереть с ним или чтобы спасти его тем же путем, каким сам вышел…

И он сделал бы это, ибо индиец согласится скорее умереть какой угодно смертью, чем нарушить клятву. Нет ни одного народа, который меньше бы ценил простое обещание и который был в такой же мере рабом своей клятвы.

В ту минуту, когда он уже собирался идти в Джаха-ра-Богх, где рассчитывал найти верховного вождя общества «Духов вод», на лестнице, ведущей в зал, где он находился, послышался какой-то шум… Чтобы не быть застигнутым врасплох, он поспешил к потайной двери прохода внутри стены, соединявшего две части замка. Проход, как было ему известно, вел к террасе седьмого этажа.

Машинально стал он подниматься по ступенькам, с единственной целью добраться до такого места, где он был бы в безопасности и мог бы дождаться ночи. Он пришел к выводу, что днем ему трудно будет пробраться во дворец браматмы, не обратив на себя внимания… Но в ту минуту, когда факир хотел войти в комнату, предшествующую террасе, он остановился и едва не вскрикнул… Там был браматма… Он, казалось, спал, опираясь локтем о стол и поддерживая рукой голову. Восклицание факира вывело его из задумчивости. Он обернулся и увидел своего верного слугу.

– Ты здесь, Утсара? – сказал он с удивлением. – Где ты был? Что ты делал целые сутки?

– Господин, – отвечал факир, – где я был? В Колодце молчания. Что я делал? Я вышел оттуда.

– В Колодце молчания?! – воскликнул браматма. – Ты вышел из Колодца молчания?

– Да, господин! Узнав из разговоров факиров великого Совета, что Кишная приказал запереть падиала, я решил похитить его, чтобы он под пытками не выдал наших тайн. Но едва я попал в Колодец молчания, как пришли факиры, чтобы вести падиала на допрос к Кишнае. Увидя подвал открытым, они подумали, что кто-то приходил на помощь падиалу и тот убежал. Позвав его два или три раза и не получив ответа, – я лежал в самом темном углу подвала, – они положили плиты на место, убежденные в том, что, по их словам, «птица улетела». Так как на помощь извне надежда была мала, мы с падиалом думали, что уже погибли. Но мы искали выход и нашли.

– Другой проход, который ведет туда? – перебил его браматма.

– Нет, – отвечал факир, – мы нашли лестницу, которая идет чуть ли не в самые недра земли.

– Я знаю ее, она ведет к водоему, сообщающемуся с колодцем у рвов северной части дворца.

– Да, господин! Через этот колодец я и вышел.

– Быть не может! – воскликнул Арджуна.

– Клянусь, господин!

– Но как ты это сделал?

– Ведь колодец этот вытяжной и он сообщается с внутренним водоемом. Ну, я нырнул в водоем и, проплыв через соединяющую трубу, вынырнул на свежий воздух в колодце.

– Удивительно! – воскликнул браматма. – Не думаю, чтобы кто-нибудь другой, кроме тебя, исполнил такой сверхчеловеческий подвиг. Я знаю глубину водоема и колодца… Но ты здоров и невредим, а это главное.

– Верно, господин, но падиал не мог следовать за мной.

– Тем лучше! Случай избавляет нас от жалкого человека, и мы должны радоваться этому. Это предатель, всегда готовый предложить свои услуги тому, кто ему больше даст – англичанам, душителям или нам, и я не верю в его искренность, хотя в последнюю минуту он перешел на нашу сторону. Он неминуемо должен был получить наказание за свои измены.

– Господин, я обещал спасти его.

– Так что ж! Не можешь же ты пойти за ним, взвалить его себе на спину и пронести тем же путем, которым ты пришел. Когда невозможно сдержать данное слово, оно ни к чему не обязывает ни перед богами, ни перед людьми.

– А между тем, господин, я вернусь к нему через колодец.

– Ты не сделаешь этого безумства, вы погибнете там оба.

– Я должен сделать это.

