Гобби никогда не выходил из дома без идола, покровителя его царственного рода, и когда выпивал порцию тафии, что случалось пять-шесть раз в день, он не забывал пролить несколько капель к подножию кумира в виде жертвенного возлияния.

Из этого видно, что Гобби, как государь по наследственным и божественным правам, имел полное право продавать своих подданных за тафию и каски пожарных, потому что подданные были его собственностью, его имуществом и наследственным достоянием, и что в силу божественного закона ему дано право употреблять во вред ближнему и на свою потребу власть над подданными, не имеющими счастья быть избранниками Марамбы.

В сущности, Гобби был милостивым монархом, совсем не эгоистом, позволяя всем своим окружающим царедворцам, жрецам, воинам и сановникам вдосталь грабить то, что, пресытившись, он забыл или не удостоил сам захватить. Не совсем удобно было подходить к Гобби, когда он, бывало, выпьет через меру; королевы и прелестные принцессы тогда бежали от него, скрываясь в темных уголках леса, в ожидании, когда он снова облечется величественным спокойствием и священным достоинством, которые в Африке, как и в Европе, считаются неотъемлемыми принадлежностями особ королевской крови, чем они и отличаются от обыкновенных смертных.

Когда же августейший властелин протрезвился, тогда, не видя перед собою своих жен, он приходил в такую ярость, что, не щадя своих сил, начинал колотить царедворцев направо и налево, и это благодетельное упражнение содействовало мало-помалу успокоению его духа.

Он переносил свои границы по очереди от берегов Коанцы до истоков Куанго и силою заставлял прибрежные племена озера Куффуа платить ему дань. Он часто сражался с соседями, имея под властью тридцать тысяч воинов, и, конечно, ему недоставало только искусного историографа, чтобы получить право на уважение и почести потомства, которое во все времена спешило воздвигать жертвенники и монументы всем истребителям людей.

Около Гобби всегда стояли два дудо или колдуны-альбиносы, обязанные советоваться с небесными светилами и внутренностями людей, принесенных в жертву идолам, без чего великий властелин негров и шага не делал.

По указаниям путешественников, это племя выродков-альбиносов встречается довольно часто на берегах и внутри Конго. Все оказывают им особый почет, до такой степени, что они имеют право забирать даром на рынке и в хижинах все, в чем нуждаются.

Эти два дудо исполняли также обязанности докторов при короле Гобби.

Когда его величество прибыл на место, избранное им для заседания, ганги и дудо стали нашептывать некоторые обрядовые заклятия на земле, удостоенной чести поддерживать властелина из опасения, чтобы злые духи не проскользнули под траву с умыслом повредить ему; для изгнания их произносились волшебные наговоры. И этот обряд имел тем большее значение, что великий Гобби, не ведая употребления некоторых частей одежды, одевался так, что обнаруживал значительную часть своей священной особы, предоставляя ее беззащитной при нападениях неприятелей, которые умели превращаться в муравьев, скорпионов и жуков.

Тщательно очистив бугорок, указанный пальцем милостивого властелина, великий жрец, глава всех гангов, три раза плюнул на это место, чтобы показать все свое презрение к нечестивым врагам, имевшим малодушие спрятаться там; потом он разостлал на это место крокодиловую шкуру, которая при одном прикосновении Марамбы сделалась неуязвимою, и тогда только Гобби, великолепный Гобби, мог, наконец, сесть.

По случаю такого важного события он облекся в самый роскошный костюм. Ноги его выглядывали в натуральном состоянии из великолепного мундира английского адмирала, а на голове его, вместо короны, возвышался высокий, белый, довольно элегантный цилиндр. Парадный костюм довершался палкою тамбур-мажора.

Принцы и принцессы крови, царедворцы, словом весь двор разместился вокруг короля, по правилам строжайшего этикета. Тогда вышел на палубу Ле Ноэль со своим штабом и приказал сделать двадцать один выстрел из ружей в честь своего друга Гобби; а затем сошел на берег с бутылкой тафии в руке для начатия переговоров.

— Сколько привел невольников? — спросил капитан у старого продавца черного дерева.

— Двести двадцать женщин, четыреста пятьдесят мужчин и шестьдесят детей.

— Какая твоя цена?

— Сто тридцать панно.

— Слушай, Гобби, — сказал Ле Ноэль, грозно нахмурив брови, — мне некогда терять времени с тобой, надо, чтобы все это было погружено на корабль до захода солнца и чтобы завтра к вечеру «Оса» успела воспользоваться попутным ветром и уйти в открытое море. Нам некогда с тобой торговаться. Бери настоящую цену, если хочешь иметь с нами дело, а иначе сейчас же прикажу сняться с якоря и отправлюсь на мыс Фрио к королю Овампо.

— Ну, ну, ты заплатишь мне настоящую цену, — отвечал Гобби, испуганный мыслью, что товар останется у него на руках, — итак, решено, девяносто пять панно?

— Нет, девяносто ровно.

— Ведь мы ходили двадцать пять дней, прежде чем добрались до берегов Куанго.

— Ни одного панно не дам больше: слишком много детей.

— Согласен на девяносто панно, — отвечал властелин Кассанцы, Коанго, Куффуа и других стран, — но ты должен дать в придачу сто ящиков рома для моих жен, вельмож и воинов и еще двадцать пять ящиков для ганг великого Марамбы.

— Согласен, но с тем, что это будет твое последнее требование.

— Дело кончено, можешь наливать алугу. Капитан Ле Ноэль откупорил бутылку, выпил из нее глоток и передал ее Гобби: такой церемонией оканчивался всякий торг.

Получив этот драгоценный нектар, достойный властелин, потирая ладонью под ложечкой, три раза благоговейно поднес бутылку к губам и начал пить с нежностью, стараясь долго полоскать себе рот этим небесным напитком, прежде чем спустить его в желудок. Выпив до дна, он бросил пустую бутылку наземь, и тогда началась меновая торговля.

Несчастные невольники выводились в цепях на берег, в то же время матросы выносили товар с корабля. Каждый человек был продан за девяносто панно, считая в том числе ром, ружья, разного рода оружие, бумажные ткани и другие вещи. Жилиас осматривал невольника, агент Ронтонака и Тука разделяли товар на доли. Как только товар и уплата были приняты на руки, король Гобби одною рукою снимал оковы с невольника, а другою принимал товар.

Тогда два матроса уводили невольника на корабль и надевали на него ручные и ножные кандалы, а для пущей безопасности он прикреплялся к железному кольцу, заделанному в стенах трюма.

К вечеру погружено было около трехсот негров.

— Ну, — думал Ле Ноэль, потирая руки, — завтра вечером мы далеко будем отсюда.

Отдав приказание продолжать погрузку и ночью, он хотел уже уйти в свою каюту, чтобы отдохнуть несколько минут, когда подошел к нему Девис и с тревожным видом сказал тихо:

— Капитан, два туземца, прибывшие с приморья, уверяют, что видели в двух милях от прохода в Рио-дас-Мортес корабль втрое больше нашего, и что он там поблизости стал на якорь.

— Что же вы думаете об этом, Девис? — спросил Ле Ноэль, бледнея.

— Боюсь, что это английский фрегат отыскивает «Доблестного»; в таком случае…

— В таком случае нас захватят в самой берлоге, — докончил капитан, скрежеща зубами, — эти негры имели сообщение с людьми Гобби?

— Нет, потому что они потребовали с меня две бутылки тафии за сообщение этой тайны и, по-видимому, вполне понимают все ее значение.

— Арестуйте их прежде, чем они успеют переговорить с родичами.

— Они уже находятся под присмотром двух матросов, которым я поручил споить их.

— Хорошо!.. До завтра надо поберечь их. Если их известие лживо, что очень вероятно, то эти мошенники просто захотели попьянствовать за наш счет, но если это справедливо, то не следует допускать их до других негров, чтобы не наводить на них страха, который хуже всего повредит нашим интересам.

— Я тотчас сообразил всю опасность, а потому и распорядился сам прежде, чем вам доложить.

— А вот что, Девис, выберите трех людей и отправьтесь к устью Рио-дас-Мортес; там осмотрите открытое море с помощью ночной трубки. Если увидите корабль, постарайтесь осмотреть его. Оставайтесь там хоть до солнечного восхода, лишь бы удостовериться в его намерениях. Если за это время окажется что-нибудь необыкновенное, сами ни с места, а ко мне пришлите кого-нибудь.

