– С Хозяйкой свечей, разумеется! Он сказал, что она его позвала. Представляешь? Типа, его позвала, а он позвал тебя и этого твоего скрипача, но вы отказались. Кстати, почему вы отказались, зая? Уже тогда ты крутила шуры-муры за моей спиной, да?

Его глаза сузились, превратились в две черные щели. Он в самом деле верил в то, что говорил. А Мирослава вдруг подумала, что он психически болен. Болен куда серьезнее, чем она сама. Его сумасшествие было совершенно особого, неизлечимого рода. Как вылечить душу того, у кого нет души?

– Я сначала разозлился, – продолжил Славик. – Из-за тебя разозлился, мелкая. А потом решил, что судьба дает мне шанс. Я предложил ему сыграть в прятки. Не в парке, нет! Я сказал, что в башне будет прикольнее. И этот дурачок мне поверил. Иногда мне кажется, что только ты одна знаешь меня настоящего. Знаешь и знала с первого дня. Это ведь так, зая?

К тошноте прибавился вкус земли и прелых листьев во рту. В ушах зазвенел насмешливый голос: «Ну что ты такая грязнуля, мелкая?!»

– Это так. – Мирослава кивнула.

– Вот! – Славик тоже кивнул. – А остальные не знали. Форрест Гамп не знал точно. Мы вошли в башню. Он первый, следом мы с Валиком. И знаешь, что? Я тогда впервые почувствовал эту силищу. Не в себе. К сожалению, не в себе, а в этом месте. И я почувствовал чужое присутствие. Словно бы по голове меня погладил кто-то невидимый. Вот прямо по волосам, а волосы раз – и встали дыбом. Прикинь?! И шепот такой ласковый-ласковый в ушах.

Он говорил, а Мирославе казалось, что прямо сейчас, в эту самую минуту он тоже слышит шепот. Она догадывалась, чей это шепот. Умом отрицала, но сердце знало наверняка. В Свечную башню детей заманивала Агния. Или то, что осталось от Агнии – ее темный, так и неупокоенный дух. Это ее присутствие сама Мирослава чувствовала на берегу затона. Ее тихий шепот слышала в овраге…

– И мы сыграли в прятки так, как хотело это место. – Голос Славика сделался задумчивым. – Вернее, не совсем так, я облажался. Знаешь, в первый раз всегда тяжело. Даже убивать. Особенно убивать.

– Это ты столкнул Лёху с лестницы. – Мирослава не спрашивала, она уже знала ответ. – Попытался убить тогда и убил сейчас. Это был ты!

– Я. – Славик кивнул. – Считай меня инструментом, мелкая. Всего лишь инструментом. – Он развел руки в стороны. – Не самым точным инструментом, к сожалению. – На лице его появилась гримаса не то сожаления, не то боли. – В тот самый первый раз я сделал все неправильно, но я был еще почти ребенком. Она хотела огня, а я всего лишь столкнул его с лестницы. Любой другой на его месте издох бы сразу, но у этого полудурка оказался слишком крепкий череп. Когда мы с Валиком спустились вниз, он хрипел, но все еще был жив. Я хотел добить его камнем, но Валик запаниковал, устроил настоящую истерику. Он не слышал ее шепота, мелкая. Понимаешь? Не все могут ее слышать. И лишь единицы понимают, чего она хочет. Лишь избранные.

– Вы бросили его там, – сказала Мирослава, – вы сначала его почти убили, а, когда у вас ничего не вышло, вы бросили Лёшу умирать!

– Не мы одни. – Славик пожал плечами. – Разумовский, эта двуличная гадина, тоже его бросил.

– Почему Разумовский? – спросила Мирослава шепотом.

– Потому что той ночью я возвращался к башне. Хотел удостовериться, что дурачок помер. Первое убийство – это всегда очень волнительно, знаешь ли. Особенно, когда все пошло не по плану. Я как раз подходил к башне, когда увидел Разумовского. Он крался в ночи, как вор, с рюкзаком на спине. А может он и был вором? Кто-то же спер спрятанный в башне клад. Ну вот, он вошел в башню, я остался ждать. Думал, что сейчас поднимется вой на всю округу, набегут сначала воспитатели, потом менты. Я испугался, мелкая. Пожалуй, тогда я по-настоящему испугался. Оказалось, зря. Разумовский вышел из башни буквально через пару минут. Заметь, уже без рюкзака. И никто не поднял никакой шум. Такие дела. А я ушел, решил не рисковать понапрасну. Надеялся, что к утру дурень точно сдохнет. Но кто-то вызвал «Скорую». – Он в упор посмотрел на Мирославу. – Кто вызвал ему «Скорую», мелкая? Ну, кто?! И не говори, что Разумовский! Разумовскому меньше всех были нужны менты в его драгоценной башне. Это был кто-то другой. Ты? Это была ты, мелкая?