– Я запрещаю тебе… ты мне нужен сегодня.

– Господин, – отвечал факир, – я дал страшную клятву.

– Почему ты не сказал этого сразу? – воскликнул Арджуна, быстро вскакивая с места. – Следуй за мной… Через пять минут я верну тебе падиала.

– Неужели?

– Да! Так же легко, как и сам я вышел оттуда всего два часа тому назад, со всеми членами нового верховного Совета, который я созвал третьего дня.

– Что ты говоришь, господин!

– Истинную правду!.. Сегодня ночью Джахара-Богх окружил батальон англичан под предводительством Кишнаи, и всех нас взяли в плен. О! Он хороший игрок, этот Кишная, он ловко перехитрил нас! Он бросил нас в Колодец молчания и приказал заделать цементом плиту подвала. Но он сделал маленький промах. Он не знал, что в колодце есть три тайных прохода, как в подвале, так и на лестнице, а потому через пять минут мы уже были свободны. Теперь мы готовы отплатить ему тем же… Иди за мной, мы освободим Дислад-Хамеда, но если впредь он будет вести себя так же, – ему не остаться в живых! Мы пришли… Нажми рукой эту каменную резьбу.

– Что это? – воскликнул Утсара. – Стена подается.

– Она устроена на стержне… Зови своего друга.

– Дислад-Хамед! Дислад-Хамед! – крикнул факир.

– Это ты, Утсара? – отвечал голос изнутри.

– Да, я пришел с браматмой освободить тебя. Иди сюда на мой голос, мы пришли совсем с другой стороны, а не с той, откуда ты ждал.

– Вот ты и спасен, – сказал он, – я сдержал свою клятву. Постарайся не забыть своей, ибо при малейшей измене…

– Я поклялся никому не служить, кроме тебя, Утсара, если ты спасешь мне жизнь. Ты можешь рассчитывать на мою верность. Я твой до самой смерти и разделю с тобой труды и опасности. Мой сын уже вырос и может заменить меня, а я буду служить тебе.

– И ты не будешь в этом раскаиваться! – с важностью отвечал ему факир.

Ему льстило, что он может распоряжаться и его будут звать господином. В этот день честный Утсара, привыкший только повиноваться, узнал, что такое гордость.

Такие отношения не редкость в Индии, когда один индиец спасает жизнь другому. Последний в порыве благодарности клянется быть преданным своему спасителю и служить ему до конца своих дней. Он делается членом семьи господина, которому отдает себя, а тот взамен его услуг обязан заботиться о нем, кормить, одевать.

Если слуга женится, его жена живет также в доме патрона. Это нечто вроде добровольного рабства, которое не признается законом, но освящено обычаями.

Утсара был в восторге, что у него есть человек, которому он покровительствовал, несмотря на то, что это был такой трус, как Дислад-Хамед.

Видя, что честолюбивые планы его потерпели неудачу, падиал не прочь был обеспечить себя пищей и кровом на остаток дней своих. Условие, заключенное им, давало ему возможность пребывать во дворце Джахара-Богх, а он знал, что людям, служащим у браматмы, жилось хорошо во всех отношениях.

– Ты знаешь, что я отправил нашего друга Анандраена в Пондишери, – сказал браматма факиру, когда все трое вернулись на террасу, – а затем вернул его сюда в Биджапур. Теперь ты со своим помощником отправишься туда и передашь поручение чиновнику, который управляет французской территорией во время отсутствия Сердара. На обратном пути вы будете, по всей вероятности, проводниками полка морской пехоты… Постарайтесь устроить все попроворней, чтобы вернуться сюда дней через десять, не позже. Для обратного пути, как тебе самому понятно, ты выберешь самую пустынную дорогу. Когда вы будете у леса Повюар, в шести милях отсюда, ты скроешь там эту маленькую армию, а затем пошлешь падиала предупредить меня. Я приму необходимые меры, и в следующую ночь мы без боя захватим сэра Джона Лоренса со всем его штабом и свитой. Я не скрываю от тебя своих планов, чтобы ты понял всю серьезность поручения и не терял время в дороге. Я знаю, Утсара, что могу рассчитывать на твою верность, но если падиал вздумает изменить нам, то самой ужасной смерти будет мало, чтобы наказать его за это преступление.