— Капитан, не позволите ли мне один вопрос?

— Я слушаю.

— А если выйдет, что ошибки нет и что это английский фрегат пустился за нами в погоню?

— Тогда значит нас предали в Бордо, в Бразилии или в Сан-Паоло-де-Лоанда.

— Что же тогда делать?

— Очень просто, погрузка кончится вполне завтра к вечеру, тогда мы снимемся с якоря в ту же ночь и полетим на всех парах.

— Ну, а если завтра же утром фрегат пройдет через Рио-дас-Мортес и отрежет нам дорогу к выходу?

— Тогда придет конец «Осе»! Я возвращу свободу всем неграм, мы захватим оружие, запасы, взорвем шхуну на воздух и пойдем внутрь Центральной Африки. Как знать, Девис, может быть мы положим основание новому государству на берегах Замбези, — кончил он с усмешкой.

— А мне пришла другая мысль, — сказал юноша, не обращая внимания на его шутку.

— Посмотрим, что за мысль.

— Положим, что это действительно крейсер стоит там на якоре; мы в трех милях от устья реки и через какой-нибудь час я разузнаю, в чем дело. Но в таком случае, не благоразумнее ли будет немедленно разводить пары и поспешить погрузкой, чтобы уйти отсюда за два часа до восхода солнца? Нет никакой вероятности, чтобы фрегат осмотрел проход до рассвета; следовательно, у нас есть средство ускользнуть от него.

— Вы правы, Девис; в вашей молодой голове много смысла. Лучше бросить негров, которых мы не успеем погрузить, чем самим нам погибать. Отправляйтесь же скорее на обсервационный пост, и чтобы там ни случилось, но через несколько часов мы будем готовы.

— Прощайте, капитан.

— Прощайте, дитя мое, — сказал Ле Ноэль, ласково пожимая ему руку, — мимоходом скажите Верже, что мне надо видеть его.

Этот железный человек, ежедневно подвергавший жизнь свою опасности, даже не поморщившись, производивший торговлю человеческим мясом, сухими глазами смотревший на страдания несчастных людей, с которыми обращался как со скотом, — этот человек был теперь почти взволнован.

ГЛАВА III. Река мертвецов. — Корвет

Пять минут спустя Девис и трое матросов, вооруженные с ног до головы, плыли вниз по реке в легкой шлюпке по направлению к взморью. Чтобы не возбудить внимания негров, они в первое время спускались по течению и взялись за весла только тогда, когда нельзя было слышать их с берега.

Великолепна была ночь; река Рио-де-Мортес, освещенная луною, показавшейся на горизонте только через четверть часа после их отплытия, змеею извивалась между берегами, покрытыми бамбуком и мангиферами, Легкий ветер, упитанный нежными ароматами тамаринда, черного дерева, розовых акаций и более резким запахом эфиопского перцового дерева, освежал жгучую атмосферу. Нет ничего прекраснее этих тропических ночей, когда спадает зной и природа засыпает в тишине полной поэзии и благоухания. Изредка крики хищных зверей, в погоне за пищею, нарушают однообразное безмолвие и предупреждают путешественника о необходимости держаться за оружие.

Несколько минут спустя после того, как Девис ушел со шхуны, двое людей тихо прокрадывались в высокой траве по едва заметной тропинке между лесом и правым берегом реки. Эти люди были Барте и Гиллуа.

Весь этот день они наблюдали с живейшим любопытством за производством меновой торговли и были проникнуты глубоким состраданием к несчастным жертвам этого гнусного торга. Утомленные печальным зрелищем, испытывая тяжелое страдание от невозможности помочь несчастию, происходившему перед их глазами, они вернулись вечером в каюту и случайно сели у окна под румпелем, откуда ясно услышали весь разговор капитана с Девисом.

В ту же минуту их план был готов. Захватив с собой оружие, они вышли на берег, и пока корабельные агенты торопились кончить нагрузку, молодые люди пустились в путь, никем не замеченные.

— Что же мы будем делать? — спросил Гиллуа, первый прерывая молчание после того, как они далеко отошли от шхуны, так что нельзя было ни видеть, ни слышать их.

— Прежде всего, — отвечал Барте, — надо удостовериться в справедливости известия, доставленного неграми Девису.

— Это цель нашей попытки, и мы скоро узнаем, в чем дело.

— В таком случае, ваш вопрос относится к тому, чего нам держаться, если увидим, что военный корабль действительно остановился на якоре неподалеку от берега?

— Именно так.

— Положение наше очень щекотливо; с одной стороны, мы связаны данным словом не искать спасения в побеге и не открывать присутствия «Осы» вниманию крейсеров; с другой же стороны, человеколюбие внушает нам долг всеми средствами бороться с преступлением, которого мы были невольными свидетелями.

— Мы дали слово не подавать сигналов только на море, но здесь…

— Разница очень невелика и, по-моему, не снимает с нас клятвы.

— Любезный поручик, — прервал его Гиллуа, — мои понятия о чести не так непоколебимы, как ваши. Как! Этот человек сажает нас на свой корабль, который занимается торговлей неграми…

— Но он не мог действовать иначе, — перебил его Барте, — его арматор обязан был это сделать по контракту с правительством и только исполнял законное требование главного комиссара в Бордо.

— Положим, что так, но кто помешал бы ему высадить нас на берегу Испании, в Мадере или на островах Зеленого Мыса? У него было двадцать средств отделаться от нас.

— Все это не так легко исполнить, как вы думаете. Вы сами слышали, как Ле Ноэль рассказывал, что на Ронтонаках лежало подозрение, что они и теперь занимаются торговлею негров, а при таких обстоятельствах малейшая неосторожность или нетактичность была бы роковой для «Осы»; подумайте же сами, какая была бы неосторожность высадить нас на первом встречном берегу и таким образом обличить себя при начале плавания, которое требует не менее трех-четырех месяцев спокойствия? Вы видели, чего ему стоило только направление к мысу Габон… Я понимаю, что по своему даже положению капитан Ле Ноэль обязан не отпускать нас от себя.

— Любезный Барте, можно подумать, что вы защищаете этого торгаша человеческим мясом.

— Нимало… я только обсуждаю меры, которые он принужден принимать в интересах своей безопасности.

— Тем не менее, я убежден, что слово, вырванное у нас, под угрозою отправит нас на дно морское с ядром в товарищи, не имеет никакого значения даже в глазах самой строгой нравственности; и что меня касается, я не намерен держать его. Как! Воры захватили меня и, приставив нож к горлу, взяли с меня клятву не выдавать их, а я буду считать своим долгом молчать, несмотря на то, что перед моими глазами они будут совершать новые злодеяния? Полагаю, что в таком случае моя же совесть обвинила бы меня, как сообщника преступлений, допускаемых моим молчанием.

— Может быть вы и правы.

— Я совершенно прав… Вы, как человек военный, воображаете, будто наше положение имеет некоторое сходство с положением военнопленных, — отсюда и вся ваша щекотливость; но вам следует представить себе, что мы просто попались шайке разбойников, и тогда ваш рассудок придет совсем к другому заключению.

— Сознаю, что всякое ваше слово справедливо и, однако, чувствую непреодолимое отвращение к нарушению слова, данного мною даже разбойнику.

— То есть слова, вырванного у вас насилием, а это совсем иное дело… Во всяком случае, если вы не можете преодолеть вашей щекотливости, так предоставьте это дело мне, ведь вы не давали слова препятствовать моим действиям, а я сумею в данном случае принять меры, соответствующие положению.

— Тише! — прошептал Барте, схватив его за руку.

— Что такое?

— Смотрите и слушайте, — продолжал поручик шепотом, указывая по направлению реки.

Товарищи остановились и посреди неопределенного и смутного гула морских волн они ясно различили мерный звук весел, исходящих от черной точки, которая скользила по воде в трех-четырехстах метрах от них.

— Тут некому быть, кроме Девиса и его людей, — сказал Гиллуа, — но почему бы это вышло, что они не ушли дальше?

— Вероятно, что-нибудь задержало их на дороге; а теперь смотрите с какою быстротою они уходят вперед.

— По-видимому, они направляются на тот берег; для нас это большое счастье, потому что таким образом мы не попадемся к ним навстречу.

После этого они молча продолжали дорогу, на каждом шагу вступая в борьбу с затруднениями, которые одолевались ими только с помощью тяжелых усилий.