– Я не помню.

Слишком много она узнала этой ночью. Это была такая информация, которую не освоить и не принять вот так, с наскока.

– Ах да, я все время забываю про эту твою амнезию. Сначала мне казалось, что ты придуриваешься. Вот честное слово! Но когда ты вошла в тот ресторан… Зая, ты поразила меня в самое сердце! Я все ждал, когда ты предъявишь мне за свои детские обиды, а ты была идеальной девочкой. Это было так… волнительно! – Славик прищелкнул пальцами. – Игра с огнем. Такой кайф знать, что в любой момент ты можешь вспомнить все! А ты все никак не вспоминала. И даже сейчас ты ведь не помнишь, что тогда случилось?

– Когда – тогда? – спросила Мирослава.

– Тогда, когда Разумовский тебя убил. Ты ведь не помнишь, что случилось до этого?

Она не помнила! Она так хотела вспомнить, но у нее ничего не получалось. Словно кладовку с ментальным хламом не просто закрыли на ключ, но еще и забаррикадировали.

– Ты мне расскажешь, Славик? – спросила Мирослава.

– Не знаю. – Он усмехнулся. – Может быть, если ты будешь хорошей девочкой. Такой, какой была тринадцать лет назад. Мне нравился твой страх, мелкая. Даже сейчас ты не боишься меня так, как боялась тогда. Почему ты меня не боишься?

Его голос сорвался на истеричный крик. Под куполом башни заполошно заметались черные тени. Наверное, это были летучие мыши. Следом что-то тонко и пронзительно завыло. Мирослава вздрогнула. Но мозг, который даже в иррациональном пытался найти норму, тут же проанализировал звук. Это был вой ветра, усиленный и искаженный архитектурой башни. Надвигалась буря.

– Ничего. – Славик успокоился так же быстро, как и завелся. – Ничего, мелкая. Всему свой срок. Обещаю, скоро тебе будет страшно. Очень-очень страшно! В третий раз я точно не облажаюсь!

В третий раз… А что было во второй? Во второй он убил Леху, столкнул с башни…

– Задумывалось все не так. – Славик словно читал ее мысли. – План был другой. – Носком кроссовка он пнул стоящую на полу канистру с бензином. – Она хотела, чтобы был Светоч. Никаких отсветов – настоящий живой огонь! Совсем как много лет назад! И я пообещал ей живой огонь! А этот идиот снова все испортил! Он оказался слишком сильным, мне не удалось запереть его в клетке. Он сопротивлялся, мелкая! Сопротивлялся и вывел меня из себя.

– Ты столкнул Лёху с башни…

Ветер в колодце, образованном стенами башни, выл все сильнее и сильнее. Ветер поднимал вверх Мирославины волосы. Или это был не ветер? Или это они сами?

– Последний шанс, мелкая! – Славик ее не слышал, Славик старался перекричать этот вой. – Она дала мне последний шанс и обещала подарок. Все, нам пора!

Он приближался к ней медленно и осторожно, словно знал, что она может быть опасна. Или знал наверняка? Он ведь видел ее не только заей, но и тигрицей. Как бы то ни было, а он не оставил Мирославе ни единого шанса…

Удар кулаком под дых был быстрый и сильный. От такого не уклониться. От такого темнеет в глазах, а сознание норовит ускользнуть в безопасное небытие.

– Вынужденная мера, мелкая, – шепнул Славик, стаскивая ее с алтаря и перекидывая через плечо, как тряпичную куклу. – Слишком уж ты шустрая. – Одной рукой он обхватил Мирославу под колени, а во вторую взял канистру. – И не рыпайся. Ради своей же безопасности. Ты же не хочешь свалиться с лестницы и стать таким же бесполезным овощем, каким был твой Леха?

Последние слова потонули в гуле ветра. Славик направился к лестнице. К аварийно-опасной лестнице. Теперь Мирослава видела только грязные ступени. Прилившая к голове кровь громко ухала в ушах, заглушая все прочие звуки. Воздуха в легких почти не осталось, все вышиб кулак Славика. Мирослава задыхалась. Кажется, она все-таки потеряла сознание, потому что, когда снова смогла дышать, оказалась уже не на плече у Славика, а на смотровой площадке.