– Не бойся, господин, мы теперь можем поверить ему. Ты знаешь, что ни один индиец не нарушает «страшной клятвы». Дислад-Хамед два раза произнес ее, а он не захочет подвергать себя двойному наказанию и в этой жизни, и в будущей.

Падиал, как и следовало ожидать, рассыпался в заверениях преданности. На него действительно можно было положиться, ибо суеверный, как все люди его племени, он не способен был пренебречь ужасными наказаниями, ждущими клятвопреступника.

Желая успеха их походу, браматма разрешил взять Тамби, великолепного слона из Джахара-Богха, и затем отпустил их.

Факир и падиал пошли в самую отдаленную часть дворца, выходившую к необитаемым развалинам древнего Биджапура, и, выйдя оттуда незамеченными, направились к дворцу браматмы.

Пусть их пролегал мимо хижины падиала. Он зашел туда, чтобы передать обязанности сыну, так как должность ночного сторожа считается в здешних городах наследственной.

Спустя несколько минут оба входили в пустой дворец верховного вождя общества «Духов вод». Когда падиал затем привел свою жену, Утсара доверил ей от имени Арджуны надзор за дворцом Джахара-Богх до тех пор, пока обстоятельства не позволят верховному вождю вернуться обратно.

Странное дело, самое роскошное жилище может считаться в безопасности от воров до тех пор, пока находится под защитой женщины. Это подтверждают старые традиции Востока. Если вы должны отлучиться куда-нибудь, вам достаточно оставить в своем доме женщину с ребенком, чтобы бродяги не тронули его, даже если он открыт. Таковы нравы Декана.

После довольно плотного обеда, в котором пленники нуждались после их продолжительной голодовки, Утсара и Дислад-Хамед отправились в корраль[77] слона Тамби.

С удивлением они нашли там погонщика, не бросившего своего слона. В ту ночь, когда англичане арестовывали не только браматму и членов Совета семи, но и всех слуг, они оставили в покое корнака Синьясами, опасаясь беспокойного поведения слона. Пять минут спустя на спине Тамби поместили хоуду, а затем его подвели к амбарам и кладовым дворца, где нагрузили всякой провизией, чтобы путникам не приходилось останавливаться в дороге.

Они двинулись в путь с наступлением ночи, потому что браматма приказал им ждать захода солнца, чтобы не привлекать к себе внимания. Но, несмотря на эту предосторожность, их заметили. Когда они выехали из Биджапура и направились по старой брахманской дороге, третья часть которой тянется вдоль тенистых берегов Кришны, из развалин вышел скороход-туземец из касты бохисов и бросился вслед за ними ровным и легким шагом. Люди этой касты могут выдерживать месяцами высокую скорость, соревнуясь даже с сильными лошадьми. Недаром бохисов считают самыми знаменитыми скороходами в мире.

ГЛАВА IV

Оправданное подозрение. – Шпион. – Остановка под деревьями. – Дневной отдых. – Магический куст. – Парализованный страхом. – Призрак. – Кража.



Что же случилось? Кто мог отправить бохиса по следам послов?

Несмотря на все старания Сердара скрыть свой приезд в Индию, повсюду разнесся слух, что он инкогнито высадился на берег и снова сделался душою восстания. Кто мог распространить этот слух? Фредерика Де-Монмо-рена видели только двое-трое из его близких друзей, которые позволили скорее бы четвертовать себя, чем кому-либо открыть тайну.

Самые тщательные поиски не могли указапь источник этих слухов. Носилось нечто в самом воздухе, к чему подходила народная поговорка о том, что «камни говорят и стены имеют уши». Это было своего рода коллективное предчувствие, интуиция народа, почти всегда безошибочно предсказывающая события еще до их совершения.