То представлялась перед ними безвыходная чаща кустарников, бамбука, корнепуска и заставляла их делать значительные обходы; то вдруг их ноги уходили в болото, тянувшееся от реки до опушки леса, в котором они могли двадцать раз утонуть, прежде чем удалось бы перейти через него.

Изредка доносился внезапный треск сухой травы или поломанных ветвей неподалеку от них, а потом послышалось, как будто что-то тяжелое шлепнулось в воду, — было очевидно, что они нарушили покой крокодила, отдыхавшего на берегу.

Иногда же они прислушивались с невольным трепетом к реву тигров и пантер, которые, казалось, вызывали друг друга зловещими звуками. Не сознаваясь друг другу в своих впечатлениях, оба мысленно задавались вопросом, не безумное ли дело они задумали, пустившись по прибрежью неизвестной реки, окруженной болотами и лесами?

Вдруг невдалеке от них пронесся странный звук, непохожий ни на трубный голос слона, ни на рев тигра, ни на рыканье льва, ни на визг шакала или гиены, и вслед за тем захрустели ветви бамбука, как будто кто-то так же раздвигал их руками, как и они.

Оба разом остановились, предчувствуя опасность, хотя и не понимали, какого она рода.

— Кто бы мог в такую пору спускаться с крутого берега? — прошептал Гиллуа на ухо товарищу.

Вместо ответа Барте потащил его в чащу бамбуков, находившихся невдалеке от них, и оба, затаив дыхание, ожидали.

— Друг или враг, человек или зверь… Кто бы то ни был приближающийся… подождем, пока минует опасность, — сказал Барте, приютившись в чаще.

Странные, необычайные звуки становились все ближе и ближе.

Вдруг, несмотря на врожденное мужество, оба друга почувствовали, как вся кровь прихлынула к сердцу и от ужаса они чуть было не вскрикнули…

В десяти шагах от них громадная горилла вышла из чащи кустарников; в руке она держала толстую дубину, которою раздвигала мешавшие ей кустарники. Ростом она была восьми футов.

Прижавшись друг к другу, они затаили дыхание чтобы не показать своего присутствия. Зная, какова сила и свирепость этого необычайного животного, они вполне понимали, что при малейшей неосторожности не миновать им гибели.

Не торопясь и переваливаясь с ноги на ногу, горилла проходила мимо них прямо в лес; мало-помалу, замирали вдали звуки ее шагов, и только однообразный плеск воды нарушал безмолвие ночи.

Да, друзья пустились в опасный путь!

Первый путешественник, исследовавший Конго, был Баттель, и по его описанию из всех родов обезьяны горилла наиболее походит на человека; ее руки, щеки и уши не покрыты шерстью, за исключением чрезвычайно длинных бровей. Хотя все остальное тело довольно мохнато, но шерсть не очень густа и темного цвета. Единственная часть, отличающая ее от человека, — это нога, не имеющая икры. Горилла держится всегда прямо, когда ходит; живет в самой дремучей чаще лесов, спит на деревьях, устраивая над собою нечто вроде крыши, чтобы защититься от дождя. В пищу употребляет она фрукты и орехи, но никогда не ест мяса.

Иногда гориллы живут стадами и убивают негров, попадающихся им в лесу. Нападают они даже на слонов, когда те приходят на пастбища в занимаемые ими местности. Гориллы колотят их кулаками и дубинами так жестоко, что заставляют их обращаться в бегство и выть от боли. По словам того же путешественника, гориллу нельзя захватить живую, потому что ее сила так велика, что и десять человек не справятся с нею.

Дю Шалью, знаменитый исследователь Конго, обогативший географию открытием Огуэ, громадной реки, впадающей в море выше мыса Лопеса, описывает гориллу в следующих словах:

«Сознаюсь, что я чувствовал почти невольный ужас человека, готового убить своего ближнего, когда увидел в первый раз горилл. Они удивительно похожи на человека, обросшего волосами. Их рев производит такие звуки необычайные, в ужас приводящие, каких и в непроходимых лесах не услышишь. Я уверен, что и за три мили расстояния я мог бы различить рев гориллы, и за милю, по крайней мере, услышал бы, как она колотит себя в грудь руками. Ничто в мире не может дать понятия об этом грохоте, похожем на громовые раскаты, к которому я никак не мог привыкнуть».

Барте и Гиллуа перед отплытием в Габон прочитали почти все, что напечатано об этой части Африки и Конго, а потому их нечаянная встреча с обезьяной-исполином, одолевающей львов и тигров, которых она разрывает на части своими мощными когтями, напомнила им, каким опасностям они добровольно подвергались. Это заставило их пожалеть, что они очертя голову сунулись на такое дерзкое предприятие. И такое чувство невыразимого успокоения овладело ими, когда они услышали вдалеке гул океана, разбивавшего волны об утесистый берег. Еще четверть часа и они достигнут своей цели.

Страстный взор устремили они на Атлантический океан, расстилавшийся перед ними неизмеримой скатертью, и невольно вскрикнули от радости, когда увидели в двух милях от берега судно, преграждавшее, по-видимому, выход из Рио-дас-Мортес. По его устройству они тотчас признали в нем военный корабль.

«Оса» захвачена!.. Вот первая мысль, которою они обменялись, потому что никак нельзя было приписывать случайности принятое кораблем положение как раз поперек реки. Таково было, по крайней мере, мнение Барте после продолжительного и внимательного осмотра.

— Вы правы, — отвечал ему на то Гиллуа, — не стал бы военный корабль таких сил бросать якорь так близко к земле, что при первом шквале может получить серьезные повреждения, если бы не имел намерения наблюдать за каким-нибудь пунктом на берегу.

— Не может быть сомнения, что исчезновение «Доблестного» встревожило все флоты, крейсирующие в этих морях и с тем большим основанием, что причина его гибели всем понятна: этот бой происходил так близко от берега, что непременно были свидетели.

— Ах! — вздохнул Гиллуа. — Будь-ка у нас лодка, менее чем через полчаса мы были бы на корабле и…

— За этим дело не станет, — перебил его товарищ, — есть очень простое средство добыть то, чего нам не достает.

— Как же это?

— Подать сигнал крайней опасности.

— Но как же нас увидят ночью?

— А вот послушай меня, Гиллуа, — сказал Барте с радостью, — я нашел средство к спасению. Взберемся на какую-нибудь возвышенность неподалеку от берега и разведем костер из хвороста и сухих листьев; будьте уверены, что первое поднявшееся пламя обратит внимание корабля и что все подзорные трубки устремятся в нашу сторону; мы станем впереди костра, и все наши сигналы будут заметны, как в ясный день, благодаря нашим европейским костюмам там поймут, что мы просим помощи, и почти наверно можно сказать, что шлюпка не замедлит к нам на помощь.

— Скорее, друг, за дело! — воскликнул Гиллуа, вне себя от радости, что вскоре наступит минута освобождения.

— Сохраняйте спокойствие, а иначе упустим из вида осторожность: разве вы забыли, что на этом берегу мы не одни?

— Правда.

— Надо так действовать, что если бы наш огонь был виден на той стороне Девису и его людям, они не могли бы даже и подозревать, с кем имеют дело. Положим даже, что они переплывут реку, дабы узнать, что значит этот огонь на необитаемом берегу, однако со всеми своими предосторожностями они никак не смогут поспеть сюда прежде шлюпки, спущенной с военного корабля. Вот почему нам надо устроить костер в таком месте, откуда огонь был бы виден с моря и совершенно закрыт со стороны реки.

Молодые люди повернули по морскому берегу и вскоре отыскали желаемое место в виде небольшой бухты, которая под защитой песчаного холма совершенно была закрыта от глаз на берегах Рио-дас-Мортес.

Немедленно разведен был костер из ветвей тамариндовых деревьев, растущих около бухты; ветки были покрыты сухою травою, которую посыпали порохом и потом подожгли; мигом огонь очень сильно запылал, потому что ветки были сухие.

Тогда друзья стали перед огнем подавать сигналы в сторону, где был корабль.

План Барте был очень прост и обещал полный успех. Всякий корабль, стоит ли на якоре или идет по морю, ни на минуту не прекращает своей бдительности, и при малейшем обстоятельстве, замечаемом на берегах моря, вахтенные офицеры извещают о том капитана.

Несколько минут спустя ракета, пущенная с корабля, медленно поднялась к небу в ответ на сигнал с берега.

В ту же минуту Барте выхватил из костра большое полено, объятое пламенем и, помахав им в воздухе, бросил его со всех сил в море, где оно зашипело и потухло.