Здесь тоже выл ветер, но к этому ровному и уже понятному завыванию прибавился еще один пронзительный звук. Мирослава повертела головой, пытаясь отыскать его источник.

Лучше бы не искала… В гигантской птичьей клетке метался и выл человек. Мирослава не сразу узнала в этом смертельно напуганном существе Валика Седого. Мозг отказывался анализировать такую информацию…

А Валик узнал ее сразу. Он вцепился в прутья, попытался просунуть между ними голову, оскалился по-звериному. Голова не проходила, Валик дергался сам, дергал перепачканные сажей и воском прутья и новенький блестящий замок.

– Мирра… – выл он. – Мирррослава, выпусти! Открой! Открой эту чертову клетку!

Она дернулась, попыталась встать, но не смогла. Ее руки были прикованы к ограждению смотровой площадки. И воздуха в легких было все еще очень мало. Воздуха мало, а боли хоть отбавляй.

– Она не откроет, Седой. – Из темноты к клетке выступил Славик. – Зачем же ей тебя выпускать, если это именно она тебя здесь заперла?!

У ног Славика стояла та самая пластиковая канистра. Он оторвал ее от пола, свинтил крышку, примерился и плеснул на Валика. Тот испуганно взвизгнул, отпрянул к противоположной стороне клетки.

– Я вам, ребятки, сейчас расскажу, как оно все будет! – Славик неспешно обошел клетку, снова плеснул на Валика бензином. – А будет оно так! К нашей маленькой Мирославе внезапно вернулась память. Представляете, какое чудо?!

– Не надо… Славик, мы же с тобой кореша… – скулил Валик.

– Кореша? – Славик окинул его полным презрения взглядом. – Ты ничтожество, мелкий шантажист. Думаешь, я забыл, как ты просил у меня эту работу? Нет, ты не просил, Седой! Ты требовал!

– Но я же никому! – Валик упал на колени. – Столько лет прошло, а я никому ни слова!

– Что никому ни слова? – Спросил Славик, выливая остатки бензина ему на голову. – Никому не сказал, что уже пытался убить того полудурка? Или как издевался над нашей малышкой? – Он отвернулся от клетки, подмигнул Мирославе. – Тринадцать лет тебе все сходило с рук: жил себе нормальной жизнью, работал в престижной школе, а потом снова слетел с катушек и взялся за старое?! В твоей комнате, зая, найдут наушники этого бедолаги. Уверен, на них достаточно биоматериала, чтобы идентифицировать, кому они принадлежали. Так себе трофей, понимаю, но за неимением лучшего…

– Я никого не убивал! – снова взвыл Валик. – Это не я, ты же знаешь! Ну, зачем? Скажи ему, Мирослава! Скажи, что я никого и пальцем не трогал!

– Ну почему же не трогал? – Голос Славика сделался вкрадчивым. – Вот ее трогал. – Он снова кивнул на Мирославу. – В детстве трогал и попробовал тронуть сейчас. Думал, тебе все снова сойдет с рук? Думал-думал! Меня не проведешь! Вот только не учел одного, не учел, что наша малышка нынче не так беспомощна. Знаешь, сколько у нее за плечами походов к психиатрам?

Валик посмотрел на Мирославу безумным взглядом, замотал головой. Он еще ничего не понимал, зато Мирослава начинала понимать…

– У нее психиатрических диагнозов больше, чем у тебя записей в трудовой книжке, Седой! И, думаю, она наконец припомнила и все свои обиды, и своего обидчика. Ты же припомнила, зая? – Славик снова ей подмигнул. – Я даже не сомневаюсь. Тут повсюду твое ДНК: эпителий, волосы, отпечатки. Конечно, многое уничтожит огонь, но кое-что все равно сохранится. А чтобы у этого следака не осталось никаких сомнений, я подбросил в твою комнату запасные ключи от вот этого замка. Разумеется, тоже с отпечатками. Анамнез у тебя весьма внушительный. После того, что ты пережила, у любого поехала бы крыша. Вот у тебя и поехала. Отомстила обидчику, как могла…

– Как? – Заорал Валик. – Как отомстила?!

Славик посмотрел на него все с тем же омерзением.

– Она сожгла тебя заживо, Седой, – сказал, чеканя каждое слово. – Отомстила за своего убогого дружка и за себя. Мне кажется, это очень правильное и очень логичное решение. – Он вытащил из кармана куртки зажигалку, подбросил ее в воздух, поймал налету. Валик испуганно заскулил.