Возможно, в этом случае сами индийцы, неразрывно связавшие мысль о восстании с именем любимого героя, говорили себе, что борьба немыслима без Сердара…

Как бы там ни было, но слух этот упорно носился везде, и Кишная заявил своим соратникам, что если они не предпримут необходимые меры, то в одно прекрасное утро проснутся среди пожара, который пожрет их первыми. Начальник тхагов сообщил также о своих подозрениях сэру Лоренсу, который согласился с ним, что такими слухами не следует пренебрегать, и предоставил ему, со своей стороны, полную свободу действий.

Но как открыть убежище Сердара? Было известно почти достоверно, что в Нухурмуре его нет, потому что оттуда он не мог бы отправлять свои приказы.

Шпионы начальника душителей, постоянно находящихся в Велуре, не наблюдали никакого движения в горах, а они не могли бы не заметить частого появления гонцов или связных, что указывало бы на присутствие Сердара. Не было его также и в Пондишери, ибо во французском городе он не остался бы неузнанным даже и в течение суток. Не мог он скрываться и у раджей Юга, ибо резиденты, от которых ничего не ускользало, официально объявили бы об этом.

Даже сам губернатор Бомбея, которому было поручено осторожно навести справки – не нашел ли Сердар приюта у своего зятя полковника Кемпуэла, отвечал, что хорошо всем известные патриотические чувства полковника ставят его выше всяких подозрений, и он ручается за то, что тот никогда не приютит у себя бунтовщика.

И действительно, когда губернатор спросил прямо полковника, как он поступит, если когда-нибудь его зять попросит у него приюта, тот гордо отвечал ему:

– Как англичанин, я запретил бы ему вход в свой дом… Как офицер, я знаю свой долг и никому бы не перепоручил его арест.

Фредерик де-Монморен второй раз подвергал опасности британское владычество в Индии, а потому полковник Кемпуэл не мог дать другого ответа.

Проследив таким образом все места, где мог бы пребывать Сердар, Кишная пришел к весьма логичному заключению, что в том случае, если Сердар находился в Индии, он мог быть только в Биджапуре и скрывался или внутри дворца Омра, или в Джахара-Богхе.

Начальник душителей, несмотря на свою хитрость, не мог добыть от браматмы Арджуны точного плана внутреннего устройства обеих резиденций, и в древнем замке Адил-Шаха любой факир лучше его знал все потайные ходы. При таком положении дел ему ничего не оставалось, как поручить наблюдение за дворцами своим людям, которым он доверял значительно больше, чем факирам общества.

В самый день бегства Утсары Кишнае сообщили, что любимый факир браматмы вышел около полудня из колодца, куда он неизвестно зачем спрятался, а затем исчез среди кустов на дне рва, который окружает дворец, и следов его нигде не нашли.

При этом известии Кишная, который боялся, чтобы факир не помог бежать его пленникам, отправился немедленно в зал, где находился вход в Колодец молчания. Он пришел туда спустя несколько минут после того, как Утсара вышел оттуда. Успокоившись при виде нетронутой плиты, он, прежде чем уйти, оставил одного из своих слуг с приказанием немедленно сообщить ему, если произойдет что-нибудь особенное.

Факира, как видите, могли застать в самый момент освобождения падиала. Утсара находился еще в зале, когда шум шагов одного из шпионов Кишнаи привлек его внимание и заставил броситься в один из потайных ходов.

Здесь, в этой борьбе хитростей и уловок между двумя партиями, большую роль играл случай. Его никогда нельзя совершенно исключать, как одного из участников действий людей. Появись только на лестнице в тот момент один из соглядатаев Кишнаи, и дело приняло бы совсем другой оборот. Утсара был бы схвачен, а так как он непременно бы стал защищаться, то его убили бы на месте. Последствия же были бы таковы: падиал умер бы от голода в подземелье, и – в чем вы убедитесь в свое время – сэр Джон Лоренс, вице-король Индии, был бы спасен. В жизни нередко случается, что весьма незначительные события могут привести к самым неожиданным и необыкновенно важным результатам.

