Ланжале поспешил надеть и на себя свой спасательный пояс, так как чувствовал, что силы покидают его, а обморок на воде, без спасательного пояса, был бы верной смертью. Снарядившись со всей возможной поспешностью, он принялся приводить в чувство сыщика, который, в сущности, потерял сознание скорее от страха, чем от чего-либо другого. Нескольких капель коньяку было достаточно, чтобы вернуть его к жизни. Обморок его наступил так внезапно, что он не успел даже хлебнуть воды, и это отчасти спасло ему жизнь.

— Спасен! И опять тобой! — воскликнул он, раскрыв глаза и придя в себя. — Уже в третий раз! Скоро я уже и счет потеряю!

— Ну, этот раз можешь и не считать, так как, отстаивая тебя от акулы, я в то же время отстаивал и себя!

— Так-то так, но я все-таки знаю, что говорю, ведь не для собственной же своей забавы ты нырял за мной под воду. Я отлично помню, что это чудовище увлекло меня за собой, и затем я потерял сознание. Все, что ты сделал для меня, я отлично помню, — и настанет день, когда я вознагражу тебя за все это с лихвой!

— Ну, об этом мы успеем еще поговорить, а теперь нам надо спешить покинуть эти опасные места, так как акула может выплюнуть доску и вернуться сюда за нами.

Вдруг Гроляр прервал своего друга радостным восклицанием. Услыхав о возможности возвращения акулы, смертельно напутанный сыщик окинул взглядом море и вдруг увидел то, что невероятно обрадовало его.

— Смотри! — крикнул он Ланжале. — Твой риф как будто приблизился к нам!

Парижанин взглянул в том направлении, куда указывал сыщик, и также разом повеселел.

В то время как его мысли были всецело заняты акулой, сильный ветер, поднявшийся с юга, погнал предмет, принятый Ланжале за риф или обломок судна, прямо на потерпевших крушение, и теперь этот предмет покачивался на волнах в каких-нибудь ста метрах от них. Это была индейская пирога, угнанная бурей, вероятно, в прошедшую ночь.

Трудно описать ту радость, какую испытали товарищи по несчастью при виде этого утлого судна, так как до сего времени они затруднялись представить, каким образом достигнуть того берега, который был замечен Ланжале на рассвете и который теперь ясно вырисовывался на краю горизонта; туман, застилавший его на заре, теперь рассеялся под горячими солнечными лучами.

— Ну, на этот раз ты можешь меня подождать, покуда я приведу тебе пирогу! — сказал Парижанин, собираясь снова проявить все свое искусство сильного и быстрого пловца.

— Опять!.. — заныл Гроляр. — А если акула вернется?!

— Вот именно поэтому ты и не должен меня задерживать и заставлять терять столь драгоценное время!

С этими словами Ланжале сбросил с себя пояс, стеснявший его движения, и сильными взмахами рук стал быстро удаляться по направлению к пироге, причем крикнул сыщику на прощание:

— В случае, если акула вернется раньше моего возвращения, кинь ей мой пояс и не бойся ничего, хотя гораздо вероятнее, что она погонится за мной, привлеченная моими движениями в воде.

Эти рассуждения Ланжале были совершенно справедливы, и, как выяснилось дальше, его образ действий был самый разумный и самый логичный.

Будучи превосходным пловцом, Парижанин доплыл менее чем за одну минуту до пироги, так как благодаря ветру, которым ее гнало все время вперед, она все более и более приближалась к пловцу. Ухватиться за нее сзади и гнать ее перед собой было для Ланжале самым пустячным делом. Не теряя времени на осмотр своей счастливой находки, он помог Гроляру сесть в пирогу и собирался и сам сделать то же, как вдруг из груди его вырвался страшный крик:

— Гроляр, помоги мне, — акула!

IX

Спасен. — Надежное судно. — Оружие и провиант. — Настойчивая акула изловлена. — Нечувствительность акул. — Любопытный эпизод.

С ПРОВОРСТВОМ, КАКОГО ТРУДНО БЫЛО ОТ НЕГО ожидать, старый сыщик уперся изо всей силы обеими ногами в дно лодки и протянул обе руки навстречу своему любимцу, который, ухватившись за них, отчаянным прыжком выскочил из воды и плашмя бросился на дно лодки. Однако ужасная акула чуть было не поспела раньше него. В тот момент, когда Ланжале заметил акулу, она поднималась на поверхность на расстоянии какого-нибудь метра от него, и запоздай Гроляр хоть на четверть секунды своей помощью, несчастный парижанин неизбежно погиб бы.

Акула появилась на поверхности как раз в тот момент, когда намеченная ею жертва в изнеможении упала на дно лодки, и, обозленная своей неудачей, принялась злобно наносить удары то хвостом, то головой злополучной пироге.

К счастью, эта пирога была из числа так называемых катамаранов, которые могут вполне безнаказанно выдерживать самые сильные удары. Этот род пирог сооружается из трех соединенных между собой толстых стволов, причем средний ствол выбирается самый крепкий и самый толстый, в нем-то и выдалбливается углубление для пловцов. Снизу эти три ствола соединяются скрепами из железного дерева по всей их длине, а снаружи обделываются топором так, что получают вид обыкновенных лодок: корма закругляется, и нос заостряется. Боковые бревна делают лодку совершенно непотопляемой. Благодаря толщине, плотности и тяжести дна, которое постоянно сохраняет свое равновесие и свою плавучесть, вследствие того что оно выдолблено, а также благодаря всем остальным особенностям своей конструкции эти пироги представляют собой самый надежный и прочный вид судов, какой я только знаю. Туземцы, пользующиеся этими пирогами, чтобы выезжать на рыбную ловлю в самую страшную бурю, не дают себе даже труда вычерпывать из них воду, когда их заливает.

На дне этих пирог индейцы устраивают обыкновенно небольшой люк, куда убирают свои рыболовные снасти, багры, гарпуны копья и прочее. Кроме того, на корме и на носу устраивается что-то вроде ящиков, которые одновременно служат и сиденьем для гребцов, и местом для хранения съестных припасов вроде вяленой рыбы, вяленых кабаньих окороков, бочонков с пресной водой, сушеных плодов и т. п., словом, всего того, что забирают индейцы, отправляясь на рыбную ловлю в открытое море или на соседние острова.

Та пирога, которую так счастливо и так кстати пригнало ветром навстречу потерпевшим крушение, была средних размеров, и в ней могло поместиться до двенадцати человек. Первой заботой наших друзей было ознакомиться с содержимым люка и двух ящиков-кладовых на носу и на корме. Все было герметически плотно закрыто и, по-видимому, все, что в них находилось, не могло пострадать от воды, несмотря на то что во время вчерашней бури пирогу должно было беспрерывно заливать водой.

С помощью объемистых манерок, имевшихся в их спасательных поясах, Гроляр и Ланжале совершенно вычерпали из пироги воду и затем не без усилия отодвинули сдвижные доски, набухшие от воды, которые служили дверцами. В люке на дне пироги они нашли четыре крепких копья, совершенно готовые к использованию рыболовные снасти: перемет с готовыми уже насадками на крупную рыбу и железную острогу, привязанную к крепкой кокосовой веревке; кроме того, два запасных весла, которые для наших друзей были особенно ценны, так как с их помощью они могли надеяться добраться до берега.

В кормовом шкафчике они натолкнулись на не менее драгоценную находку в виде трех громадных гроздей спелых бананов, которыми они могли бы прокормиться в течение целой недели, нескольких связок сушеной рыбы, громадной тыквенной чашки вареного риса, приправленного шафраном и другими пряностями, и целого окорока. Сверх всех этих съедобных сокровищ они нашли еще объемистую глиняную бутыль, крепко-накрепко закупоренную и наполненную доверху араком, и четыре бамбуковых бочонка с пресной водой, по десять литров каждый. Эта пирога, снаряженная, видимо, только что, накануне, очевидно, принадлежала рыбакам и была снесена во время бури.

При виде всех этих съестных припасов и без того уже ощутимый голод проявился с удвоенной силой, и наши приятели недолго думая принялись утолять его.

Они начали с жареного окорока и заедали его вместо хлеба бананами. Бросая толстую кожуру этих плодов в море, они, к немалому своему удивлению, увидели, что акула, о которой они уже забыли думать, полагая, что она, обескураженная своей неудачей, удалилась, теперь высовывалась из воды и с жадностью поедала отбросы.

— А-а, вот ты где, голубушка! — весело воскликнул Ланжале. — Сейчас я заставлю тебя расквитаться за тот страх, который ты нагнала на нас! — И, взяв острогу, привязанную к толстой кокосовой веревке короткой железной цепью, он насадил на ее конец штук пять или шесть бананов и кинул эту коварную приманку в воду, предварительно привязав конец веревки к причалу пироги.

Результат этой хитрости не заставил себя долго ждать: как только акула увидела эту крупную поживу, тотчас же набросилась на нее и разом проглотила и бананы, и острогу. Она была поймана! Стараясь высвободиться, она только глубже вонзила себе в небо крюк остроги, который, прободав ей верхнюю челюсть, вышел наружу немного пониже левого глаза.