– Не надо, – попросила Мирослава. Могла и не просить, такие, как Славик, однажды попробовавшие вкус крови, больше никогда не остановятся. – Отпусти его.

– Ты дура, мелкая? – Славик отвернулся от клетки, вперил в нее полный безумия взгляд. – Зачем мне его отпускать, когда все так замечательно складывается? Одним выстрелом убиваю двух зайцев: поганого шантажиста и неверную невесту. Ты же не надеешься, что я тебя отпущу?

Мирослава не надеялась. Слишком хорошо она знала этого упыря, чтобы верить в чудеса.

– Конечно, останься ты после содеянного в живых, тебя бы, наверное, даже не стали судить. Сумасшедших преступников нужно лечить. – Он обнажил в оскале идеально ровные зубы. – Но я не хочу рисковать. Это во-первых. Ну, спроси меня, что во-вторых?

– Что во-вторых? – послушно спросила она.

– А во-вторых, я наконец сделаю с тобой то, что хотел сделать все эти годы. Для этого мне не нужно тебя сжигать. Огонь – не моя стихия. Я люблю металл и матушку-землю. Сначала металл – очень острый металл, а потом земля. Я даже не знаю, что интереснее: сгореть заживо или быть похороненной заживо.

Рот Мирославы снова наполнился прелыми листьями и сырой землей. Как в детстве… Она считала себя сильной и смелой, но сейчас, прямо в эту самую секунду, ее накрывала паника.

– Тебя никогда никто не найдет, мелкая. Все решат, что ты сбежала, испугавшись неминуемого наказания. Папуля толкнет проникновенную речь в твою защиту, намекнет на твое психическое нездоровье. Остальное этот следак нароет сам. Он ведь уже роет под тебя, мелкая! Ему просто нужно указать правильное направление. Ну все, представление начинается! – Славик снова подбросил и снова налету поймал зажигалку. – Давай-ка подальше от сцены, зая! Скоро здесь станет очень жарко, но я хочу, чтобы ты видела! Да что там, я и сам хочу посмотреть, как это будет, как они превращаются в Светочей.

Отползать Мирославе было некуда, наручники надежно приковывали ее к стальному ограждению площадки. Оставалось лишь смотреть и гадать, как быстро огонь перекинется с клетки на лужи пролитого на пол бензина. Отчего-то она была уверена, что Славик намеренно оставил эти лужи, чтобы еще больше напугать ее, чтобы пощекотать нервы себе.

В клетке выл, метался и бился о прутья Валик Седой. Сейчас он и в самом деле был больше похож на гигантскую птицу, чем на человека. Ужас лишил его остатков человеческого. Мирослава еще держалась. Наверное, ее собственная выдержка закончится в тот самый момент, когда вырвавшийся на волю огонь лизнет подошвы ее кроссовок. Но пока она все еще чувствовала себя человеком. Смертельно напуганным, но человеком.

Славик шагнул к клетке, щелкнул зажигалкой. Валик затаился, кажется, он даже перестал дышать. Мирослава тоже перестала. Взгляды всех были прикованы к пляшущему на конце зажигалке голубому пламени. Наверное, поэтому никто из них не увидел, как по лестнице поднялся еще один человек…

* * *

У Фроста появилась идея. Эта идея появилась бы уже давно, сразу после первого убийства, если бы не Мирослава. Присутствие Мирославы выбивало его из колеи, мешало мыслить рационально, мешало просчитывать ходы наперед.

Явившись в Горисветово, он планировал закрыть свой собственный гештальт. Став взрослым, циничным и матерым, он не перестал быть тем наивным пацаном, которому это проклятое место сломало жизнь. Жизнь пришлось собирать по кусочкам, впрочем, как и самого себя. Фрост никому не сказал, что с ним тогда случилось. Даже родителям. Уже тогда он понимал, на чьей стороне будет правосудие. А еще он понимал, что отец все это так просто не оставит. Отец, неисправимый идеалист, начнет искать правду. Может быть, он ее даже найдет, но станет ли ему легче от этой правды? Не появятся ли у него те же проблемы, что и у его сына? Фрост был почти уверен, что обязательно появятся. Поэтому он молчал. Шок и амнезия от пережитого – это так удобно! И вполне оправдано, когда в округе орудует беспощадный маньяк. То, что случилось с ним, тоже пытались связать с Горисветовским душителем, но картинка не складывалась. Не тот почерк преступления, совсем не тот! Родители поверили в несчастный случай. Или не поверили до конца, но хотели поверить, хотели наконец перевернуть эту страшную страницу и начать жить с нового листа? Абсолютно точно они хотели, чтобы он, Фрост, начал жить с чистого листа.