— Спасены! — воскликнули друзья вне себя от радости и бросились друг другу в объятия.

Действительно, они увидели вскоре огонек, отделившийся от корабля и приближавшийся к берегу, перепрыгивая по волнам. И сомнений не было, что то был фонарь на шлюпке, посланной к ним на помощь.

Затаив дыхание, Гиллуа и Барте следили за ее быстрым ходом… И вот видят они, что она не более, как в трех— или четырехстах метрах от них; вне себя от радости три раза крикнули они «Ура! «, на что со шлюпки три раза отвечали им тем же.

Но в эту минуту сцена переменилась с быстротою молнии.

Вдруг из высокого тростника выскочили четверо здоровенных людей, бросились на двух друзей, повалили их наземь, связали их по рукам и ногам с беспримерною быстротой и бегом увлекли их за собою к Рио-дас-Мортес.

Обе жертвы с отчаянной энергией огласили воздух громкими воплями… По всей вероятности эту сцену видели люди на шлюпке, судя по энергичным усилиям их весел и по той необыкновенной быстроте, с которою она скользила по волнам.

— Замолчите, господа, — крикнул голос, по которому офицеры тотчас признали Девиса, — или, клянусь честью, я размозжу вам голову!

Грубый янки, разумеется, готов был исполнить свою угрозу. Гиллуа и Барте так были уверены в этом, что с яростью в душе вынуждены были повиноваться праву сильного, хотя нельзя и заподозрить, чтобы мужество могло изменить им.

Добежав до берега реки, разбойники бросили пленных на дно судна и схватились за весла. С удвоенной силой гребли они, чтобы вовремя поспеть на «Осу».

Они не были еще в двухстах метрах от своей цели, как шлюпка, посланная на помощь, тоже достигла устья реки и отважно пустилась за ними в погоню. Командир шлюпки, наблюдавший за всеми обстоятельствами этой сцены, не вполне понимал ее причины; но видя, что похитители плывут вдоль берега, отдал немедленно приказание следовать по той же дороге и, недолго раздумывая, пустился по водам Рио-дас-Мортес.

ГЛАВА IV. Погоня. — Рабы!

Девис тотчас смекнул, что неприятельская шлюпка опережает их. Он оставил руль и, схватившись за подзорную трубу, жадно следил за черной точкой, которая увеличивалась с каждой минутой, угрожая им отчаянной погоней.

— Шестнадцать гребцов против четырех, — сказал он, — неравная партия, минут через десять они нагонят нас… Попытаемся уравнять силы.

Девис приказал повернуть прямо к левому берегу и тотчас же вышел из лодки.

— Спустить пленников на берег, привязать лодку в тростнике, — скомандовал он повелительно.

Лишь только его приказание было исполнено, он обратился к Гиллуа и Барте со словами:

— Господа, вы изменили данному слову, и я имел бы право убить вас как собак. Вы видите, за нами погоня и мне некогда с вами распространяться. Даю вам на выбор: или я прикажу развязать вам ноги, и вы должны бежать так же скоро, как и мы, не произнося ни одного слова, не крикнув, или же сию минуту я размозжу вам головы.

Девис поднял револьвер.

— Хорошо, — отвечали молодые люди, — мы последуем за вами и обещаем молчать.

— Можете избавить себя от обещаний; мне нечего с ними делать. Я больше доверяю своей силе, но предупреждаю, что при малейшей попытке привлечь на нас внимание, этот револьвер заставит вас навеки замолчать… Ну, ребята, — сказал он матросам, — дело идет о нашей жизни, поторопитесь на «Осу»

Разбойники сознавали теперь свою безопасность: ведь нельзя было и предполагать, чтобы преследующие их решились покинуть свою шлюпку и продолжать погоню на берегу в неизвестной им стране.

После часовой спешной ходьбы по прежней дороге Девис со своим маленьким отрядом увидел огни на «Осе». Погрузка совершалась так скоро, что не оставалось ни одного негра на берегу, когда Девис вошел на борт. Он тотчас поспешил в каюту капитана, с нетерпением его ожидавшего.

— Ну, что там такое? — спросил Ле Ноэль, увидев Девиса.

— А то, что нас выдали, и военный корвет стоит при входе в Рио-дас-Мортес, так что нет возможности оттуда выйти в открытое море. Я не мог различить, какой национальности принадлежит этот корвет.

— На каком расстоянии находится он от берега?

— Почти в двух милях.

В важных случаях Ле Ноэль никогда не колебался принимать решительные меры. Он позвонил. Мигом явился перед ним кают-юнга.

— Позвать ко мне господ Верже и Голловея! Мальчик исчез, и минуту спустя явились оба.

— Господа, — сказал капитан, — мы блокированы корветом при входе в реку, изменник выдал нас в Бордо, или в Бразилии, или даже здесь.

— А не думаете ли вы, капитан, — возразил Верже, — что единственную причину этого обстоятельства надо искать в том, что «Оса» вела битву слишком близко от берегов, так что нельзя было обойтись без свидетелей? И в таком случае все объясняется очень натурально: оба флота, французский и английский, находящиеся в Гвинейском заливе, растянулись вдоль берегов. Окруженные крейсерами, мы имели несчастие привлечь на себя внимание одного из них.

— Может быть, вы и правы, Верже, но главное дело состоит в том, чтобы спасти нашу шкуру, которая никогда еще не подвергалась такой опасности, как теперь, и провезти к цели груз, который всем нам даст средства покинуть это опасное ремесло. Если мы будем дожидаться солнечного восхода для отплытия, то нам грозит неизбежная гибель, потому что нельзя надеяться, чтобы в другой раз пришлось вести бой со старым кораблем и с орудиями, выстрелы которых не могут достигать цели.

— Несмотря на темную ночь, — сказал Девис, — я отлично заметил по его форме и по расположению корпуса и мачт, что этот роковой корабль — броненосец первого разряда.

— Следовательно, нельзя и бороться против этой плавучей крепости. Достоверно и то, что всякий выход днем нам невозможен: нас пустят ко дну, прежде чем мы выйдем в открытое море. Нам остается сделать эту попытку ночью и сию же минуту. Если крейсер заметит вчера, при закате солнца, верхушки наших мачт, а это было очень возможно при нашем приближении к Рио, то он провел день в том, что принимал свои меры, осматривал берега и устье реки, останавливаясь на решении или пустить нас ко дну при самом выходе, или подослать человек полтораста, чтобы захватить нас на якоре. Итак, времени терять нельзя; через полчаса луна скроется, — вот минута для нашего отплытия. По местам, господа, и чтобы все было готово к отплытию.

— Если прикажете, — сказал Верже, — то мы и через пять минут можем подняться с якоря. Вследствие вашего прежнего приказания, когда негры известили нас о присутствии военного судна, мы приняли уже все меры, чтобы избежать нечаянного нападения; погрузка черного дерева закончилась уже час назад, и в ту минуту, как вы позвали нас, Голловей сказал мне, что и машина готова.

— Запаслись ли пресной водой?

— Все резервуары полны.

— Хорошо. Отдать паруса и ждать моих приказаний.

Оба помощника ушли, сделав поклон по-военному.

— Ты тоже можешь идти, Девис, — сказал Ле Ноэль дружески, как обыкновенно, оставаясь наедине с любимым юношей.

— Я не кончил еще моего доклада, — отвечал он и в двух словах рассказал, что случилось с ним в дороге. Услышав, что Гиллуа и Барте развели костер на берегу и привлекли шлюпку в реку, он пришел в ярость, «не знавшую пределов, и в первое время хотел повесить их на мачте. Если бы Девис произнес хотя одно слово в защиту их, гибель их была бы неизбежна; но он хорошо знал своего родственника и ни слова не произносил, хорошо зная, что самое лучшее средство утишить бурю, — это предоставить ей самой затихнуть.

Через несколько минут Ле Ноэль опять овладел собой, подтверждая страшными клятвами, что он отомстит.

Вдруг лицо его осклабилось странной улыбкой.

— Девис, друг мой, — сказал он, — подите посмотреть, что этот скотина Гобби так ли еще мертвецки пьян, и может ли он потолковать со мною о деле? В таком случае растолкуйте ему, что мне надо еще поговорить с ним. Кстати, что вы сделали с пленниками?

— Приказал заковать их, как только пришли сюда.

— Хорошо; прикажите привести их ко мне. Вскоре после этого Гиллуа и Барте со связанными руками были приведены к нему.