Теперь ничто уже не могло спасти ее, и она была в полном распоряжении Ланжале и его товарища. Прежде всего она попробовала нырнуть, но Парижанин укоротил веревку настолько, чтобы не дать ей уйти под воду; тогда она стала пытаться перекусить цепь, но напрасно: металл не поддавался даже и ее острым зубам. Волей-неволей ей пришлось оставаться на воде на расстоянии не более трех метров от кормы пироги, глядя своими бессмысленными, вылупленными глазами на двух мужчин, продолжавших свой завтрак.

При этом они имели случай видеть весьма любопытный пример жадности, прожорливости и глупости этого животного. Во время еды они продолжали кидать в воду кожуру бананов, кости и сало жареной свинины и, к немалому своему удивлению, увидели, что акула как ни в чем не бывало продолжает с жадностью ловить и глотать все, что они выкидывали за борт, так же спокойно, как будто с ней ничего особенного не случилось; она даже подплыла поближе к носовой части пироги, чтобы успевать раньше схватывать брошенную ей подачку.

Мозг этой рыбы так слабо развит, что если считать, как это вообще принято, что умственные способности живых существ находятся в зависимости от объема их мозга, то следует заключить, что у акул умственные способности почти совершенно отсутствуют. Точно так же и ощущение физической боли, которое, как известно, передается мозгу посредством нервов и нервных центров, должно быть чрезвычайно слабо у акул. В подтверждение последнего предположения существует целая масса фактов доказывающих крайнюю нечувствительность акул к физической боли. Автор лично имел случай дать шесть выстрелов из револьвера в голову акулы, не вызвав в ней ни малейшего содрогания, причем это прожорливое животное продолжало с жадностью кидаться на все, что ему бросали ради развлечения.

Это было на военном фрегате, где судовой врач получил разрешение командира поместить пойманную матросами акулу в большую шлюпку, находившуюся на палубе судна и наполненную для этой цели до половины морской водой.

Акула эта благодаря странной случайности была поймана на острогу, острие которой вонзилось ей в нижнюю челюсть, так что не стесняло движения ее пасти.

Канат, накинутый ей на хвост, позволил вытянуть ее из воды и поднять на палубу, причем для этой работы потребовалось по десять матросов с каждого конца; к тому же при каждом резком движении акулы эти люди не могли удержаться на ногах и падали на колени.

Но даже и в этом положении, причаленная за голову к носу шлюпки и за хвост пришвартованная к ее бушприту, не имея почти возможности шевельнуться, акула продолжала как ни в чем не бывало пожирать все, что ей бросали, несмотря на бесчисленные выстрелы из револьвера, которыми ее награждали поочередно все офицеры судна.

Многочисленные наблюдения при условиях самых разнообразных доказывают, что акула почти совершенно нечувствительна к боли и что, стоя сзади, вы безнаказанно можете стрелять в нее сколько угодно, но стоит только подойти к ней спереди, чтобы она тотчас же сделала попытку кинуться на вас. Словом, это — животное, лишенное всяких умственных способностей, все помыслы которого сосредоточены исключительно только на добывании пищи.

Израненная, истерзанная, получившая свыше ста стреляных ран, акула все еще продолжала с прежней жадностью поглощать все, что было возможно. Наконец, когда ее уже выбросили обратно в море с выпотрошенными внутренностями, у нее все-таки еще хватило силы уплыть и скрыться из виду.

Можно себе представить, каким страшным врагом и истребителем для всяких других рыб были бы эти ненасытные пожирательные машины, если бы природа, как уже было сказано выше, не лишила бы их той быстроты передвижения, той юркости и проворства, какими обладают остальные рыбы и вообще обитатели океана.

X

Неуверенность. — Заботы и помыслы Гроляра. — Non bis idem. — Разговор. — Океанские пути. — Удар топора. — Искалеченная акула. — Вблизи берега.

УТОЛИВ СВОЙ ГОЛОД, НАШИ ПРИЯТЕЛИ СТАЛИ раздумывать, что им делать. Благодаря пироге, явившейся так кстати, они могли быть уверены, что через несколько часов будут уже на желанном берегу. Теперь им нечего было опасаться бури, так как после циклона обыкновенно наступают довольно продолжительные периоды спокойствия на море. Припасов у них было, по меньшей мере, дней на двенадцать, не считая тех, что заключались в их спасательных поясах, а потому они решили, что могут не спеша обсудить свое положение и взвесить, что им всего лучше сделать. Конечно, берег был недалеко, но что это был за берег?

Быть может, это какой-нибудь негостеприимный берег, где они встретят людоедов, — рассуждал Гроляр, весь содрогаясь при этой мысли. — Не лучше ли будет покрейсировать вокруг и около этого берега в течение нескольких дней, чтобы ознакомиться с ним? А тем временем им могло встретиться судно, которое примет их и доставит в какой-нибудь порт, откуда им уже легко будет добраться и до острова Иена, где теперь должны находиться обе соединенные эскадры.

Едва только избавившись от смертельной опасности, сыщик снова начал возвращаться к своим проектам. Час тому назад он готов был отказаться и от своей миссии, и от доброй половины оставшейся ему жизни, лишь бы очутиться на этом берегу, а теперь вдруг сделался требователен и с того момента, как грозящая ему опасность миновала, снова вернулся к своим честолюбивым замыслам. Неужели эскадры решатся казнить пиратов без него?.. А знаменитый алмаз, который адмирал Ле Хелло обещал ему передать после того, как ознакомится с секретными бумагами, где говорилось о возложенной на него, Гроляра, миссии. Неужели он вручит это имущество французской короны в другие руки? В таком случае ему, Гроляру, придется навсегда проститься с заветной мечтой — занять пост начальника сыскной полиции, обещанный ему в награду за успех!..

Вот почему он теперь всеми силами цеплялся за надежду встретить на своем пути какое-нибудь судно. Но для того чтобы эта надежда могла осуществиться, надо было оставаться в море до последней крайности, до истощения последних пищевых припасов. Он предлагал даже плыть прочь от берега и скитаться по морю наугад, чтобы только повстречать какое-нибудь судно или хоть попасть на обычный путь судов.

— Понятно, — добавил он под конец, так как Ланжале дал ему первому высказаться до конца, не прерывая его, — понятно, что мы теперь находимся вне обычного пути судов; ведь когда мы шли с эскадрой, то не проходило часа без того, чтобы не показалось какое-нибудь судно вблизи или вдали, а теперь мы со вчерашнего дня не видим перед собой ничего, кроме беспредельного водного пространства!

— Все это так, мой милейший Гроляр, — заметил Ланжале, — я дал тебе волю высказать все, что у тебя было на уме, и, право, признаюсь, только трусы способны, едва их оставит страх, строить такие безумные планы и всецело забывать только что минувшую опасность! Из того, что нам, благодаря настоящему чуду, удалось уцелеть во время этой страшной бури, вызванной циклоном, еще вовсе не следует, что и впредь судьба должна нам покровительствовать… Напротив, ты должен знать: то, что нам удалось, едва ли удается один раз из тысячи, — и я не согласился бы проделать вторично этот опыт даже за целое царство! Не забудь, что не попадись нам случайно эта пирога, что бы с нами было теперь? Всего вероятнее, оба мы были бы теперь в брюхе этой прожорливой скотины, что смотрит там на нас своим алчным взглядом…

— Признаюсь, я не совсем понимаю.

— К чему я это все говорю? Знаю, но сейчас ты это поймешь. Уже два раза в одни эти сутки мы с тобой обязаны жизнью счастливой случайности, что идет прямо вразрез с излюбленной поговоркой моего капитана: non bis in idem, или, иначе говоря, что одно и то же не повторяется два раза кряду. Надеюсь, что ты не захочешь искушать Господа еще раз, то есть предоставить случаю спасать тебя и меня… Это я говорю к тому, что если мы будем настолько безумны, что удалимся от этого берега, вблизи которого мы находимся теперь, и вздумаем блуждать по океану в расчете встретить судно, которого мы легко можем и не встретить, то нам, вероятно, придется блуждать так в открытом море не дни, а быть может, недели, не встретив ни судна, ни земли, и в конце концов умереть с голоду на нашей пироге. Но нет! Этого не будет… Мечтать ты, конечно, волен, о чем тебе угодно, но мы сейчас же, не теряя времени, направимся к берегу, и все, что я могу тебе позволить в виде поблажки, так это не сходить на берег сегодня вечером, отложив ближайшее ознакомление с этой землей до следующего утра. Если до того времени мы не увидим вблизи никакого судна, то хочешь не хочешь, а мы высадимся на этот остров, который, по всей вероятности, окажется для нас более гостеприимным и более надежным убежищем, чем океан. Так решено, и предупреждаю тебя, что ничто на свете не заставит меня изменить это решение. Сразу видно, что ты не имеешь даже понятия, что значит быть затерянным среди океана без компаса, без часов, не имея возможности определить свое положение. Самый опытный моряк не согласился бы на это, и только полное непонимание всех условий мореплавания могло внушить тебе подобную безумную мысль. То, что ты предлагаешь с такой спокойной совестью, заставило бы содрогнуться самого опытного моряка. Нет, голубчик, скитаться в океане с двумя веслами — это и сумасшедшему не пришло бы в голову. Нет, лучше уж поговорим о чем-нибудь другом.