А он в тот день потерял и надежду, и первую любовь, и свое будущее. В тот день он решил, что не хочет больше жить. Наверное, родители это почувствовали. Мама точно почувствовала. Мама не отходила от него ни на шаг, потому что видела тень обреченности на его лице, потому что боялась, что он может что-нибудь с собой сделать. Тонкая натура, сложная душевная организация. Вот таким он тогда был, таким виделся родным. Наверное, оттого они и оставили его в покое, ни о чем не расспрашивали его сами, не позволяли расспрашивать другим. Они оберегали его, как могли. Оберегали и прямо в больничной палате начали планировать его новое будущее. Начали планировать за него, потому что у него больше не было никакого будущего, потому что свою любимую мастеровую скрипку он разбил в тот самый день, когда смог снова пользоваться руками. Механики и моторики теперь хватало только на вот такие грубые и беспощадные действия. Механики и моторики больше не хватало на то, чтобы извлекать из скрипки мелодию. Он разбил свой рабочий инструмент, а потом долго плакал над его обломками. Это был последний раз, когда Фрост позволил себе плакать.

А потом он начал учиться жить заново, с чистого листа. Родители помогали, как могли: утешали, направляли, предлагали варианты. На самом деле вариантов было довольно много. Как ни крути, а калекой он не стал. Просто не мог заниматься любимым делом, просто потерял смысл.

Свое будущее призвание Фрост нащупал сам. Клуб спортивного программирования стал его стартовой площадкой в новую жизнь. Неожиданно ему понравилось. Коды, логические задачки, математические формулы. Кто бы мог подумать! Там тоже была нужна мелкая моторика, но к тому времени Фрост уже научился управлять своими пальцами. Этого хватало, чтобы ловко справляться с клавиатурой, но никогда не хватило бы для музыкального инструмента. Там же, в клубе, он и получил свою кличку. Клички были у всех пацанов, это считалось крутым и обязательным. Тогда же Фрост начал носить перчатки. Первую пару он купил за первый свой гонорар. Перчатки были тончайшей выделки и стоили, как половина его гардероба. Они нравились Фросту, они стали частью его имиджа и личности. Они нисколько его не стесняли и не смущали. Собственно, они никого не смущали. Девушки даже находили их сексуальными. Впрочем, как и самого Фроста.

Можно сказать, жизнь налаживалась. Почти наладилась. Родители успокоились настолько, что мама больше не звонила ему по три раза на день, обходилась лишь одним звонком. Отец гордился его стремительным карьерным ростом и искренне радовался его уверенности в себе. Фрост старался их не разочаровывать. Собственно, какое-то время его и самого все устраивало. Жизнь затянула его в свой водоворот, он научился получать от нее не только удовлетворение, но и удовольствие. Он даже стал ходить на скрипичные концерты и мог высидеть до самого конца. Это, определенно, было великое достижение, потому что первый такой концерт закончился для Фроста нервным срывом. Видеть и слышать то, что тебе больше не дано – то еще мучение, к такому не привыкнешь с наскока. И Фрост приучал себя к этому медленно и постепенно. К двадцати пяти годам приучил окончательно. Такое вот достижение.

Все было хорошо. До тех пор, пока в одном из модных ресторанов он не увидел их. Мирославу он узнал сразу. Она стала еще красивее, еще ярче, еще увереннее в себе. Она была великолепна! Эта ее красота и яркость ослепили Фроста, заставили замереть и затаить дыхание. Он так и стоял, собираясь с мыслями и чувствами, собираясь подойти к ней, представиться, сказать что-нибудь одновременно остроумное и ироничное. С некоторых пор он считал себя мастером иронии. И он почти решился, подошел бы наверняка, если бы его не опередили…

К столику, за которым сидела Мирослава, уверенной походкой подошел мужчина. Со спины Фрост его не узнал, а когда тот обернулся, все недавнее очарование вмиг истаяло, покрылось тиной, как поверхность старого затона. К Мирославе подошел Славик Горисветов. Подошел, по-хозяйски положил ладонь на ее обнаженное плечо, по-хозяйски поцеловал в шею. У Фроста зашумело в ушах. Он знал, что это бьётся в висках холодная ярость. Бьётся и ищет выхода. Он знал, что это тяжелая поступь прошлого, которое все-таки его настигло. Сначала подбросило чудесную приманку в виде Мирославы, а потом со всей силы ударило под дых.