— Прошу вас, господа, извинить Девиса за то, что он вынужден был поступить с вами как с простыми преступниками, — сказал капитан Ле Ноэль с утонченною вежливостью, — вы сами так любезно хлопотали, чтобы вздернули нас на виселицу, что и я нахожусь вынужденным простить ему такой недостаток почтительности. Да будет вам известно, что я чуть-чуть не отправил вас плясать на канате… Но успокойтесь, я нашел средство все уладить. Вам, кажется, не нравится жить у меня на «Осе», не так ли?..

Молодые люди, знавшие, что от этого разбойника можно всего ожидать, только презрительно пожали плечами.

— В таком случае я сегодня же высажу вас на берег.

— Лучше поберегите нас, — сказал Гиллуа насмешливо, — через несколько часов, при восходе солнца, вам, может быть, придется просить у нас заступничества.

— О! как вы торопитесь, милые друзья… Вероятно, вы намекаете на фрегат, который преграждает нам выход из реки по милости вашего старания привлечь его на мою шею? Ну, перед нашей разлукой, я постараюсь разуверить вас на этот счет. Через несколько минут скроется луна, а вам известно, как в эту пору ночи под тропиками темны. Вот мы и воспользуемся темнотою, чтобы спуститься вниз по реке. Наш лоцман Кабо так хорошо знает Рио-дас-Мортес, что может проплыть по ней с завязанными глазами. С помощью пара мы пройдем в миле от крейсера, чего он даже не заподозрит, и завтра только увидит, что птичка улетела. Что же касается вас, господа, так вам не останется даже и того утешения, чтобы известить его, по какой дорожке мы улепетываем, потому что и вы тогда будете далеко отсюда Вижу по вашей недоверчивой улыбке, что вы хотите спросить, каким образом, высадив вас на берег до моего отплытия, я могу помешать вам в удовольствии доставить полезные сведения военному судну, которое рассчитывает наверно захватить нас? У меня в руках средство очень простое, которое я не затрудняюсь сообщить вам, тем более, что и скрывать-то его долго нельзя. Сегодня утром мой приятель Гобби сообщил мне страстное желание, которое давно уже мучит его, только до сей поры он никак не мог найти случая удовлетворить его.

— «Охотно отдал бы я, — сказал он мне, — половину принцесс, украшающих мой двор — и полдюжины моих царедворцев за двух или трех белых, которые были бы украшением моего двора на берегу Конго и устроили бы мне регулярную армию».

— Как! и вы осмелились бы это сделать? — воскликнул Гиллуа, не умея уже скрывать своего негодования.

— Не мешайте, любезный друг, — прервал его Барте спокойно, — меня очень интересует этот рассказ.

— Вы поняли меня с полуслова… Действительно, я имею намерение предложить вас в подарок моему приятелю Гобби, и это мне тем приятнее, что такая перспектива интересует господина Барте. Вам предстоит совершить путешествие самое замечательное, какое только можно пожелать любознательному путешественнику, не подвергаясь никаким опасностям и без всяких издержек.

— Довольно шуток; можете поступать по произволу, — прервал его Барте.

— По-видимому, — воскликнул Ле Ноэль, — вы еще не поняли, что я употребил такой способ выражения для того, чтобы не поступить с вами, как вы этого заслуживаете?

— Как вам угодно; вам нет нужды церемониться, потому что мы на вашем корабле и в оковах.

— Не старайтесь оскорблять меня; я сохраню такое же спокойствие, как и вы. После битвы с «Доблестным», чтобы доставить безопасность моему экипажу и себе, я хотел было избавиться от вас, потому что жизнь ваша не стоит жизни пятидесяти человек. Вы мне дали честное слово не пытаться ни бежать, ни подавать сигналов; вчера же вечером вы нарушили свое слово, которым обязались мне вместо выкупа за жизнь.

— Ничем нельзя считать себя обязанным, — возразил Гиллуа, — относительно разбойников, которые грабят на больших дорогах путешественников и, приставляя им нож к горлу, требуют, чтобы они не смели предостерегать других о том, что в лесу разбойники. Вы поставили себя не только вне общественного закона, но и еще вне человеческого права, и ваше гнусное ремесло еще хуже ремесла разбойника, которое все же несколько облагорожено теми опасностями, которым он подвергает себя в отчаянной борьбе… Вы ограждаете себя тем, что надеваете оковы на несчастных негров, которые не могут и защищаться… Вы постыдно избегаете наказания, спасаясь бегством и преимуществом быстроты хода вашего судна, но рано или поздно наказание постигнет вас. Оставляя даже в стороне безнравственность вашей торговли, я презираю вас и прямо говорю вам это, потому что вы не могли бы производить этой торговли на корабле, который не мог бы спасаться от крейсеров исключительно быстротою. Ваша битва и победа над «Доблестным» с его черепашьим ходом и допотопными орудиями есть не что иное, как злодеяние, совершенное гнусным убийцей, и если уж вы хотите знать, то даже как преступник вы вовсе не замечательный характер, но…

— Доканчивайте…

— Трус, который прячется в засаду, чтобы наверняка убить и убежать.

При этих словах янки с пеной бешенства у рта приставил револьвер к груди храброго юноши. Барте, повинуясь только своему чувству, бросился между ними, чтобы заслонить своего друга.

Оба полагали, что наступил их конец; но Ле Ноэль вдруг успокоился и сказал, грозно сжимая кулак:

— Воздайте благодарность мысли, которая озарила меня; ей-то вы обязаны жизнью; в ту минуту, когда у меня помрачилось в глазах, когда я готов был убить вас, я увидал вас, как в мимолетном сновидении, с цепью на шее на берегах озера Куффуа, как вы там молотите маниок или орехи; идея такой мести удержала мою руку. Надеюсь, господа, что вы вспомните меня в эти приятные для вас минуты… в те часы, когда в душе вашей предстанут воспоминания о покинутом отечестве, когда среди предстоящих вам страданий в Центральной Африке перед вашими глазами будут проноситься образы ваших родных и друзей, которых вам никогда уже не увидать…

Перед цинизмом этого человека, которым он рисовался без всякого стыда, молодые люди, несмотря на понятный ужас, внушаемый его словами, старались сохранить геройское мужество и только улыбнулись с презрением.

В эту минуту Девис вошел с Гобби.

Благодушный король собственноручно наказывал одну из принцесс, стащившую у него рюмку тафии, но узнав, что его друг, капитан, хочет его видеть, он в ту же минуту отложил окончание наказания до другого раза и, натянув на себя лучший костюм, бальную шляпу и ботфорты, немедленно последовал за Девисом.

Радость его не знала пределов, когда он услыхал, какой подарок ему делает Ле Ноэль, и в страхе, как бы не потерять своей добычи, он кликнул с полдюжины воинов, которые набросились на пленников, мигом связали их, как колоды, и торжественно отнесли в хижину из листьев и бамбука, которая была устроена на берегу по приказанию Гобби…

Жилиас и Тука отдыхали в своей каюте после дневных трудов и гораздо позже узнали об участи, постигшей их спутников…

Тогда капитан известил своего друга Гобби о присутствии иностранного корабля и растолковал ему, что крейсер на рассвете дня пойдет вверх по реке и может захватить не только все его богатства на берегу, но и даже его королевскую особу.

Испуганный король охотно повиновался его совету немедленно сняться с лагеря и пуститься в обратный путь в свое королевство. Не теряя времени, он бросился с корабля и с дубинкой в руке разбудил своих дам и воинов, которые по его приказанию взвалили на плечи его казну, ящики с ромом, ружья, порох и прочие предметы меновой торговли, которыми «Оса» расплатилась с ним за рабов, и немедленно углубились в лес, чтобы избежать мнимого неприятеля.

Оба европейца были поручены надзору четырех королевских телохранителей, которые, надев им веревку на шею, тащили их за собою как вьючный скот.

Со своей стороны «Оса», не теряя времени, снялась с якоря, даже прежде чем негры собрались в дорогу. Ле Ноэль был доволен тем, что внушил панический страх и что, следовательно, Гобби, а с ним и оба узника, которых надо было удалить в его личных интересах, не останутся на берегах Рио-дас-Мортес до другого дня. После этого капитан подал сигнал, столь нетерпеливо ожидаемый всей командой, и шхуна «Оса», под управлением искусной руки Кабо, тихо спустилась вниз по реке.