— Ну, не сердись, — стал его успокаивать Гроляр, удивленный этой вспышкой своего друга, — я вовсе не намерен тебе противоречить или настаивать на своем, а просто высказал свое мнение… Но ты, конечно, сам понимаешь, как обидно после всего того, что я сделал, после всех приложенных мной стараний, в тот момент, когда я, так сказать, уже у цели, — проститься навсегда с этой целью… Конечно, находясь в открытом море, я всегда буду руководствоваться твоим опытом и следовать твоим советам.

— Вот и прекрасно! Это, по крайней мере, благоразумно. Теперь пойми, что нашими общими усилиями нам едва-едва удастся заставить эту тяжелую пирогу проходить от полутора до двух миль в час. Будем считать счастьем и то, что нам удалось спасти свою шкуру! Нам остается только добраться до этого острова, предварительно убив нашего грозного врага, — это мы должны сделать во избежание будущих ее жертв; кроме того, я не хочу лишиться этой остроги и цепи, с помощью которых нам удалось изловить эту акулу, так как они могут еще нам понадобиться!

И Ланжале стал искать способ убить акулу и высвободить острогу.

В маленьком люке пироги нашелся старый топор с длинным топорищем, вероятно, служивший туземцам для защиты от акул во время рыбной ловли. Взяв его и подтянув пойманную акулу на нужное расстояние, Парижанин нанес ей страшный удар по голове и разрубил надвое верхнюю челюсть. Но в этот момент акула сделала столь сильное движение, чтобы высвободиться, что вырвала часть челюсти, захваченной острогой, и скрылась под водой, оставив на поверхности громадное кровавое пятно.

— Беда! — воскликнул Ланжале. — Она уйдет от нас!..

— Неужели ты думаешь, что она еще выживет после этого? — заметил сыщик.

— Вот, посмотри, — сказал Парижанин, вытянув из воды острогу, — собственно, сама голова не затронута; у нее не будет только одного глаза и верхней челюсти. Все это очень скоро заживет, и после того акула эта станет еще свирепее, еще прожорливее: не будучи в состоянии схватить крупную добычу, она станет питаться исключительно мелкой рыбой, которая, между прочим, всего искуснее умеет уходить от акул… Однако приналяг-ка на весла, милейший, ведь самый легкий туман может скрыть от нас берег — и тогда одному Богу известно, что с нами может случиться!

Приятели взялись за весла и принялись сильно и дружно грести к берегу, который, залитый горячими лучами солнца, представлялся им теперь длинной красновато-серой полосой, почти сливавшейся с линией горизонта.

Ветер, продолжавший быть попутным, заметно свежел и теперь чуть не вдвое ускорял их ход.

При закате солнца они были в каких-нибудь пяти или шести милях от берега, который, судя по всему, должен был быть одним из Зондских островов. За то время, какое они находились в море, даже принимая в расчет невероятную силу урагана, гнавшего их со сверхъестественной быстротой, они едва ли могли оказаться вблизи какой-нибудь части Азиатского материка, ближайшей точкой которого являлась для них Малакка. Даже Гроляр, несмотря на остатки дурного расположения духа, не мог не разделять радости своего друга при виде очаровательного пейзажа, открывавшегося перед ними… Никогда еще они не видели столь великолепного и грандиозного зрелища — живописного и привлекательного, чарующего и манящего.

XI

Неведомый остров. — Затруднительное положение потерпевших крушение. — Ящик с сюрпризом. — Прерванная биография. — Что там происходит? — На месте стоянки.

В ЦЕНТРЕ ОСТРОВА ВОЗВЫШАЛИСЬ ГРОМАДНЫЕ горы неприступного вида, покрытые густой девственной растительностью, сквозь которую нигде не просвечивали голые скалы. Берег спускался пологим скатом к морю, образуя многочисленные живописные долины, зеленеющие и веселые, орошенные бурливыми и шумливыми потоками с пенящимися порогами на пути к долинам, где они превращаются в светлые широкие реки с красивыми излучинами. Широкий пояс кокосовых пальм укрывал в своей тени развесистые бананы и рощицы карликовых пальм, доходившие до самого моря.

Ничто не могло быть более прекрасно, чем это море; отражающее пурпурные лучи заката и темную листву величавых пальм.

Среди этой роскошной природы ничто не говорило о присутствии человека: нигде не было видно ни малейших признаков жилья или какой-нибудь полевой культуры.

Правда, небольшое селение, расположенное у края долины, как обыкновенно бывает в этих странах, легко могло укрыться от наблюдательности постороннего глаза благодаря необыкновенно густой завесе зелени. Но все же легкие струйки дыма во время вечерней трапезы должны были бы указать путешественникам на присутствие здесь человека, и потому наши приятели решили внимательно наблюдать, не покажется ли где-нибудь дымок.

Этот вопрос имел для них громадное значение, так как если остров окажется необитаемым, то они должны будут рассчитывать исключительно только на самих себя, то есть, главным образом, на дикорастущие здесь плоды и коренья. В противном же случае им особенно важно было знать, с каким населением им придется иметь дело. Но как могли они выяснить эти вопросы, если ничто не давало им подсказки?

Солнце уже скрылось за горизонтом, а кругом не было видно ничего особенного. Очевидно, этот прелестный уголок земного шара, этот рай земной не имел обитателей. Однако отсутствие всяких признаков человеческого жилья на побережье еще не означало, что и в остальной части острова нет населения, — и наши приятели решили провести эту ночь в своей пироге, тем более что Ланжале обещал своему другу ожидать до завтрашнего вечера возможного прохода какого-нибудь сбившегося с пути судна.

Решено было в течение всей ночи дежурить по очереди с револьвером наготове. Ланжале опасался, как бы порыв бури не угнал их далеко от берега; кроме того, было весьма возможно, что замеченные издали дикарями-туземцами, они могли подвергнуться нападению с их стороны под покровом ночи, если бы те рассчитывали захватить их врасплох во время сна.

Так как луна должна была взойти не раньше одиннадцати часов, то приятели условились дождаться вместе ее восхода; во мраке обоим надо было быть начеку, при свете же луны становилось легче заблаговременно заметить опасность и успеть предупредить о ней товарища. Ланжале настаивал на том, чтобы первую очередь дежурил он, с одиннадцати часов ночи и до пяти часов утра.

— Но ведь в пять утра уже начинает светать, — возразил сыщик, — и мое ночное дежурство окончится, едва начавшись.

— Тем лучше для тебя, — заявил Ланжале, — в твои годы любят поспать, а я прекрасно отдохну и днем. На тебя я могу положиться ты не прозеваешь ни одного проходящего вблизи судна.

Они достали из своих спасательных поясов револьверы и снаряды, которые оказались так же исправны, как если бы они были взяты только что от оружейника. Этот спасательный пояс с непроницаемыми для воды и сырости ящиками и ящичками, вмещавшими и оружие, и провиант, и все необходимое для человека в затруднительном положении, потерпевшего крушение, был изобретением Ланжале, который весьма им гордился, тогда как сыщик, не думавший, что ему когда-либо придется пользоваться этим сложным сооружением, изготовленным по специальному заказу Парижанина в Гонконге, высмеивал его, называя «ящиком с сюрпризами» или «таинственным шкафчиком».

Сев друг против друга таким образом, что Гроляр оказался спиной к берегу и лицом к морю, а Ланжале наоборот, то есть лицом к берегу, а спиной к морю, они стали мирно беседовать.

— А знаешь, теперь как раз подходящий момент дать твоему тромбону подышать свежим воздухом, а нам насладиться маленьким импровизированным концертом! — заметил старик.

— Ладно, ладно, злой насмешник, ты уж забыл, как видно, что этот самый инструмент помог нам зарабатывать наше пропитание в Мексике!

— Благодаря моим акробатическим фокусам и жонглерству, заметь, — сказал Гроляр, — но теперь я состарился и едва ли мог бы еще раз проделать то же самое.

— Ты, вероятно, был ловок и силен в молодости!

— Ха-ха… И ловок, и силен… Это тебе всякий скажет, кто меня знал тогда. Ведь я уже рассказывал тебе, что, так сказать, родился или почти родился акробатом. Моя приемная мать, жена первого гимнаста цирка Сулье, имевшего в то время громкую славу, найдя меня на ступеньках своей повозки ранним утром, оставила меня у себя, вырастила, воспитала и, естественно, обучила своему ремеслу. Я жил с ними и с цирком до двадцати одного года и от наездников, клоунов, жонглеров и канатных плясунов, среди которых постоянно вращался, научился понемногу всему…

— Да, у тебя была хорошая школа! — заметил Ланжале.

— Благодарю! В случае надобности, я мог бы заменить любого из артистов, но при наборе я вытянул несчастный жребий, и мне пришлось обменять свое вышитое блестками платье и гири на длинный кларнет. После этого я протянул в одном из африканских полков длинные семь лет музыкантской службы. Окончив наконец срок службы, я просил начальство устроить меня в полицию. Что же мне оставалось делать? Средств у меня не было, навык к гимнастическим упражнениям и фокусам пропал, и мне необходимо было поработать над собой на свободе пять-шесть месяцев, чтобы снова войти в прежнюю колею, а у меня не было на что жить… ни гроша…

— Но послушай, милейший, долго ли ты будешь рассказывать мне эти истории? — прервал его наконец Ланжале. — Ведь ты мне, по меньшей мере, раз двадцать рассказывал все это.

— Ну, так это будет двадцать первый раз!