Фрост вернулся к своему столику, заказал виски. Ему стоило сразу же уйти, не бередить старые раны, не травить душу. Но он остался и весь вечер наблюдал за этими двумя. Наблюдал, не особо таясь, не ожидая, что кто-то из них его узнает. От того Артёма, каким он был больше десяти лет назад, не осталось ничего. Иногда люди меняются до неузнаваемости. Вот Мирослава почти не изменилась, а он стал совсем другим человеком. Наверное, они не узнали бы его, даже если бы он подошел к их столику и поздоровался, но он не стал проверять эту гипотезу, он просто сидел в засаде и наблюдал. Он ушел из ресторана лишь после того, как ушли эти двое. Да и то ушел не сразу, сначала напился в хлам.

Утром Фрост очнулся в своей квартире. Голова болела, горло раздирала жажда. Не помог ни холодный душ, ни крепкий кофе. Пришлось мучиться до обеда. Зато страдания физические заглушили страдания душевные. По крайней мере, Фросту так думалось. Он заставил себя забыть Мирославу еще на полгода. На большее его не хватило. Он начал искать ее следы в Интернете. Следов было не так чтобы очень много: никаких аккаунтов в соцсетях, никаких постов и няшных фоточек. В этом Фрост ее одобрял. Только в этом и одобрял. Все остальное, все, что было связано с Мирославой, причиняло ему боль. Снова открылись старые раны. С ранами Фрост бы как-нибудь справился, но вслед за Мирославой в его размеренную и комфортную жизнь вошла одержимость. Ему захотелось узнать, что же на самом деле случилось в Горисветово тринадцать лет назад, какие тайные тропы привели их всех к их нынешнему существованию. Свечной человек Фроста никогда особо не волновал. Тем более, он пропал с радаров тем же далеким летом. Маньяк пропал, а усадьба погрузилась в сонное забвение.

Фрост даже специально смотался в Горисветово, перелез через крепкий забор, побродил по парковым дорожкам. Хотел подняться на смотровую площадку Свечной башни, но башня была ожидаемо заперта на замок. В душе ничего такого не всколыхнулось: ни хорошего, ни плохого. Просто еще одна картинка из прошлого, только и всего. Но когда-то он сам был частью этой картинки, когда-то ему было здесь одновременно весело, удивительно, больно и страшно. И сейчас, став взрослым и рациональным, Фрост продолжал считать, что дыма без огня не бывает. Став взрослым, он захотел покопаться в истории Горисветово.

Копнуть он решил поглубже, так сказать, прикоснуться к самым истокам. Истоки нашлись в Чернокаменском архиве. Там же Фрост познакомился с Иваном, только что назначенным директором. Внезапно у них оказалось много общего, внезапно Иван тоже увлекся историей Горисветово. Он же поделился с Фростом местными легендами. Чернокаменск, надо сказать, оказался весьма любопытным городком, у Чернокаменска оказалось множество своих собственных тайн. Фроста интересовали лишь те, что были связаны с Августом Бергом. Он хорошо запомнил лекцию, прочитанную Разумовским, у него была великолепная память и на даты, и на имена.

Нельзя сказать, что их совместные с Иваном изыскания так уж помогли продвинуться в поисках. Может быть, и помогли бы, если бы Фрост знал, что именно ищет. А так он просто собирал и анализировал информацию, пытался найти рациональное объяснение иррациональному.

Наверное, на том его изыскательский азарт и закончился бы, угас во время посиделок в Чернокаменском архиве. Если бы Иван не предложил вдруг копнуть не глубоко, а вполне себе поверхностно, так сказать, снять самый верхний временной пласт. Чуть больше десяти лет, что там копать-то? Но к совету Ивана Фрост прислушался, хоть ему и пришлось бороться с собственным совершенно иррациональным нежеланием «копать».

Или рациональным? Чего он боялся? Почему историю с Горисветовским маньяком считал недостаточно интересной и значимой для более пристального изучения? Не потому ли, что, так или иначе, та история могла задеть и их с Мирославой? Фрост точно знал, что не задела. Еще тогда, в Чернокаменской больнице, он спрашивал у Исаака Моисеевича про Мирославу. Уже тогда он получил ответ, что с ней все хорошо. Все эти годы с ней все было хорошо. Это его жизнь едва не пошла под откос, а она встречается со Славиком Горисветовым. Вот такие превратности судьбы.