В трех шагах ничего нельзя было различить, и если бы лоцман не вполне изучил гидрографию реки при прежних плаваниях, то не было бы возможности совершить такого подвига. Положив руку на румпель, устремив глаза на компас и им же составленную карту Рио-дас-Мортес, Кабо проводил верной рукой «Осу» между песчаными мелями и изгибами реки, которые делали это плавание опаснейшим предприятием.

Невозможно описать сильного волнения, охватившего всех людей… Как только послышался вдалеке мерный гул волны, разбивавшейся о мель и замиравшей на берегу, каждый из них устремил жадный взгляд на океан, чтобы отыскать место, где стоял крейсер. Когда шхуна вступила в узкий проход, огни военного судна показались им не на далеком расстоянии, совершенно господствуя над устьем реки, и всякому очевидно было, что выход днем не представлял ни малейшей надежды на успех.

Выйдя из реки, «Оса» все еще сдерживала свой ход, чтобы не возбудить внимания могущественного врага, и держалась параллельной линии с берегом, что менее чем через полчаса поставило ее вне выстрелов крейсера.

Когда Ле Ноэль увидел перед собой открытое море и необъятное пространство, тогда глубокий вздох вырвался из его груди.

— Ну, господа, — сказал он своему штабу, — ад не требует еще нас к себе, и сдается мне, что «Осе» предназначено умереть от старости, как следует честному и мирному береговому судну.

Жилиас и Тука вышли с первыми лучами рассвета на палубу, и велико было их удивление, когда они почувствовали движение шхуны, ничего не видя, кроме неба и воды. Как только им было сообщено об участи, постигшей их юных товарищей, они с геройской отвагой бросились в каюту капитана и представили ему формальный протест, в котором заявляли требование, чтобы немедленно вернули их на тот же берег Африки, для того чтобы и они могли разделить судьбу своих несчастных товарищей.

В это утро Ле Ноэль был в самом лучшем расположении духа и потому делал неимоверные усилия, чтобы сохранить серьезный вид, выслушивая их требование. С видом смирения он сознавал перед ними свою вину, что в ту минуту не подумал о них, и что без всякого сомнения он спустил бы и их на берег, знай он, что это доставит им удовольствие… тем более, что это преисполнило бы радостью его друга Гобби, если бы он предложил ему в дар таких именитых особ, которые составили бы лучшее украшение его двора. Кончил он свою речь обещанием тщательно сохранять этот протест, присоединив его к знаменитому рапорту, который они должны представить начальству, лишь только снова получат свободу.

— Капитан, — отвечал Жилиас, — благодаря такому законному объяснению…

— Между нами не может быть и тени неудовольствия, не так ли, господа? — докончил Ле Ноэль.

— Все бы ничего, — сказал Тука своему другу, уходя из каюты капитана, — но за каким дьяволом главный комиссар посадил нас на эту шхуну?

Два месяца спустя, рыбак из Рио-Гранде-дель-Норте на берегу Бразилии, встретил обломки судна, спокойно колыхавшегося по произволу волн. Рыбак подплыл к нему и прочел на доске от кормы: «Оса».

Что же с нею сталось?

Не встретились ли эти разбойники с крейсером, который пустил их ко дну, после беспощадной борьбы?

Или же негры, доведенные до отчаяния, просверлили дно, чтобы потопить его?

Или сам океан, в порыве ничем неудержимой ярости, принял на себя обязанность казнить последнее судно, торговавшее неграми?

Напрасно было бы допрашивать обломки, чтобы выведать их тайну: безмолвные, как доска черного мрамора на гробнице, они ничем не обличали тайны бедствия, которому подверглась «Оса»…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПУСТЫНИ КОНГО

ГЛАВА I. Гобби возвращается в свое королевство. — Барте и Гиллуа на службе

На пятый или шестой день странствования, Барте и Гиллуа попробовали было убежать от своих сторожей, за что, по приказанию Гобби, их поместили в сетку из волокон кокосового дерева, привязанную с обоих концов к крепкому стволу бамбука. Двум невольникам приказано было нести их обоих в этой нового рода тюрьме. Монарх негров, гордый добытыми трофеями, желал во что бы то ни стало, привести в свою столицу двух белых живыми и невредимыми для того, чтобы вызвать удивление своих подданных, когда они увидят, что ему служат как рабы люди той расы, которую они привыкли считать гораздо выше себя.

До настоящей минуты только один белый проник в страну, где царствовал Гобби, и потому большинство его народа было знакомо с белыми людьми только по чудесным рассказам надзирателей, провожавших рабов на продажу, и по возвращении распространявших многие сведения о белых.

Гобби словно повторил торжественное шествие римского императора, влекущего за колесницей побежденных монархов.

Одиннадцать часов спустя после отправления, весь отряд перешел через Коанцу, а на седьмой день они прибыли на берега Конго, называемого туземцами Моензи Энзадди, то есть великая река, а португальцами — Заирой.

По мнению Гефера, мы имеем очень неопределенные понятия об источниках и притоках этой реки из описаний древних путешественников; с тех пор прошло более столетия, но к этому почти ничего не прибавлено.

Лопес утверждает, что Конго вытекает из трех озер, первое — то великое озеро, из которого Нил берет начало; второе — промежуточное и третье — большое, которое образует Нил при своем течении или только проходит через него. Самое большое из этих трех озер то, которое географы XVI и XVII столетий называли Замбези, из которого, по их мнению, вытекают все великие реки, орошающие Африку.

Меролла рассказывает, основываясь на показаниях негров, что Заира вытекает из обширного болота или озера в государстве Матамба, где царствовала королева Зинга, и что из того же источника выходит и Нил. Она прибавляет, что в этом озере находится множество чудовищ, и что даже одно из них имеет вид человеческий. Отец Франциск Павийский, миссионер из капуцинов, проживавший в стране Матамба, отвергал все эти рассказы о чудовищах, утверждая, что это только вымысел негров; но королева Зинга, узнав о его неверии, пригласила его однажды на рыбную ловлю. Едва только закинули сети, как на поверхности воды явилось тринадцать таких чудовищных рыб. Несмотря на все старания, они успели поймать только одну. Цвет ее кожи был черный, волосы длинные и тоже черные, когти обыкновенной длины. Вынутая из воды, она прожила только двадцать четыре часа и никакой пищи не принимала. Что это? Род тюленя? Во всяком случае, фауна внутренней Африки составляет еще глубокую тайну.

По описанию Лабата, Заира образуется из соединения четырех рек: Банкари, Вамбры, Конго и Бербела: последняя выходит из озера Чиланды или Акелунда (озеро Куффуа). «Это озеро, — так говорит он, — имеет двадцать миль длины от севера к югу, и от десяти до двадцати ширины от востока к западу; на нем находится много островов чрезвычайно плодородных и хорошо обработанных. Его воды пополняются многими источниками и дождями».

Среднее течение Заиры почти так же мало известно, как и ее верховье; хорошо изучено только ее устье и часть нижнего течения, благодаря экспедиции капитана Токея.

Заира, называемая туземцами Моензи-Энзадди, то есть великая река, не соответствует в некоторых отношениях понятию величия, которое внушает ее ближайшая часть к устью. Ее необычайная быстрота, например, ее постоянное выступление из берегов и неотразимое сопротивление морским приливам и отливам — все это преувеличение; что же касается глубины ее устья, то ока, напротив, превысила все предположения. При промерке лотом глубина обозначалась на тринадцать брас, а лот все еще не касался дна. Быстрота течения в среднем от четырех до пяти узлов в час. Заира, как и все тропические реки разливается во время периодических дождей; но разница между подъемом и падением уровня воды в ней, по-видимому, гораздо менее, чем во всякой другой реке такой же величины: разница никогда не превышает одиннадцати английских футов.

Начало подъема наблюдал капитан Токей первого сентября, выше Теллалы, где она была не более трех дюймов, а семнадцатого того же месяца, около устья реки она была уже семь дюймов, отчего быстрота течения значительно увеличивалась. Из этого факта хотели вывести заключение, что у реки Заиры есть притоки и на севере экваториальной линии. По письменному свидетельству, найденному Боудичем, Заира принимает один из притоков Огуая, который имеет сообщение с Нигером и впадает в море неподалеку от мыса Лопес-Гонзальво. Все эти вопросы требуют еще разъяснения.