— В таком случае позволь мне докончить за тебя:… вступив в полицию, я выдвинулся благодаря своим удивительным способностям и необыкновенному чутью, позволявшему мне безошибочно нападать на след преступников, что обратило на меня внимание начальства, которое…

— Довольно! Довольно!.. — прервал его, в свою очередь, Гроляр. — Поговорим о чем-нибудь другом; с тобой нельзя даже поболтать о прошлом, хотя бы только для препровождения времени.

— У нас есть и другое дело, — возразил Ланжале, разом понизив голос.

— Что такое? — встревожился сыщик, которым уже снова овладел страх чего-то неизвестного.

— Разве ты не слышал глухой плеск воды, как будто пловец подплывал к нашей пироге?

— Ну вот, ты уже запугиваешь меня на всю ночь; теперь мне все будет казаться, что кто-то подплывает.

— Хороший же ты был бы часовой! Но тс-с… молчи… будем хорошенько прислушиваться, так как различить что-нибудь совершенно невозможно… ни зги не видать…

И оба, затаив дыхание, старались уловить малейший доносившийся до них шум, но напрасно — ничто не шевелилось кругом.

— Вероятно, я ошибся; быть может, то плескалась рыба под кормой нашей пироги!..

Со стороны берега также не доносилось ни единого звука, ни единого крика животного или зверя, пришедшего на водопой, ни малейшего шелеста или шороха в кустах.

Только очертания темных гор, вырисовывавшихся чернильным пятном на темном, почти черном фоне неба, казалось, постепенно вырастали; это свидетельствовало, что расстояние между пирогой и берегом постоянно сокращалось: видимо, течение незаметно подгоняло ее все ближе и ближе к берегу, и вскоре они стали отчетливо различать тихий шум ночных волн, раскатывавшихся на прибрежном песке.

— Мы не дальше как на расстоянии двух ружейных выстрелов от земли, — сказал Ланжале, внимательно прислушавшись к однообразному рокоту волн. — Если так будет продолжаться, то мы скоро будем выкинуты на берег залива, что для нас не совсем удобно, так как тогда мы легко можем подвергнуться неожиданному ночному нападению. Я попытаюсь остановить лодку, если только мы находимся не на слишком большой глубине!

С этими словами он привязал на крепкую лесу один из пяти или шести больших камней, служивших балластом для пироги, — и спустил этот камень вдоль кормы; вскоре камень лег на дно. Тогда Ланжале закрепил причал — и судно их остановилось, как на якоре.

— Вот мы и в порту, — сказал он весело и вздохнул с облегчением, хотя, признаюсь, я вовсе не желал теперь приставать к берегу.

Между тем пирогу еще больше снесло течением, которое, по мере приближения к берегу, становилось все сильнее, так что теперь наши приятели могли смутно различить белую линию прибоя, с тихим плеском набегавшего на песчаную отмель берега.

— Мы всего в каких-нибудь полутораста метрах от берега, — продолжал Ланжале. — Пора остановиться!

— Это все равно, что сойти на берег! — вздохнул Гроляр. — Как же ты хочешь, чтобы мы могли увидеть суда, проходящие в открытом море, или быть замеченными ими, когда рассветет?!

— Это не по моей вине, я не могу повелевать течением, — сказал Ланжале. — Кроме того, между течением, которое вынесло бы нас в открытое море и унесло от этого берега, и течением, притащившим нас сюда, к этому острову, я всегда предпочел бы последнее, так как этот берег все же, что ни говори, наше спасение!

Гроляр, по-видимому, был несколько иного мнения, но что было пользы противоречить его молодому другу в данном положении?! А потому он счел за лучшее смолчать, но не мог удержаться, чтобы не пробормотать себе под нос:

— Ладно, ладно… Мы еще посмотрим, чем все это кончится!

XII

Настороже. — Смелый план. — Вплавь к берегу. — Еще акула. — Бессильная прожорливость. — Плавает лучше, чем рыба. — Нападение. — На суше.

ЛАНЖАЛЕ НЕ СПУСКАЛ ГЛАЗ С БЕРЕГА И, ХОТЯ ничего не мог различить, кроме белой линии прибоя, обдумывал в уме какой-то план, который он пока еще не решался доверить своему другу. Однако размышления эти вскоре были нарушены его товарищем, который хотел знать, почему он так долго хранит молчание.

— Мне, видишь ли, почему-то не верится, чтобы этот остров не был населен, и я обдумывал средство убедиться в этом прежде, чем сойти на берег. Ведь если допустить мысль, что здесь, в тени этих лесов, приютилось какое-нибудь селение, обитатели которого так упорно таились от нас все это время, — то ясно, что мы не можем особенно рассчитывать на их гостеприимство, а тогда надо будет еще раз обсудить ситуацию прежде чем довериться им!

— Все это прекрасно, — согласился Гроляр, — только признаюсь, я не вижу никакой возможности осведомиться об этих людях и их намерениях по отношению к нам…

— Возможность есть, только для этого потребовалась бы известная твердость и решимость с твоей стороны.

— Ну-ка скажи, в чем заключается эта возможность?

— Во-первых, в том, чтобы ты согласился остаться один в этой надежной пироге, где тебе не грозит решительно ничего. Этот мрак продлится еще, по крайней мере, полчаса, если не больше и я хочу воспользоваться им, чтобы вплавь добраться до берега! Очутившись на берегу, я осторожно проберусь под покровом густой чащи до края долины, и, вероятно, мне легко будет убедиться, безлюдна ли в самом деле эта часть острова или нет. Помнишь, перед заходом солнца мы с тобой заметили множество банановых и кокосовых пальм. Мне достаточно увидеть, как эти бананы размещены, чтобы сказать, дикие они или посажены руками человека; точно так же нет возможности ошибиться относительно населения при виде разбитых скорлуп кокосовых орехов, которые должны валяться под этими деревьями. Словом, ручаюсь, что я не вернусь, не решив положительно или отрицательно интересующего нас вопроса.

— Что же, я останусь и буду терпеливо ждать тебя, — сказал Гроляр, который ничего так не боялся, как возможности попасть в руки людоедов. — В сущности, я ведь действительно не подвергаюсь здесь никакому риску!

— Вот и прекрасно! Признаюсь, я ожидал от тебя большего упрямства.

— Я, конечно, предпочел бы, чтобы ты оставался здесь со мной, тем не менее, раз это необходимо для нашей безопасности, то что же делать?!

— Ну да, так вот, когда я буду возвращаться, я тебя окликну, а ты ответишь, чтобы я мог направляться по твоему голосу, если будет так же темно, как сейчас. Конечно, в том только случае, если я буду уверен, что остров безлюден; в противном же случае я возвращусь к тебе молча и неслышно и, только поравнявши с пирогой, тихонько свистну, а ты ответишь мне таким же чуть слышным свистом.

— Решено! Но только будь осторожен, милый, так как помимо моей любви к тебе, о которой ты даже не имеешь надлежащего представления, мы должны беречь свою жизнь для важных интересов о которых я не стану говорить тебе теперь… С Богом! Возвращайся скорей.

Едва успел его товарищ договорить эти слова, как Ланжале был уже за бортом и беззвучно плыл к берегу.

Не успел он проплыть и сорока метров, как чуткий слух его уловил странный звук тихого плеска воды, как будто какой-то… другой пловец плыл за ним.

Перед тем как броситься в море, Парижанин из предосторожности крепко привязал на верху своей головы заряженный револьвер и взял в зубы громадный нож.

Он приостановился и стал прислушиваться, удерживаясь над водой едва приметным движением рук. Была минута, когда он готов был окликнуть Гроляра и спросить, не ударил ли он невзначай веслом по воде, как вдруг дыхание сперло у него в груди и волосы стали дыбом; им овладел такой страх, которого он никогда еще не испытывал, — он почувствовал, что какое-то громадное, плотное, скользкое тело проскользнуло подле него, коснувшись его бедра, и почти в тот же момент он почувствовал в ноге страшную боль, словно по ней провели зазубренной пилой.

«Акула! — мелькнуло у него в голове. — Я погиб безвозвратно!..»

Но в ту минуту, когда он ожидал, что чудовище схватит его своими мощными челюстями и увлечет на дно, он почувствовал, что акула снова провела своими страшными зубами по бедру, но и на этот раз не смогла его схватить.

Тогда ему стало ясно, с каким врагом он имеет дело.

Он припомнил, с каким удивительным упорством эти акулы, даже израненные и изуродованные, преследуют суда небольшой скорости, выжидая подачек или какой-нибудь поживы. Без сомнения, это была та же самая акула, которую им удалось изловить днем и которой они отсекли верхнюю часть челюсти, не задев, однако, ни одного из жизненно важных органов чудовища.

Очевидно, это коварное создание все время оставалось в кильватере маленькой пироги, и когда Ланжале пустился вплавь, нагнало его с намерением схватить.

Даже если бы Ланжале мог еще сомневаться в справедливости своего предположения, третья попытка чудовища схватить его, столь же неудачная, как и две первые, окончательно убедила бы его в этом.

Это действительно была та самая акула с отрубленной верхней челюстью, вследствие чего она и не могла схватить своей жертвы, и даже ранения, причиняемые ее нижней челюстью, были сравнительно незначительны, так как зубы ее не врезались в тело, а только срывали кожу, едва задевая мясо; но глупое животное готово было продолжать свои безрезультатные попытки до бесконечности, не будучи в состоянии сообразить, что именно делает их безуспешными.