«Раскопки» получились достаточно сложными и интересными. Информации о событиях тех лет почти не было в открытом доступе, да и местные не спешили вспоминать историю с маньяком. Сначала эти вынужденные препятствия вызвали раздражение, а потом азарт. «Ломануть» базы местного УВД у Фроста получилось без посторонней помощи. «Ломанул» так, что никто даже не догадался. Не зря, выходит, он считался одним из лучших. Оставалось разобраться с полученной информацией. Информации оказалось неожиданно много. Информация оказалась неожиданно пугающей…

Он ожидал всякого. Собственно, он уже давно все решил. Много лет назад решил. Он решил, что жизнь – это такая несправедливая штука. Юношеские привязанности не значат в ней ничего. Они расстались с Мирославой не слишком хорошо. Вернее сказать, совсем не хорошо. Она бросила его в беде, а сама продолжала радоваться жизни. Даже в больнице его не навестила. Вот такие выводы он для себя сделал. Вот к такой мысли приучал себя многие годы. Наверное, поэтому оказался не готов к открывшейся правде.

Если верить добытой информации, именно Мирослава стала последней жертвой Горисветовского душителя. Если верить добытой информации, Мирослава была мертва не меньше четверти часа. Но ей повезло! Подсобный рабочий лагеря, тот самый дядя Митя, нашел ее уже мертвую, реанимировал, отвез в больницу. Они разминулись всего на какой-то час. Фрост был уже в операционной, когда в приемный покой больницы поступила Мирослава. Наверное, он был настолько плох, настолько погружен в собственные страдания, что ни персонал, ни родители, ни Исаак Моисеевич не стали рассказывать ему про Мирославу. Они не рассказывали, а он не спрашивал, потому что был на нее зол и обижен. Он был зол и обижен на девчонку, которой досталось куда сильнее, чем ему самому. Вот такие дела…

Полученную информацию еще необходимо было «переварить» и осмыслить. Фрост возвращался к добытым файлам раз за разом, пытаясь найти еще хоть что-нибудь, пытаясь понять, когда и как Мирослава попала в лапы к маньяку. С «когда» все было более или менее понятно, вопрос «как» оставался открытым. И Фрост начал «копать» дальше, пока не добрался до баз Чернокаменского психоневрологического диспансера, пока не увидел диагнозы Мирославы. Этого было достаточно, чтобы он остановился. Дальше начиналась запретная территория. Он и так уже нарушил границы Мирославиной приватности, он и так знал про нее то, что она, наверняка, скрывала от посторонних. Потому он не стал «ломать» базы известного психолога, потому не стал «копать» дальше. Ему хватило полученной информации, чтобы понять, что то проклятое лето сломало не только Лёху и его, но еще и Мирославу. Особенно Мирославу! Все! Это был уже почти закрытый гештальт. Больше его ничто не держало ни в Чернокаменске, ни в Горисветово. Можно было уезжать домой.

Он и уехал. Перевернул еще одну страницу своей и, кажется, Мирославиной жизни. Перевернуть-то перевернул, но время от времени вводил ее имя в поисковую строку, наблюдал за ней из дебрей Интернета. Он убеждал себя, что так ему будет спокойнее – знать, что у нее все хорошо. Пусть бы и с этим уродом Славиком! Но на самом деле его не оставляла тревога, кончики пальцев покалывало тысячей невидимых иголок – верный признак надвигающейся беды.

И беда случилась. Вернее сказать, не сама беда, а ее предвестники. Заметку об открытии в Горисветово элитной школы для одаренной молодежи скинул ему Иван. Заметка сопровождалась фотографией, на которой был запечатлен руководящий и педагогический состав. На фотографии по правую руку от Горисветова старшего стояла Мирослава. Она выглядела очень серьезной и очень сосредоточенной, она была именно такой, какой должна быть руководящая дама, осознающая всю тяжесть возложенных на нее задач.

Школа открылась не в сентябре, как это принято, а в первых числах июня. Наверное, предполагалось, что летние месяцы потребуются воспитанникам на окончательную адаптацию, а Фросту думалось, что влиятельные родители просто предпочли заплатить Горисветову за возможность побыстрее сплавить отпрысков с глаз долой. Как бы то ни было, какие бы мотивы не были у администрации и родителей, а школа заработала уже в июне. Это была пока еще лайт-версия настоящего обучения, с экскурсиями, развлечениями и конными прогулками, но официальный сайт школы обещал всем желающим образование класса «люкс» с вдумчивым упором на основные таланты и потребности учеников. Где-то Фрост уже видел подобное…

На том же сайте имелась база вакансий. Вакансий было не так уж и много, преподаватели по основным дисциплинам уже были отобраны, но Фрост нашел-таки то, что искал. Горисветовской школе требовался программист. Разумеется, самый лучший. Разумеется, с наилучшими рекомендациями. Фрост организовал и резюме, и рекомендации всего за пару минут. Ему ничего не стоило изменить собственные личные данные, поэтому в Горисветово он приехал уже не Артёмом Морозовым, а господином Фростом.