Спустя несколько минут после того, как Кишная вернулся к себе, ему доложили, что Утсара и падиал отправились в Джахара-Богх, остановившись по дороге на несколько минут в хижине падиала.

На этот раз начальник душителей отказался верить донесению, пока не убедился в этом собственными глазами… Каким образом падиал, всего два дня тому назад бежавший из Колодца молчания, – так думал он по крайней мере, судя по рассказу факиров, нашедших колодец открытым, – осмелился свободно ходить по улицам Биджапура? Это противоречило известной трусости Дислад-Хамеда и показалось Кишнае неправдоподобным.

Проверить подлинность донесения было нетрудно, стоило только спрятаться в развалинах около дворца. Начальник душителей так и сделал. Он самолично убедился, что с доверенным человеком браматмы собственной персоной ходит его пленник. Шпион, скрытый в роще, подслушал несколько слов из разговора и донес ему, что оба отправляются в Пондишери. Он видел даже, как Утсара бережно нес в руке белый конверт, не зная, куда его лучше спрятать, чтобы не смять, и положил его наконец на дно ящика в хоуде.

Нет сомнения! Сердар скрывается или в Джахара-Богхе, или во дворце Омра. Отсюда он ведет переписку со своими людьми на французской территории и отправляет, быть может, приказ прислать ему подкрепление…

А потому в данный момент важнее всего было завладеть письмом, которое гонцы везли на французскую территорию. В нем должно содержаться объяснение многих непонятных фактов.

На минуту Кишнае пришла в голову мысль арестовать послов, но слух об этом немедленно дошел бы до Сердара, если письмо отправлено им. Кишная же выиграет несравненно больше, сразу удостоверившись и в присутствии врага, и в его намерениях. Он решил поэтому предоставить послам возможность ехать своей дорогой и постараться похитить у них конверт в дороге. Он обратился к одному из самых ловких бохисов в городе, который согласился за хорошую плату исполнить для него это деликатное поручение.

Мы видели уже, как этот туземец бросился по следам маленького каравана, ехавшего вдоль реки Кришны, по старинной мощеной дороге, которая ведет из Биджапура в Мадрас, а в одном месте ответвляется к французскому городу Пондишери, или просто Понди, как его зовут туземцы.

Слон Тамби бежал хорошо, но и скороход не поддавался усталости. Караван шел всю ночь не останавливаясь, и до одиннадцати часов следующего дня ничего существенного не произошло. Но тут голод и жара заставили путников остановиться. Утсара выбрал для отдыха одно из самых тенистых мест леса, по которому они в тот момент проезжали, и было решено остаться там до четырех часов дня, когда удушливый зной несколько спадет.

Каждый день они должны были идти девятнадцать-двадцать часов, а отдыхать от четырех до пяти, включая еду и сон. При таком распорядке они должны были прибыть в Пондишери дней через семь.

Тамби освободили от хоуды, которую поставили под огромным баньяном, приютившим под своей кроной также туземцев. Слона пустили пастись в лесу на свободе, пока хозяева готовили национальное блюдо индийцев – «карри».

Однако Тамби не стал заниматься восстановлением своих сил, а, будучи чем-то озабочен, смотрел в глубину леса и время от времени наполнял воздух мелодичными звуками, напоминавшими отдаленно звуки тромбона в руках человека, взявшего его впервые.

– Что такое с Тамби? – удивился погонщик. – Я никогда еще не видел его в таком состоянии.

– Ба! – отвечал факир, – не стоит беспокоиться. Мы в самой середине леса, и ветер приносит ему запахи хищников. Вот он и тревожится. Это не должно мешать нашим занятиям.