Ланжале, как только понял намерения акулы, не долго думая принялся соперничать с ней в быстроте; будучи сильным пловцом, он надеялся оставить ее за собой, так как чудовище настигло его только благодаря тому, что он на минуту остановился. Теперь же он рассчитывал, что без труда обойдет акулу.

Действительно, Ланжале стал быстро опережать акулу, но та не отставала и продолжала следовать за ним; на это именно и рассчитывал Парижанин. Перед тем как выйти на берег он остановился на таком месте, где вода едва достигала ему до колен. Он знал, что акула последует за ним, ползя животом по песку до тех пор, пока ей будет хватать воды настолько, чтобы двигать своими громадными, но короткими и жирными плавниками. Акула хотела снова схватить его, и в тот момент, когда она запрокинулась на бок, чтобы поглотить свою жертву, Ланжале проворно подскочил и распорол ей брюхо во всю длину.

При этом чудовище так сильно взмахнуло хвостом, что не будь Ланжале готов к этому и не успей он отскочить в сторону, этот удар переломил бы ему спину, не говоря уже о целых снопах песка и брызг, обдавших его с ног до головы. Не дожидаясь окончательной развязки своего единоборства с акулой, Ланжале поспешил выбраться на сушу и здесь растянулся под сенью одной из карликовых пальм, чтобы собраться с силами и немного оправиться от испытанного им волнения.

Однако он не долго пролежал в этом положении, боясь заснуть, и как только веки его стали смыкаться, усилием воли вскочил на ноги и осторожно стал пробираться между стволами кокосовых пальм к тем банановым плантациям, которые он видел с моря.

Он несколько лет простоял со своим полком в гарнизоне Мартиники и Габона и потому никак не мог ошибиться и принять дикую рощу этих вкуснейших и питательнейших плодов за плантацию туземцев. В первом случае банановые деревья растут тесно и жмутся друг к другу, как бы группами или пучками, наподобие бамбуков, во втором случае они сажаются на известном расстоянии друг от друга по прямой линии, как бордюрные шпалеры в садах, а иногда просто в два ряда; тогда можно сказать с уверенностью, что это дорога, ведущая к селению туземцев.

XIII

Объяснения. — Каменный топор. — Остров обитаем. — Страх Гроляра. — Героическая защита. — Логическое объяснение. — Промах. — От судьбы не уйдешь.

ЛАНЖАЛЕ БЫСТРО ДОСТИГ ПЕРВЫХ ДЕРЕВЬЕВ и остановился в раздумье: двигаться дальше вперед он боялся из опасения заблудиться впотьмах; с другой стороны, он никак не мог решить интересовавшего его вопроса, так как хотя бананы и росли по нескольку стволов вместе, и расстояния между отдельными группами были не равны, но все-таки было весьма возможно, что это деревья, посаженные человеческой рукой, только заброшенные на произвол судьбы и одичавшие.

Таким образом, Ланжале не мог прийти ни к какому определенному выводу; оставалось только дожидаться рассвета, когда можно будет по гроздьям зрелых плодов судить о том, сорваны ли они человеческими руками или осыпаются сами собой.

Не видя ничего в двух шагах перед собой, Парижанин решил вернуться к ряду кокосовых пальм, которые служили ему, так сказать, путеводными столбами. Попутно он шарил вокруг стволов, надеясь найти расколотую скорлупу ореха, по которой можно было бы судить, кем и каким образом он был расколот. Так он шел с четверть часа, как вдруг его рука наткнулась на какой-то твердый предмет, который он поднял с земли и ощупал со всех сторон. Страшное волнение овладело им: это был кремниевый топор, прекрасно отточенный, совершенно правильной формы, подобный тем, какие еще изготовляют туземцы Австралийских островов, не поддерживающие регулярных сношений с европейцами.

Ланжале видел такие топоры в Новой Каледонии, привезенные с островов, недавно открытых европейцами.

Теперь уже не оставалось никакого сомнения, что остров был населен. Обрадованный донельзя своим открытием, Ланжале направился к морю. Но следовало ли ему радоваться? Найденный им предмет, кажется, должен был дать понять ему, что люди, пользующиеся подобным орудием и, вероятно, как все дикари, суеверные и негостеприимные, могли легко оказаться даже и людоедами. Но он думал только о той вести, которую он принесет Гроляру: оправдает ли она в его глазах задуманную рекогносцировку, в благие результаты которой его приятель не особенно верил ввиду непроницаемой темноты ночи.

Благополучно вернувшись к пироге, он застал своего приятеля чуть живым от страха: в отсутствие Ланжале тот пережил нечто столь страшное, столь необычайное, что даже встреча Парижанина с изувеченной акулой бледнела перед его приключением.

— Представь себе, — рассказывал сыщик своему приятелю что без тебя меня посетило какое-то чудовище, которое во чтобы то ни стало хотело вскочить в пирогу, вероятно, для того, чтобы пожрать меня… Но позволь мне рассказать тебе все по порядку!

Не прошло и десяти минут, как ты уплыл, как мои глаза немного освоившиеся с темнотой, увидели в двух саженях от нашей лодки какую-то черную массу, которую я по величине могу сравнить только с корпусом быка или молодого гиппопотама. Над громадной головой торчали два огромных рога. Подплывая к лодке, это чудовище храпело и сопело, как кузнечные меха…

— Словом, голова апокалипсического зверя! — громко расхохотался Ланжале.

— Смейся, смейся! Я просто глазам своим не верил… Когда это чудовище подплыло к самой лодке, то стало издавать какие-то странные, дикие звуки, каких я не слыхал никогда ни в одном языке; затем, ухватившись своей громадной косматой лапой с непомерно длинными когтями за корму, оно хотело вскочить в пирогу и накинуться на меня. В этот момент страшной опасности страх удвоил мои силы, и я со всего размаха ударил чудовище веслом по голове, так как в волнении не мог найти топора.

— К счастью! — перебил его Парижанин.

— Почему к счастью?

— Продолжай, я сейчас скажу тебе, почему.

— Удар был, вероятно, страшно силен…

— Надо думать! Ведь весло — из железного дерева!

— Словом, чудовище тотчас же выпустило корму и с грозным рычанием, за которым последовало два страшных крика, до сих пор стоящих у меня в ушах, поплыло так быстро, что вскоре совершенно скрылось из виду.

— Ну, а эти два крика, что тебе так живо запомнились, можешь ты мне повторить их?

— Ну конечно! Понятно, я не могу ручаться, что это будет совершенно точно. Во всяком случае это звучало так: «Май гоод! Май гоод!»…

— Ха-ха-ха! — неудержимо рассмеялся Ланжале. — Да это на чистейшем английском языке, что означает дословно: мой Бог, мой Бог!

— Откуда ты это знаешь? Разве ты говоришь по-английски!

— Не то что говорю, но столько-то знаю. Я знавал в Африке солдата англичанина, который каждый раз, когда бывал удивлен я или огорчен чем-нибудь, восклицал: «О май гоод! Май гоод!» Он и перевел мне дословно это восклицание.

— Нет, не может быть!

— Теперь позволь мне объяснить тебе все, что было. Остров этот населен — в этом я убедился, — и, вероятно, нас давно заметили туземцы, скрывавшиеся в тени лесных чащ. Среди них, верно, находился англичанин, потерпевший некогда крушение, как и мы с тобой. И он, узнав в нас бледнолицых, решил воспользоваться темнотой ночи, чтобы повидаться с нами, не возбуждая подозрения дикарей… Этот англичанин, конечно, мог бы сообщить нам много интересного, так как, вероятно, уже довольно давно здесь, а ты, из-за твоей трусости, вместо того чтобы отблагодарить его за добрые намерения, чуть не убил его.

— Но эти рога… эти косматые лапы и когти! — оправдывался сыщик.

— Все это — плод твоего воображения… Уж сколько раз ты мне рассказывал разные басни про рогатых и косматых страшилищ! Неужели ты все еще веришь в подобные глупости? Чудовище, спокойно плывущее, заговаривающее с тобой еще издали, чтобы предупредить тебя, правда, на незнакомом языке, в чем оно, однако, не виновато, и удаляющееся после нанесенного ему удара с жалобным стоном: «Бог мой! Бог мой!» Можно сказать, что на этот раз ты сделал серьезный промах, который может дорого обойтись нам…

— Каким образом?

— Да неужели ты не понимаешь, что если этот человек в хороших отношениях с туземцами, то он воспользуется своим влиянием, чтобы навредить нам, в отместку за твое обращение.

— Это было бы мелочно и недостойно! — сентенциозно заявил Гроляр.

— Ну конечно, а ты хотел бы, чтобы он поблагодарил тебя за то, что ты чуть было не зашиб его насмерть.

— Ну, довольно! Ведь это, в сущности, не кто иной, как англичанин, а англичан я не терплю, ты это знаешь.

— У тебя в самом деле прекрасные оправдания на все, лишь только не сознаться, что ты сделал глупость. Но мы завтра увидим, какую встречу нам готовят туземцы. Все, что я могу тебе сказать, так это то, что если они захватят нас и сварят, начинив нам предварительно брюхо пряными травами и кореньями, в большом котле, то этим мы будем всецело обязаны твоему мило-кроткому обращению.