Полуостров мыса Падрона, составляющий южную часть мнимого устья Заиры, образовался из наносов моря и реки: наружный берег, вдающийся в море, состоит из песка и представляет утесистую форму, тогда как внутренняя сторона берега, принадлежащая реке, есть скопление ила и покрыта мангиферами. Оба берега у настоящего устья имеют точно то же происхождение и изрезаны множеством бухточек, которые образуют столько же островков и имеют стоячую воду. Наносные породы, покрытые мангиферами, простираются слева направо в глубь материка на расстоянии семи или восьми миль, где находится первобытная и возвышенная почва, которую можно иногда видеть с реки на оконечности бухт или сквозь прогалины, проделанные огнем между мангиферами. Пространство, занимаемое этими деревьями, растущими в воде, совершенно непроницаемо, за исключением песчаных мест. Быстрина отрывает от берегов островки, которые увлекаются рекой во время периодических дождей, и тогда они делаются уже плавучими островками. Мангиферы и гифены — род пальмового дерева, населены стаями серых попугаев, Только эти птицы и нарушают безмолвие, царствующее в этих лесах после захода солнца. Попугаи каждый день перелетают через реку: утром они покидают северный Серег, чтобы опустошать плантации маиса на южном берегу, а вечером — возвращаются на ночлег.

Путешественники XVI и XVII столетий называют у устья Заиры много островов: остров Гиппопотамов, Кинталла, Бомма, Зариакаконго, но теперь эти острова иначе называются. Также и Максвель говорит, что вход в самую значительную бухту реки заперт у самого устья тремя островами, которые он называет островами Бонне, Нокс и Альцион. Форма группы деревьев, напоминающая чепчик, дала название Бонне (чепчика) первому острову, который на языке туземцев называется Зунга-Казакиза. Немного выше находятся острова, называемые туземцами Монпанга, то есть Стража. Токей видел их покрытыми белыми цаплями и другими водяными птицами. Один из этих островов, на котором Смит собрал более тридцати новых родов растений, образовался из обширной песчаной мели и касается почти северной части континента. Зинга-Кампензе или остров Обезьяны точно также образовался из песчаной мели. Туземцы вылавливают около этого острова значительное количество моллюсков. Эти животные, воткнутые на вертел и высушенные, становятся предметом торговли. Их полуиспорченная гнилью мякоть приходится неграм очень по вкусу; сырыми их есть невозможно, потому что они совсем непохожи на устриц, с которыми их иногда смешивают. Осмотрев остров Обезьяны, Токей приплыл к южной оконечности другого острова, называемого туземцами Зига-Чинканга. Несколько еще островов находятся на востоке. Тут исчезают пальмовые леса, и почва становится глинистой, изрезанной по берегам реки небольшими ущельями, как будто вырубленными и покрытыми травой, тростником, изредка пальмовыми деревьями. Немного далее, по мере того как высота уровня увеличивается, мангиферы, в свою очередь, исчезают; кустарники и некоторые одинокие деревья заменяют их на окраине. Вместо живописных ландшафтов, образуемых лесами пальм, мангиферов и баобабов, видны только равнины, покрытые высокой травой, между которой замечательны возвышенные и качающиеся стебли папируса. Вдалеке видны еще одиноко стоящие гифены. Эти растения придают всей стране особенный вид, напоминавший Смиту картины Египта.

На верху канала или реки Мамбаллы находится остров Фаркгар. В этом месте встречаются первые плантации маиса и табака. Неправильности, замечаемые здесь в глубинах рек, происходят, по словам местных жителей, от ям, которые выкапывают в русле бегемоты, собирающиеся многочисленными стадами. В нескольких милях далее на юго-западе возвышается утес Фетиш. Эта гранитная масса, отвесно висящая над рекой, совершенно одинока и прислонилась к равнине, покрытой тростником и маисовыми полями. Трудно взобраться на этот утес; его нижняя часть покрыта разнообразными деревьями; его многочисленные, остроконечные вершины, новые формы растительности, окружающие равнины, и его общий вид представляют прекраснейший ландшафт. Это уже последняя местность целой гряды возвышенностей, смежных с синими горами, которые тянутся во внутренние страны, где они разделяются на две или на три цепи гор, идущие амфитеатром одни за другими. А там, далеко за песчаными островами рисуются на горизонте одинокие пальмы, точно выходящие из воды. Высокие берега реки тоже представляли бы приятные ландшафты, если бы только не были лишены всякой растительности. Туземцы очень боятся водоворотов, которые, по их мнению, находятся по соседству с утесом Фетиша.

На верховье Эмбоммы находится остров Бука-Эмбомма, который почти на всем пространстве сланцевый. По мнению Токея, этот остров представляет лучшее место для основания колонии в тех странах. Река протекает между горами, вершины которых совершенно обнажены, но вся нижняя часть их у подошвы покрыта самой роскошной растительностью. На этой стороне берега можно видеть разнообразную смесь равнин, глубоких долин и холмов, оканчивающихся пиками или самыми странными формами. Здесь кое-где попадаются живописные группы колючих мимоз и иногда хорошо возделанные поля. Начиная с этого места, река не разделяется на разные рукава и на значительном пространстве не имеет ни одного острова. Продолжая плыть вверх по реке, видишь, как ее русло более и более сужается от скал слюдяного сланца, глубоко сидящих в воде. Склоны этих скал покрыты зеленым ковром ползучих растений, Каменные подводные рифы, о которые яростно разбиваются волны быстрого потока, покрыты в некоторых местах илом и образуют небольшие полосы земли, на которых растут тростник и даже маис. Кроме этих перешейков, видны между скалами небольшие лощины, из которых самая значительная по величине Виндале-Залли занимает пространство на две мили вдоль берега. На этих плодородных пространствах возделывают маис и маниок, а пальмы-гифены растут там в большом изобилии. На северном берегу, почти как раз напротив этих скал, находится остроконечный крутой утес, которому Токей дал название «Прыжок Любовника», потому что с той вершины бросают в реку неверных супруг короля Боммы. Неподалеку оттуда находятся острова Гомбы, где часто собираются бегемоты; эти острова — просто сланцеватые скалы, украшенные группами деревьев.

По свойству и форме гор, граничащих с рекой Заирой, можно полагать, что они не всасывают в себя никакой доли воды после периодически падающих дождей, но что эти воды прямо уносятся в реку оврагами, которыми перерезаны горы, украшенные роскошнейшей растительностью. По следам, остающимся на скалах, видно, что вода в дождливое время поднимается от восьми до девяти английских футов над обыкновенным уровнем реки.

При выходе из банзы Кулу виден знаменитый водопад Иелала на расстоянии полуторы мили. Он имеет около ста метров в вышину. Токей сравнивает его с кипучим ручьем на скалистом русле. Негры рассказывают много преувеличенного и со страхом вспоминают о нем. Все утесы с обеих сторон реки остроконечны; слюда и сланец образуют там легкие колебания и перемешиваются с жилами кварца и полевого шпата. На самой середине водопада находится островок пяти метров в вышину, разделяющий водопад на два канала в сухое время, но почти скрывающийся под водой в дождливую пору.

По ту сторону Иелалы Заира делает поворот между двумя высокими выступами и берет направление к северу. На ее обоих берегах видны на расстоянии двух миль скалистые горы, изрезанные оврагами.

В нескольких милях от банзы Инга остановилась экспедиция Токея. Тут могли добыть только самые неопределенные сведения о странах, находящихся выше реки. По рассказам туземцев можно после десятидневного плавания в лодке, приплыть к берегу большого песчаного острова, разделяющего Заиру на два рукава, один на северо-западе, другой — на северо-востоке. В последней находится водопад, но удобно переплываемый в лодке. По прошествии двадцати дней после отплытия от этого острова можно доехать до истока реки, которая выходит из большого болотистого озера посредством многочисленных ручейков.

Скажем теперь кое-что о несчастной экспедиции, которой мы обязаны вышеприведенными сведениями. Токей прибыл 7 июля 1816 года в устье Заиры на судне, называемом «Конго», 17 сентября — болезнь, жертвой которой он сделался, вынудила его к отступлению: «Ужасное отступление, — писал он, — для нас даже бедственнее, чем отступление из Москвы». Это болезнь перемежающегося свойства имела некоторое сходство с желтой лихорадкой. Вероятно, она происходила от атмосферных условий и местных обстоятельств, в которых очутились путешественники, привыкшие к другому климату. Не на жару, собственно, они жаловались, но скорее на вредные испарения от стоячих вод. Воздух при устье Заиры на высоте, достигнутой Токеем, представляет две крайности гигрометрической шкалы. Этот переход от крайней сырости к крайней сухости, необходимо совпадая со значительными изменениями атмосферного электричества, также имел вредное влияние на здоровье экипажа. Сухость воздуха на несколько миль выше Иелальского водопада была так велика, писал Токей, что вывешенное мясо теряло в несколько часов все соки и было похоже на копченое мясо Южной Америки. Растения Смита высыхали в один день, тогда как в самом устье реки требовалась целая неделя, чтобы достигнуть тех же результатов. Окисление железа было немыслимо в этой стране, где термометр при восходе солнца обыкновенно показывал пятьдесят градусов, а в два часа по полудню — семьдесят.