Замечание показалось вполне благоразумным, и все трое вернулись к своим занятиям: один разводил огонь, другой готовил рис, третий с помощью гранитной каталки растирал на камнях смесь из кориандра, корней куркумы, или индийского шафрана, индийского перца и мякоти кокосового ореха, предназначенной для приправы.

Видя, что спутники не обращают внимания на крики, слон успокоился и ни о чем больше не заботился, кроме пищи.

Когда «карри» был готов и съеден с аппетитом, на который способны лишь люди, не евшие целые сутки, все трое растянулись на циновках, собираясь уснуть, но так, чтобы не терять из виду хоуду.

Корнак и Утсара быстро заснули, но падиал не мог этого сделать. Крики слона, его постоянные взгляды в глубину леса беспокоили его, и падиал невольно задумывался, не предвещает ли это близкой опасности, которой напрасно пренебрегли его спутники… Несмотря на это, сон мало-помалу начал овладевать им, поддержанный еще и сытым желудком. Он собирался уже поддаться искушению, когда ему показалось, что в двадцати шагах от хоуды вдруг появился куст, которого он раньше как будто не замечал. Это казалось ему не особенно важным, и он закрыл глаза, твердо решив заснуть. Над ухом его запищал комар. Он небрежно прогнал его рукой, и тогда ему захотелось еще раз взглянуть на куст… Было ли то влияние сна, только ему показалось, что куст передвинулся еще дальше.

«Клянусь Шивой! – подумал падиал, невольно вздрогнув, – вот странный лес, где кусты сами по себе двигаются с места на место. Буду спать… Это, верно, от усталости».

И на этот раз он закрыл глаза с твердым намерением не открывать их больше. Но он не учел непобедимого чувства страха, овладевшего им. Страх этот он никак не мог прогнать.

Медленно, точно стыдясь своего чувства, он приподнял веки, чтобы взглянуть только сквозь ресницы… Он едва не вскрикнул от изумления и испуга, увидя, что куст почти вплотную приблизился к хоуде. Бледный от ужаса, хотел он протянуть руку и разбудить своего товарища или, вернее, своего господина, Утсару. Но тут рослый человек, голый, как червяк, и черный, как туземец Малабарского побережья, выскочил из-за куста с громадным кинжалом в руке и, приложив палец к губам, сделал ему знак молчать, не то… он показал той же рукой на грудь, и падиал понял это как угрозу вонзить ему кинжал в сердце.

Бедняга сразу сообразил, что он погибнет прежде, чем его спутники проснутся, а так как от него требовали только молчания, то он опустил руку и лежал неподвижно е растерянным взглядом. Призрак был, по-видимому, доволен его повиновением и, не теряя ни минуты на дальнейшую жестикуляцию, склонился над хоудой, протянул руку, поспешно схватил находившийся там конверт и исчез за кустом, который с поразительной быстротой стал двигаться обратно и скоро затерялся в соседней роще. Только через полчаса, не видя больше ничего подозрительного, падиал пришел в себя… и заснул.

Сон его был непродолжительным. Ему снились фантастические видения, в которых перемешивались все события, прошедшие за последние несколько дней. Он проходил через разные испытания, подвергался странным приключениям и, наконец, проснулся, еле переводя дыхание и весь покрытый потом…

Товарищи еще спали, и он решил не говорить о том, что видел, чтобы избежать упреков и ответственности, значение которых он понимал. Утсара, узнав об ужасе, который буквально пригвоздил его к земле, наверное, возразил бы ему, что не было никакого риска разбудить их в тот момент, когда фантастический куст уже удалялся от хоуды. Факир мог бы броситься за похитителем и догнал бы его с помощью Тамби.

Промолчав о случившемся, он избегал всякого риска, а факир, не находя письма, никого не будет обвинять и подумает, что оно потерялось в дороге.

Между тем эта кража вызвала такие последствия, каких никто не мог ожидать. Как только Кишная получил это письмо, он немедленно приказал перевести его, так как оно было написано по-французски.