— Вот ты какой! Вместо того чтобы утешить и успокоить меня, еще нарочно запугиваешь!

— Никто от судьбы своей не уйдет, это несомненно, и если нам с тобой суждено быть съеденными, то все же лучше, чтобы нас съели нам подобные, а не акулы!

— Тебе хорошо шутить, а мне ты готовишь ужасную ночь… Я не засну ни одной минуты!..

— Полно, успокойся, ведь нас еще не изжарили, а до тех пор я найду еще средство как-нибудь выпутаться. Раз чужеземец живет среди этих людей, то это уже доказывает, что они не столь кровожадны и жестоки, как можно было бы ожидать.

Между тем взошла луна и залила своим ярким светом тяжелые волны океана, уронив свой отблеск на вершины зубчатых гор, на леса и долины неведомого острова, мирно уснувшего под кровом таинственного безмолвия и ночной тишины.

XIV

Гроляр на страже. — Сожаления. — Закуска по-китайски. — Логическое людоедство. — Печальная история. — Страдания сироты. — Музыкант. — Искусство толковать сны.

НЕЗАДОЛГО ПЕРЕД РАССВЕТОМ ЛАНЖАЛЕ, совершенно изнемогавший от усталости, улегся на дно пироги и тотчас же сомкнул веки, предоставив волей-неволей Гроляру оставаться на страже их безопасности. Под конец ночи луна зашла за высокие гребни гор, и все кругом снова погрузилось в глубокий мрак; только вдали, на краю горизонта, неугомонные волны продолжали сверкать и серебриться под лучами излюбленного мечтателями и привидениями ласкового светила.

В продолжение всего довольно краткого времени своего ночного дежурства Гроляр боролся со страшными галлюцинациями. Ему все время чудились страшные привидения. Раз двадцать собирался он разбудить своего друга, и только опасения вызвать с его стороны упреки в глупой трусости удерживали его от этого. Трудно себе представить, с какой сердечной радостью бедняга встретил рассвет и первые лучи пробуждающейся зари. А между тем, со стороны моря царило все то же безлюдье и беспредельный простор, а со стороны берега — все то же безмолвное спокойствие и та же тишина.

Когда Ланжале проснулся, солнце уже миновало зенит, и время, назначенное им, по настоянию Гроляра, для отсрочки высадки, давно прошло. А потому, едва только он поднялся и вопрошающе взглянул на небо, как добродушно рассмеялся.

— А ты, конечно, и не подумал разбудить меня раньше! Ну что ж, теперь ты, по крайней мере, не можешь пожаловаться, что я лишил тебя возможности высмотреть судно! Впрочем, могу тебя уверить, что с того расстояния, на каком мы находимся теперь от острова, любое судно увидело бы наши сигналы ничуть не лучше, чем с берега.

В этом Парижанин был не совсем прав: дело в том, что суда в море всегда обращают особенное внимание на всякие сигналы, которые им подают с мелких судов или плотов, тогда как сигналы с берега они часто оставляют без всякого внимания, принимая их за простые приветствия, весьма обычные.

Тем не менее его слова утешили Гроляра, который мысленно дал себе слово, очутившись на берегу, водрузить что-то вроде мачты или флагштока на самом краю отмели и сторожить день и ночь, не пройдет ли мимо какое-нибудь судно.

— Теперь соберемся с духом и подкрепимся хорошенько, так как не можем знать, что нас ожидает на острове, но я все же не могу больше терпеть этой неизвестности. Кроме того, не можем же мы всю жизнь оставаться на этой пироге?!

Сыщик не проронил ни слова и последовал примеру своего товарища, который принялся закусывать. Разварного риса с пряной приправой и ломтиками копченой рыбы могло бы хватить на двенадцать человек, и наши приятели приналегли на это вкусное блюдо, запив его пресной водой из бамбукового бочонка, сдобренной несколькими каплями хорошего коньяку из их дорожных фляг.

Кувшинчик арака они приберегли, чтобы расположить к себе туземцев, если те встретят их дружелюбно. Ланжале искусно скатывал рис в небольшие катышки, которые и обмакивал в приправу по обычаю китайцев.

— Это напоминает мне, как мы ели в Америке кускуссу, когда бывали приглашены на пиршества Арби, — сказал сыщик.

— А давненько было то время, верно, дядюшка Гроляр? — заметил Ланжале. — Зато сегодня, быть может, одному из нас придется отведать кусочек другого, ради сохранения своей собственной жизни.

— Что ты говоришь?!

— Предположим, что эти дикари заколют тебя как более жирного и упитанного и затем любезно предложат мне кусочек лакомого мяса, под угрозой подвергнуть меня той же участи, что и тебя.

— И ты мог бы?! — в ужасе прошептал сыщик.

— Что же… я не говорю, что сделал бы это с удовольствием… Но так как, в сущности, я не мог бы своим отказом вернуть тебе жизнь, а исполнив их требование, мог бы спасти свою, то, сознаюсь вероятно, отведал бы твоего мяса для их удовольствия К тому же это все-таки был бы способ усвоить и удержать в своем сердце частичку того существа, которое я больше всего любил на свете!

— Ты циник, Ланжале!

— Нет, я просто логичен!

— Ты мне делаешься противен, Ланжале!

— Ну, а значит, ты этого не сделал бы, ты бы отшатнулся от кусочка моего плеча или лопатки, хорошо поджаренного на раскаленных камнях?!

— Еще одно слово, Ланжале, и я перестану уважать тебя!

— Это мне безразлично.

— В таком случае…

— Да, лишь бы ты сохранил ко мне свою любовь!

— Ты, кажется, с ума сошел!

— Нет, я просто хочу немного посмеяться: ведь это, быть может, в последний раз в жизни; вот потому-то я и хочу как можно плотнее и вкуснее пообедать вместе с тобой сегодня.

— Правда, нельзя сказать, чтобы ты был весел сегодня… — ответил Гроляр. — И я начинаю думать, что, пожалуй, и ты боишься.

— Боюсь?! — громко и нервно рассмеялся Парижанин. — Кого и чего? Ты думаешь, я дрожу за свою шкуру? Жизнь не дала мне ничего столь хорошего, чтобы стоило сожалеть о ней. Я не дитя случайности, как ты, который может себе вообразить, что рожден какой-нибудь герцогиней; я не помню ни отца, ни матери, которые оба умерли от непосильного труда, когда я был еще ребенком. Я, кажется, никогда не говорил тебе о себе, но если я тебя утруждаю этим, то могу замолчать…

— Меня утруждать?! Что ты! Напротив, твое признание, скорее, радует меня, так как доказывает, что ты хоть немного любишь меня!

— Но в моей повести нет ничего интересного, могу тебя уверить… Это обычная повесть сотен нуждающихся и обездоленных людей, которых гнетет нужда и непомерные аппетиты больших городов. Мой отец, подмастерье-обойщик, раздробил молотком палец и через десять дней умер от гангрены; мать, кормившая меня грудью, так горевала по своему мужу, что слегла и спустя две недели умерла от горячки. Я остался на руках бабушки, которая в возрасте шестидесяти пяти лет должна была пойти в прачки-поденщицы, чтобы иметь возможность купить себе хлеба, а мне молока. И я рос, не имея даже представления о какой-либо радости или успехе; не разводя огня в очаге зимой в своей темной, сырой мансарде под самой крышей многоэтажного дома; не зная, куда укрыться от нестерпимой жары летом, когда солнце нещадно раскаляло над нами крышу; питаясь хлебом и жалкой похлебкой без мяса, я рос у своей бабки до тех пор, пока бедная старуха не отдала Богу душу, не успев обучить меня никакому ремеслу. Мне было в ту пору двенадцать лет; я усердно посещал нашу приходскую школу и жадно изучал все, чему нас там учили. Любовь к учению уже тогда проявлялась во мне, но, окончательно осиротев, я должен был проститься со своими книгами и подумать о насущном куске хлеба. Бродяжничество было мне противно, и потому я нанялся к одному каменщику-подрядчику прислуживать рабочим и по хозяйству. Ах, счастливые и богатые дети, которых родители растят в ласке и довольстве, вы не можете даже вообразить себе, сколько горя и страданий переживает ребенок двенадцати лет, оставшийся один на Божьем свете и не знающий даже мимолетной ласки! Единственной радостью, выпавшей мне наконец на долю, было внимание, которое обратил на меня старик — основатель городского оркестра в Бельневиле: предназначив мне амплуа барабанщика, он добросовестно стал обучать меня музыке, предоставляя мне играть не только на барабане, но и на других инструментах. Он же подарил мне и мой первый барабан, инструмент, на котором никто не хотел играть, — я же был вынужден согласиться стать барабанщиком, так как не мог купить себе другого инструмента, который был бы мне больше по душе. Все свое время я отдавал тогда музыке, и если я не записался добровольцем раньше срока, то только из опасения, что мне нельзя будет продолжать работать в этом направлении. Но, вступив в полк по набору, я имел счастье быть зачисленным в музыканты и тотчас же поступил на курсы, готовящие офицеров, где работал усердно, мечтая заслужить офицерские эполеты. Но — увы! — выходка пьяного сержанта и минута самозабвения с моей стороны разрушили навсегда мои надежды. А затем все остальное тебе известно. Быть может, тебе кажется странным, что я избрал именно этот момент, чтобы рассказать тебе все это, но я, право, не знаю, почему всю эту ночь грезил о своем детстве, про бабушку, которая теперь покоится на кладбище Монмартра, и переживал еще раз мельчайшие подробности нашей совместной жизни с ней так живо, что, даже пробудившись, был удивлен, что не вижу ее подле себя. При этом мне вспомнилось, что утопленники, как говорят, перед смертью в течение нескольких секунд переживают всю свою жизнь, и мне казалось, что я тоже пережил теперь во сне всю свою жизнь и это — предзнаменование моей близкой смерти!