Если бы экспедиция началась в половине мая, то есть в то время, когда прекращаются дожди, может быть смертность тоща не была бы так ужасна, и они успели бы дойти до верховьев Заиры и вернуться к ее устью прежде чем солнце перешло равноденственную линию, то есть до начала периодических дождей.

Матта-Замба — столица короля Гобби — расположена на левом берегу реки Конго в девяти днях ходьбы ниже того места, где неисследованная речка Кассанца впадает в эту реку. В столице находится от четырехсот1 до пятисот селений; каждое из них состоит из двух или трех дворов и обнесено плетнем из тростника, который служит также и для постройки домов, до того упрощенных, что их можно сооружать в несколько часов. Дверь в этих хижинах состоит из квадратного отверстия, как раз достаточного, чтобы одному человеку пройти; напротив двери бывает другое отверстие — немножко повыше от земли, служащее окном; оба отверстия закрываются на ночь плетенками из лоз.

Королевский дворец отличается от других строений только тем, что размером побольше, разделен на несколько комнат, имеет большую приемную залу, хорошо освещенную, довольно тщательно устланную плетенками и по стенам покрытую трофеями: оружием, трубками и человеческими черепами, обладатели которых были принесены в жертву великому Марамбе.

Черепа эти служили фетишами для Гобби и, по общему убеждению, ограждали жизнь его от мятежей, яда и злых духов.

Перед тронной залой, где властелин принимал своих сановников, находилась куча мелких камней, грубо изваянный идол из дерева, главный их бог Марамба, создавший мир, а под ногами его распростерт злой дух Мевуа, который дерзнул возмутиться против его власти.

Великий Марамба весь покрыт старыми кусками железа, скупленного у негров, перьями, разными тряпками, а на голове его возвышается одна из тех великолепных мохнатых шапок; которые при реформах 1834 года отняты у национальной гвардии и проданы гуртом торговцам на африканских берегах.

А Мевуя, хоть и злой дух, а все же нельзя и его прогневить лишением всякого украшения, а потому надели на него старую шляпу, порядком изношенную самим королем.

На службе великого Марамбы состоит целый штат гангов или жрецов, и ему же принадлежат по праву различные приношения, которые толпы народа приносят ему каждое утро.

Около кучи каменьев размещаются настоящей гирляндой низшие боги или фетиши, которые призываются на помощь в частных случаях, когда не считают нужным тревожить великого Марамбу.

У каждого из них была своя специальность: один из них исцелял лихорадки, другой — белую проказу или колотье. Вот этот исцелял горбатых, возвращал слух глухим, зрение — слепым, а тот выпрямлял кривоногих и всяких калек. Иной давал дождь, когда полям был он нужен.

Остальные делали безвредным укус змеи, отыскивали пропавшие или украденные вещи, и для всего этого достаточно было приложить к желудку или носить на шее какой-нибудь фетиш, вроде квадратной дощечки или тряпочки, которые были приложены гангами на большой палец ноги какого-нибудь почитаемого фетиша, смотря по той милости, которую желательно было получить.

Совсем иначе принимаются за дело, когда хотят отыскать украденные вещи.

Однажды в Матта-Замбе вор простер до того свою дерзость, что выкрал одного из фетишей у важного царедворца, именно фетиша, исцелявшего от побоев, а потому по своей специальности не обладающего силой противиться похищению, предметом которого сделался сам.

Для отыскания этого фетиша надо было обратиться к королевскому фетишу, имевшему силу обличать воров. С великой торжественностью идол был вынесен из дворца Гобби и поставлен на главную площадь. Столичные жители принялись выплясывать около идола, с надлежащим воем и ревом заклинать его, чтобы он заставил вора, в течение трех дней положить излюбленный фетиш в то место, откуда был украден, а в случае неповиновения, поразил бы смертью его и всю его семью.

Несмотря на усердные заклинания, вор ничего не возвратил, и ровно через три дня королевский фетиш был внесен во дворец с великой торжественностью.

На другой день в столице умер в ужасных конвульсиях какой-то молодой человек, и ганги, по всей вероятности, отравившие его для спасения чести своего идола, распространили слухи, что этот несчастный получил заслуженное наказание и что их бог отомстил за своего сотоварища, казнив вора смертью. \'

Фетиши короля Гобби играли роль только в важных случаях, и народ прибегал к их помощи как можно реже, потому что король и жрецы налагали такую плату за их милости, что способны были разорить целую семью и даже всю деревню, прибегающую к их покровительству. В каждом жилище были свои особенные фетиши. Когда король Гобби вступил торжественно в свою добрую столицу Матта-Замба, с женами, царедворцами, воинами, с длинным караваном тафии, бумажных материй, ружьями, саблями, старыми штыками, разнообразными костюмами и двумя белыми невольниками, тогда не было пределов общему восторгу. Король с трудом мог пробраться в толпе до своего дворца, осыпаемый цветами и зеленью, которыми щедро посыпался его путь, и вынужден был приказать своим телохранителям разгонять палками верноподданных, спешивших к нему навстречу.

Добравшись до двора своего дворца, он три раза до земли поклонился великому Марамбе, благодаря его за помощь, оказанную ему в пути; потом усердно кланялся остальным фетишам, окружавшим груду каменьев. По примеру знаменитого Гобби, все его окружавшие выполняли те же церемонии.

Милостивый властелин принес тогда в дар своим пенатам трех невольников, которых великий ганга в ту же минуту принес в жертву у ног Марамбы. По окончании жертвоприношения, верховный идол вдруг засуетился на своем пьедестале, закачал головой, замахал руками в знак своего удовольствия и в то же время из груди его раздались странные звуки.

Испуганная толпа растянулась на земле, и главный ганга стал объяснять, что изрекал оракул.

Великий Марамба требовал не более не менее, как чтобы приведенные королем белые пленники были отданы ему на служение.

Бесполезно объяснять, что слова, сказанные идолом произносил не идол, а ганга-чревовещатель, имевший специальную обязанность изрекать для публики волю богов. Точно также было время, когда в Ефесе, Фивах, Елевзине, Додоне и других местах иерофанты и прочие фокусники того же рода, заставляли говорить олимпийских богов.

Гобби был умен и так долго жил с жрецами, что очень хорошо понимал значение этих фокусов; но, будучи сметливым политиком, понимал, что перед массами народа не следует разрушать религиозное обаяние. Он дождался, пока все люди разошлись по домам, и тогда сказал гангам, что они только время напрасно теряют и что он обоих белых берет к себе на службу.

Великий жрец Марамбы, никогда не упускавший случая наложить свою руку на права гражданской власти, подал знак ганге-чревовещателю продолжать фокусы, и в ту же минуту верховный идол еще пуще задергался, производя страшно-судорожные движения, и новый оракул заявлял еще энергичнее требование, чтобы белые пленники были им отданы.

Гобби, не допускавший шуток со своей властью, имел совсем особенное средство положить предел захватам жрецов: он обнажил саблю и, подойдя к чревовещателю, снял с него голову, как мастер своего дела.

После этого он обратился к великому жрецу и сказал:

— Ну, что об этом думает великий Марамба? Кто из вас посмеет мне противиться?

Мигом все ганги распростерлись перед ногами короля и единодушно завопили:

— Ваше королевское величество обладаете чудесным даром действовать саблей; этот дар ниспослан вам великим Марамбой, которого вы единственный представитель на земле для исполнения его намерений.

Глава всех гангов понял свое поражение и со всей своей свитой удалился ползком, растянувшись на земле, но в сердце его кипела ярость.

Гобби был тонкий политик: видя их покорность и уничижение по наружности, он тотчас сообразил в чем дело.

— Теперь мое дело ясно, — подумал он, — через сорок восемь часов я буду вознесен на небо, по примеру моих благородных предков, чтобы получить возмездие за свои великие добродетели… Отсюда следует, что надо предупредить их.