Отправитель не подписал его и ни одно из употребленных в нем выражений не указывало на автора. Рассчитывая на возможность потери этого послания, он всего лишь рекомендовал исполняющему обязанности губернатора Утсару, как человека, на которого можно положиться, и посылал его от лица браматмы. Одна последняя фраза могла показаться важной, ибо в ней говорилось следующее:

«Полковник, командующий полком морской пехоты, на нашей стороне. Вы можете быть с ним откровенны».

Кишная немедленно передал письмо сэру Лоренсу, который, не теряя времени, телеграфировал английскому послу в Париже, а тот, поняв всю важность дела, бросил все занятия, отправился к министру иностранных дел и передал ему телеграмму.

Провожая его, министр сказал ему:

– Сейчас девять часов, а заседание кабинета начинается в десять. Я доложу об этом деле. Даю слово, что в одиннадцать часов депеша уже будет послана в Индию.

Мы скоро увидим, какие последствия имело малодушие Дислад-Хамеда и как повлияло оно на ход всех дел и успех восстания.

Утсара проснулся, ничего не подозревая. Ему не пришло даже в голову заглянуть в хоуду и убедиться, что письмо на месте.

В четыре часа Тамби, вызванный свистком погонщика, был снова нагружен, и все трое продолжили путь со свежими силами.

Дней через шесть они без всяких приключений прибыли в столицу французских владений в Индии.

ГЛАВА V

Пондишери. – Бал. – Удивительная депеша. – Ловушка. – Шах и мат.



Мы не знаем ничего прелестнее очаровательного города Пондишери, который спокойно греется за тройным поясом морских волн на солнце Коромандельского берега. Его многоцветные дома, окруженные террасами и верандами, утопают в зелени прохладных садов. Улицы его широки и хорошо ухожены. Обширная площадь Правительства и Шаброльский бульвар, переходящий в набережную, усажены огромными тюльпанными деревьями, желтые цветы которых, осыпаясь, бьются в прибое Индийского океана. Оживленный и необыкновенно живописный базар примыкает к туземной части города, тянущейся зеленым поясом с вкраплением хижин индийцев с севера на юг. А фонтаны хрустальной воды, а многочисленные бульвары?..

Да, действительно, это поистине самый восхитительный город Востока. Все дома его воздушных построек выкрашены в нежные цвета, которые прекрасно сочетаются с вечно ясной лазурью неба. Своей архитектурой они напоминают дворцы. Невозможно смотреть на этот город и не залюбоваться им, жить в нем и не любить его, уезжать из него и не хотеть вернуться… Вернуться навсегда!

В этот день был бал у губернатора. Оркестр сипаев играл на веранде, устроенной в виде аллеи из пальм, лимонных и апельсинных деревьев и лиан, вьющихся вокруг колонн.

В танцевальном зале царило необыкновенное оживление. Господин Де-Марси, временно исполняющий обязанности губернатора, встречал всех посетителей с необыкновенной любезностью. Каждый из них, представившись ему, присоединялся по своему желанию к танцующим, играющим в карты или просто разговаривающим между собой.

Несмотря на любезность, с какой господин Де-Марси исполнял обязанности хозяина, брови его хмурились, а губы судорожно подергивались, что ясно указывало на то, как ему хотелось побыстрее отделаться от пытки, налагаемой этикетом.

Только когда последние из приглашенных откланялись ему, он сам смог воспользоваться той свободой, какую предоставлял своим гостям, то есть мог делать что ему было угодно.

Он привык окружать себя двумя-тремя близкими друзьями и беседовать с ними о местных делах, о слухах в городе, о новостях в Европе. В эти часы он становился блестящим собеседником и безупречно светским человеком, всегда умевшим поддержать разговор…

В этот вечер, однако, несмотря на все усилия перебороть себя, он рассеянно слушал своих собеседников и отвечал односложными словами, часто произносимыми некстати. Прокурор судебной палаты и военный комиссар скоро поняли, что он озабочен какими-то важными делами, а потому решили не пытаться отвлечь его от размышлений и ограничиться только своим присутствием у него.