Вот почему, желая заглушить в себе это чувство, я позволил себе шутить таким образом, какой мог показаться тебе обидным, хотя я этого вовсе не хотел, могу тебя уверить!

— Меня обидеть ты не можешь, — сказал старый сыщик, растроганный рассказом своего друга чуть не до слез. — Что же касается твоих снов, то ты не настолько суеверен, чтобы придавать им серьезное значение. Кроме того, по науке толкования снов, дурные сны предвещают счастливую действительность.

— Да… Впрочем, теперь эти тяжелые предчувствия уже рассеялись, у меня осталось в душе только особенно яркое воспоминание о моей бедной старушке, и даже если бы я был суеверен, то должен был бы сказать себе, что она слишком меня любила, чтобы служить дурным предзнаменованием… Ну, а теперь мы окончили свой обед… Еще по глоточку коньяка, чтобы придать себе храбрости, а затем — с Богом! Навстречу неизвестности!

XV

Высадка. — Дикари. — Нападение. — Действие трех свистков. — Попутай, убитый налету. — Собака, убитая в пятидесяти шагах. — Музыка и акробатика. — Скучающий король.

ВЫТЯНУВ КАМЕНЬ, СЛУЖИВШИЙ ЯКОРЕМ, и уложив его обратно на дно пироги, наши друзья взялись за весла и спокойно поплыли к берегу с таким видом, будто они не спеша возвращались к себе домой после ночи, проведенной на взморье за рыбной ловлей.

Но и тот, и другой были томимы предчувствиями, хотя оба старались скрывать это, так как они были уверены, что с берега за ними следят…

— Побольше выдержки, милейший, — говорил Ланжале за минуту до высадки, — а главное, не пускай в ход револьвера, разве только при последней крайности. Жди моего сигнала. Да, кстати, ловко ты владеешь этим оружием или нет?

— Как тебе сказать, я не имел случая упражняться в стрельбе с тех пор, как оставил цирк, но в ту пору я разбивал яйца на лету!

— Прекрасно! Эта привычка никогда совершенно не утрачивается, а наши револьверы превосходны! Я же в тридцати шагах без труда попадаю в обручальное кольцо. Но вот мы пристаем; будем маневрировать, как настоящие моряки!

Подойдя по всем правилам морского искусства к берегу, наши приятели выбрались из пироги на песчаную мель, где вода доходила им до колен, и с помощью прибоя благополучно втащили свою пирогу на песок, оставив ее, однако, в таком положении, чтобы в случае надобности можно было в несколько секунд опять спустить ее на воду.





Убрав свои вещи в килевой трюм и тщательно задвинув все кладовки-ларцы, наши приятели спокойно двинулись по песчаному бережку с револьверами за поясом и длинными тесаками в ножнах из крокодиловой кожи на боку.

Не прошли они, однако, и пятнадцати шагов в этом направлении, как раздались оглушительные крики, и целая орава дикарей, размалеванных самым невероятным образом, с головными уборами из перьев высотой в два фута, выбежали прямо на них потрясая в воздухе своими длинными копьями, которые они держали в правой руке, тогда как в левой у них были зажаты пучки заостренных и, вероятно, отравленных стрел.

— Это становится серьезно, — заметил Ланжале, — будь хладнокровен, не то они уничтожат нас раньше, чем мы успеем успокоить их!

Но сыщик чуть было не лишился чувств, и только грозные, энергичные окрики его товарища заставили его несколько подтянуться.

— Стой! — крикнул Ланжале, видя, что дикари на мгновение остановились, чтобы пустить в них свои стрелы или ассегаи…

Гроляр машинально повиновался. В этот момент целая туча стрел обрушилась на них, но, по счастливой случайности, ни одна из них не задела французов.

— Не трогайся с места и предоставь мне действовать, — сказал Ланжале, — а главное, не вздумай стрелять; мы не можем перебить их всех, а смерть одного или двух не спасет нас, а только возбудит их гнев! — И, засунув в рот два пальца, Парижанин трижды свистнул так резко и так пронзительно, что дикари застыли в недоумении.

В этот момент громадный попутай ара, спугнутый свистом, сорвался с дерева и, шумно хлопая крыльями, тяжело пролетел над самыми головами туземцев. Тогда Ланжале движением руки указал туземцам на птицу в тот момент, когда они опять уже готовились пустить в них стрелы, и, выхватив свой револьвер, налету убил ее наповал, так что громадный ара кубарем полетел вниз. При звуке выстрела, совершенно незнакомом туземцам, и падении птицы те, как перепуганные дети, попадали на землю и, растянувшись на животах, боязливо поглядывали по сторонам. Ланжале стоял неподвижно, наслаждаясь своим торжеством.

Спустя некоторое время туземцы решились немного приподняться и, видя, что бледнолицые стоят спокойно и не трогаются с места, несколько осмелели, и один из них решился пойти и подобрать убитую птицу. Он долго рассматривал небольшую огнестрельную рану в грудь навылет и с сомнением покачивал головой. Вскоре его обступила целая толпа, и все они выражали свое изумление и недоумение, показывали выразительно на небо, разводили руками и со страхом взглядывали на Ланжале, как будто хотели этим сказать: «Очевидно, птица убита громом небесным! Кто же этот бледнолицый, который по своему желанию может повелевать громами?»

В этот момент тощая, жалкая поджарая собака, незаметно подкравшись, стала обнюхивать икры Гроляра. Заметив это, туземцы стали указывать ему на нее, отчаянно жестикулируя, но сыщик в своем душевном волнении ничего не понимал.

— Они хотят видеть, можешь ли ты убить эту собаку, как я убил птицу, — подсказал ему Ланжале. — Доставь им это удовольствие, докажи, что и ты владеешь громом, как я!

Но сыщик не хотел застрелить собаку у своих ног и предварительно пнул ее ногой с такой силой, что несчастное животное с воем побежало без оглядки по направлению к лесу. На лицах туземцев выразилось разочарование, так как они ожидали совсем другого. Но в тот момент, когда собака, добежав до леса, оглянулась на своего обидчика, последний вытянул вперед руку и спустил курок. Раздался выстрел — и собака упала с размозженным черепом, несмотря на то что ее отделяло пространство, по крайней мере, в пятьдесят шагов.

Этот новый подвиг бледнолицых пришельцев возбудил громкие крики восторга и восхищения, и отношение к ним дикарей из угрожающего перешло скорее в покорное и заискивающее. Для них было совершенно ясно, что эти бледнолицые, державшие громы в своих руках, должны быть сверхчеловеки.

И вот один из них, по-видимому, предводитель, судя по необычайной высоте его головного убора, выступил на несколько шагов вперед и, указывая бледнолицым на одного из воинов, которого он взял за руку повыше локтя, стал показывать знаками, чтобы убили и его своим громом.

Но едва только последний понял, в чем дело, как вырвался и убежал в лес. Очевидно, вождь желал убедиться, убивает ли этот гром и людей так же, как животных. Поняв это, Ланжале сообразил, что любопытству и экспериментам дикарей не будет конца, и, не желая убивать неповинного человека, решил произвести диверсию и позабавить дикарей более безобидным развлечением.

— Давай-ка, дружище, тряхнем стариной! Уж не так мы с тобой состарились, чтобы совершенно забыть наши штуки, которыми мы зарабатывали себе гроши в Мексике. Я буду изображать оркестр… По местам, господа, почтеннейшая публика! Представление начинается!

— Да ты это серьезно? — спросил сыщик.

— Как нельзя более серьезно. Ну, принимайся, старина. Посмотри, какой колоссальный успех выпадет на твою долю. Вспомни только, как в Мексике мы увлекали индейцев!

С этими словами Ланжале достал из ящика, висевшего у него за спиной, свой неизменный тромбон и принялся наигрывать весело и задорно какую-то плясовую.

Под ее звуки в Гроляре пробудился старый акробат и, увлеченный живым темпом знакомой музыки, он стал кувыркаться через голову, кататься комом, ходить на голове и на руках, обходя кругом всю чернокожую публику, которая буквально ревела от дикого восторга при виде столь необычайных и удивительных штук. Женщины и дети тряслись от смеха и удовольствия. Но вдруг толпа стихла и почтительно расступилась, давая дорогу вновь прибывшей группе людей.

Во главе этой группы восемь человек воинов несли род паланкина, на котором восседал чудовищной толщины старик в красной тунике, обшитой разноцветными перьями, и старого образца каске английских улан, прикрепленной к его гладко выбритой голове медной чешуей и украшенной красным султаном, по меньшей мере в три фута высотой. На лице этого тучного старца отражалась беспредельная тоска и безучастие ко всему; очевидно, его величество страдало безысходной скукой. Напрасно его подданные ежедневно изощрялись в развлечениях при его пробуждении, выдумывая все новые гримасы и пляски: несмотря на все их усилия, им едва удавалось вызвать на его лице лишь слабый признак улыбки.

XVI

Министерские палицы. — Мудрое правление. — Ка-Ха-Туа VII. — Король забавляется. — Новые действующие лица. — Мокиссы. — Объявление войны. — Генералы.

МЕЖДУ ТЕМ ЭТОГО СТРАДАЮЩЕГО СПЛИНОМ властелина надо было забавлять во что бы то ни стало, так как он сменял по своему капризу министров каждый раз, когда те не могли развеселить его своими гримасами, кривляньями или каким-либо невиданным зрелищем. И хотя министры были без портфелей, тем не менее очень дорожили местами, отличительным знаком которых являлась громадная палица, которую они получали из рук самого монарха при назначении на должность.

Председатель же совета министров имел палицу вдвое больших размеров, чем остальные. Со званием министра были связаны довольно серьезные прерогативы, присвоенные главным образом самой палице, так как говорили не «военный министр», а «военная палица», «палица бананов», то есть общественного продовольствия, и так далее. Никакого оклада министры не получали, но за ними было «право Палицы», дававшее им возможность брать с населения все, что им было нужно или чего они только желали.

Поутру, когда люди выходили на рынок со своими запасами и продуктами, туда являлось какое-нибудь доверенное лицо такого министра с его палицей, и стоило ему обвести этой палицей лежащие на земле плоды или дичину, или рыбу, как все находящееся в кругу, очерченном палицей, становилось собственностью счастливого обладателя палицы.

Во всех странах Меланезии, где продолжает еще существовать этот примитивный обычай, он называется «правом Палицы».

Старый король, поспешно уведомленный о прибытии чужеземцев, повелевавших громами, пожелал их увидеть и в сопровождении всего своего двора торжественно прибыл на место происшествия. Нужно было повторить ему историю с попугаем и с собакой — и эта столь быстрая смерть животных несказанно поразила его; тем не менее это было не то, чего жаждал старый ипохондрик; ему хотелось, как ребенку, чего-нибудь забавного, веселого, занимательного. Хотелось смеяться. Ка-Ха-Туа VII, так звали этого монарха, скучал, как истый пэр Англии, — и обратился к европейцам с просьбой, чтобы его развеселили, позабавили чем-нибудь, но те долго не понимали его; тучный старец сразу сообразил это и, сделав знак, подозвал к себе одного из своих министров.

— Что нового придумал ты на сегодня? — осведомился властитель.

Его коллеги смотрели на него с нескрываемой завистью, угадав по его торжествующему виду, что он надеется на этот раз заслужить милость своего господина, иначе говоря, «палицу бананов». Став перед лицом своего государя, счастливец выворотил наружу свои веки и, раздув щеки, как пузыри, принялся поочередно ударять то по той, то по другой кулаком, производя при этом столь своеобразные звуки, что старый король не выдержал и разразился таким раскатистым, неудержимым хохотом, что его огромное брюхо тряслось, вздувалось и опадало, подпрыгивало и дрожало, толстые мясистые и отвислые губы раскрылись, а горло издавало спазматический смех, не менее ужасный, чем звуки гримасничавшего перед ним министра.

— Ну вот, теперь мы поняли, в чем дело, — воскликнул Ланжале, — этот уважаемый монарх желает, чтобы его развлекали; ему надоела его власть; так как он видит перед собой одних покорных и безответных рабов, то потерял к ним всякое уважение и смотрит на этих людей только как на игрушки… Народу нужно хлеба и зрелищ, panem et circenses, а королям — знатных плясунов, одалисок и собутыльников… Так вперед! Продолжай представление!

Гроляр, ободренный своим успехом, теперь уже сам желал похвастать своими штуками.

— Ну, музыка, начинай! — крикнул он, готовясь к новым акробатическим упражнениям.

Ланжале заиграл, а Гроляр, закинув кверху ноги, стал ходить в такт музыке на руках, кувыркаться в воздухе, мастерски выполняя знаменитое сальто-мортале; обойдя кругом и очутившись снова перед королем, он разом перевернулся и встал на ноги, затем, сделав громадный прыжок, вдруг растянулся плашмя на земле. Немного погодя старый сыщик ловко подобрал под себя свои члены и, приняв вид лягушки, принялся прыгать и скакать по-лягушачьи.

На этот раз король пришел в неописуемый восторг. Никогда еще он не видал ничего подобного. Приступ гомерического хохота снова овладел им; он откинулся назад в своем паланкине и задыхался, так что носильщики паланкина вынуждены были спустить его на землю, а двое из его приближенных принялись колотить его по спине, чтобы заставить прийти в себя.

Несколько успокоившись, он заявил, что никогда еще не был так счастлив, и тут же отобрал палицы у двух своих главных министров и вручил их Ланжале и Гроляру, причем сказал, что отныне поручает им заведывание всеми удовольствиями и развлечениями.

— Я отдам вам хижину красного человека! — кричал король. — Красный человек не друг мне больше… Красный человек лгун; он советовал мне приказать моим воинам убить вас, но я убью его и съем на предстоящем пиру!

Толпа одобрительно гоготала и шумно выражала свою радость. Наши приятели не поняли ни слова из речей старого короля, но были уверены, что им не грозит никакой беды, так как для них было ясно, что они сумели расположить к себе не только скучающего монарха, но и все племя.

Но кто же был красный человек, о котором король отзывался с таким гневом и негодованием? Это мы вскоре узнаем.

Этот день, так счастливо начавшийся, должен был окончиться весьма печально, причем влияние Ланжале и его друга должно было возрасти в еще большей мере среди племени мокиссов, в страну которых их забросила судьба и где их ожидало то, чего они никак не могли предвидеть.

В то время когда почти все племя мокиссов радовалось прибытию двух бледнолицых, в которых они видели высших существ, двое воинов, оставшихся в селении, чтобы охранять его от непрошеных гостей, прибежали запыхавшись и, едва переведя дух, сообщили своим единоплеменникам грозную весть, что враждебное им племя атара поднялось на них и идет форсированным маршем на главное селение мокиссов, чтобы сжечь его и увести в плен женщин и детей, а старцев и воинов перебить. Надо было, не теряя ни минуты, спешить на защиту столицы. Король, который вследствие своей необычайной тучности и преклонного возраста не мог начальствовать лично над воинами, должен был остаться в своей резиденции на берегу моря; услыхав о нашествии врага, он принялся вздыхать и жалостно причитать:

— А красный человек болен! Кто же поведет теперь моих воинов в бой? Кто поможет им одолеть врага? С красным человеком мы были непобедимы! Но он разбил себе голову вчера вечером, упав со скалы, и теперь не может встать, не может выйти из своей хижины… Если бы хоть эти бледнолицые могли заменить его…

Ланжале и Гроляр, не понимая слов, все же кое о чем догадались. Воины поспешно схватились за оружие и становились в ряды, вожди во главе; рабы или невольники поспешно нагружались провиантом и припасами.

— Очевидно, они готовятся идти в бой против какого-нибудь вражеского племени, — сказал Ланжале, глядя на все эти приготовления, — одним нашим присутствием, не говоря уже о нашем огнестрельном оружии, мы можем доставить им победу. Не встать ли нам во главе этих пернатых воинов; что ты на это скажешь?

— Почему же нет, — ответил сыщик, — тем более что в случае, если бы они были разбиты, нам пришлось бы наверное иметь дело с их врагами!

— Прекрасно! Меня весьма радует, что ты так покладист на этот раз. Добежим до нашей пироги, запасемся снарядами и, для сбережения их, вооружимся еще кольями и топорами.

И не теряя времени на объяснение своих намерений туземцам, они побежали к лодке. Вдруг позади них раздался крик отчаяния и разочарования. Мокиссы подумали, что бледнолицые бегут от них как раз в тот момент, когда они собирались просить их о содействии. Но горе их обратилось в радость, когда они увидели, что оба бледнолицых бегут к ним обратно, потрясая в воздухе кольями и вооружившись тем самым топором, которым они сражались против акулы.

Сознавая превосходство бледнолицых, дикари выказывали полную готовность подчиниться им и беспрекословно исполнять все их распоряжения. Ланжале и Гроляр без особого труда сумели объяснить им все с помощью мимики и знаков.

Разделив отряд на две колонны, они встали во главе той и другой, но прежде чем успели сообщить что-либо, два царских паланкина и шестнадцать человек рикшей очутились подле них, усадили в паланкины и бегом устремились вперед, во главе каждой из колонн, поспевавших за носилками.

XVII

В походе. — Перед большим селением. — Осажденные. — Стратегические маневры. — Поражение атара. — Королевские «сети». — Предложение короны.

ВОИНЫ МОКИССЫ ПРОДОЛЖАЛИ БЕЖАТЬ в течение всего дня и большей половины ночи без отдыха и без устали, так как атара, зная, что мокиссы отправились вместе со своим королем в его резиденцию на берегу моря, решили воспользоваться этим обстоятельством, чтобы напасть на их селение раньше, чем те успеют возвратиться. Если мокиссы не подоспеют к рассвету, то все население города, довольно многочисленное, безвозвратно погибнет.

При таких условиях чрезвычайной поспешности паланкины пришлись как нельзя более кстати, так как оба европейца никак не могли бы следовать за этими неутомимыми дикарями, привычными к самым дальним и трудным переходам.