Часы во дворце наконец пробили одиннадцать. Господин Де-Марси с видимой поспешностью встал и, простившись со своими друзьями, направился прямо к офицеру в форме полковника, который находился на веранде, неосвещенной и потому пустынной.

– Итак, мой милый Де-Лотрек, – сказал он, беря под руку офицера, – вы меня ждали?

– С нетерпением, господин губернатор, должен признаться, – отвечал тот.

Полковник Де-Лотрек, близкий друг семьи Де-Монморен, был человеком лет тридцати пяти, среднего роста, стройный, одетый в мундир, подходивший как нельзя лучше к его фигуре. Он был одновременно олицетворением человека и военного, и светского, – тип, часто встречающийся во французской армии.

Окончив в семнадцать лет Сен-Сирскую военную школу, он прошел постепенно все ступени карьеры благодаря своему мужеству во время войн в Крыму, где он служил в отряде морской пехоты, и в Сенегале. Он был известен среди моряков своей ненавистью к англичанам и не стеснялся говорить громко, что в тот день, когда Франция объявит войну своему смертельному врагу, ему больше нечего будет желать в этом мире. Вот почему он так радовался, слушая проекты Фредерика Де-Монморена, и говорил, что готов пожертвовать и своим положением, и карьерой, чтобы поддержать его дело.

Де-Монморен, занявший пост губернатора Французской Индии, назначил его командиром 4-го полка морской пехоты, и между ними было условлено, что по первому сигналу он перейдет на сторону восставших вместе со своим полком, который и составит ядро индийской армии.

Сигнал этот был передан Утсарой, который не беспокоился о потере письма и передал поручение на словах, тем более что знал пароль, установленный между Сердаром, Де-Марси и полковником Де-Лотреком. Никто не подозревал причины появления Утсары, а так как он передал приказ поторопить отправку войск, то эта отправка была назначена на тот же день после окончания бала, который, собственно, и затеян был с той единственной целью, чтобы отвлечь внимание колонии и в особенности английского консула. Выступление полка было назначено на два часа ночи.

Все было готово. Офицеры, приободренные губернатором и полковником, ничего не желали другого, как выступить в поход. Все они жертвовали своим положением в случае неудачи, но эти храбрецы хотели только одного – вернуть Индию Франции. Солдаты были в восторге, и ни один из них не отказался последовать за своими начальниками.

Все шло благополучно, когда в девять часов вечера, в момент открытия гостиных и начала бала, были получены три шифрованные депеши на имя губернатора, полковника Де-Лотрека и командира Бертье, офицера, прикомандированного к батальону сипаев.

Первая депеша разрешала, согласно прошению, бессрочный отпуск исполняющему обязанности губернатора и предписывала взять место на первом же пакетботе, отправляющемся во Францию, передав свои полномочия военному комиссару, а в случае его отсутствия – прокурору судебной палаты.

Вторая назначала полковника Де-Лотрека командиром 2-го полка морской пехоты в Кохинхине, где адмирал Риго Де-Женуйи только что взял Пехио[78], и приказывал ему оставить командование 4-м полком немедленно по получении депеши.

Третья назначала Бертье командиром 4-го полка с приказом довести это до сведения подчиненных и вступить в должность тотчас же по получении депеши.

Вторая часть этой депеши строжайше предписывала ему при малейшем сопротивлении со стороны губернатора и полковника Де-Лотрека арестовать их и немедленно отправить во Францию на авизо «Сюркуф», находящемся на рейде Пондишери, и в этом случае принять управление колонией и пользоваться властью губернатора.

Эти телеграммы сразили господина Де-Марси и полковника Де-Лотрека и привели в отчаяние все войско, ибо полковник Бертье, скрыв вторую часть депеши, которую он должен был показать только в случае сопротивления, немедленно сообщил им содержание первой части.