На основной работе особых проблем не возникло, спасибо возможности работать удаленно! Начальство у него было креативное и понимающее. Осталось лишь объяснить самому себе, на кой черт ему сдалась эта школа для одаренной молодежи.

Ответ лежал на поверхности – он приехал в Горисветово из-за Мирославы. Ответ лежал на поверхности, но Фрост долго не желал его признавать. Объяснял свой внезапный порыв исключительно изыскательским интересом.

Иллюзии развеялись, когда он вошел на охраняемую территорию усадьбы. Здесь все изменилось! И по сравнению с тем, что Фрост видел тринадцать лет назад, и по сравнению с тем, что было тут чуть больше года назад. Все, что можно было отреставрировать и привести в божеский вид, отреставрировали и привели в божеский вид. Здание усадьбы, оранжерея, конюшня, хозяйственные постройки выглядели так, словно сошли с обложек модных журналов. Старый парк был ухожен, цветники восстановлены, газон ничем не уступал своим породистым английским собратьям.

И всюду были дети! Не те жалкие несколько десятков, что обитали в Горисветово на его памяти. Если верить базе, число учеников приближалось к двум сотням. Здесь были и совсем маленькие, и будущие выпускники. Здесь всем и каждому хватало занятий и развлечений. Вот, к примеру, на территории усадьбы появился хорошо оборудованный стадион, теннисный корт и бассейн. За входом в бассейн присматривала камера видеонаблюдения, она была единственной на всю школу, и Фрост считал это большим упущением. Там, где так много детей, камеры должны быть на каждом шагу, чтобы присматривать за золотой молодежью в формате «двадцать четыре на семь». Ему ли не знать, какой ушлой бывает молодежь! Но Горисветов старший по каким-то только ему ведомым причинам ограничился единственной камерой видеонаблюдения. Это если не считать ту, что на центральных воротах. Интересно, как он объяснял этот факт попечительскому совету? Соблюдением приватности? Не вторжением в личную жизнь воспитанников?

Как бы то ни было, а техобслуживание камеры легло на плечи Фроста. Непыльная работенка. Непыльная и неинтересная. Куда интереснее оказалось работать с детьми. Фросту досталось два пацана двенадцати и тринадцати лет. Нормальные оказались пацаны, вполне вменяемые и обучаемые.

К весьма приличному окладу ему так же прилагалась комната в крыле для персонала, но Фрост предпочитал ночевать в съемной квартире в Чернокаменске. До тех пор, пока не увидел Мирославу.

Она была миниатюрной и чертовски хорошенькой. И ей чертовски не шел скучный деловой костюм, которой она надела, наверное, для солидности. Она была одновременно деловой и озабоченной. Фрост не сразу понял причину этой озабоченности. Сам он был озабочен лишь одной единственной мыслью: узнает ли его Мирослава.

Не узнала. Он не стал ее за это винить. Ни один человек из тех, с кем он был знаком в прошлой жизни, не признал бы в нем Артёма Морозова. Наверное, из-за байка, косухи и длинных волос. Все эти атрибуты вольной жизни сбивали прицел, отводили взгляд от главного. Но то были чужие люди, а Мирослава… Мирослава была его самой первой и самой мучительной любовью. Как она могла его не узнать?!

Но факт оставался фактом, для Мирославы он был господином Фростом, обращалась она к нему исключительно деловым тоном и исключительно на «вы», а смотрела при этом словно бы сквозь него. Это тоже задевало. Кто бы мог подумать, что его может задеть такая мелочь?

У Мирославы потерялась ученица. Об этом Фросту сообщила Лисапета. Та самая Лисапета, которая за тринадцать лет доросла от должности вожатой до должности старшей воспитательницы, приобрела пару десятков лишних килограммов и сделалась еще более тревожной и неуверенной в себе. Та самая Лисапета, которая вместе с дядей Митей когда-то нашла в овраге мертвую Мирославу. И вот сейчас время словно бы сделало круг, и вот сейчас снова пропал ребенок. Фрост был почти уверен, что поводов для волнения нет, но тут же вызвался помочь. А Мирослава его даже не поблагодарила, Мирослава была занята тем, что раздавала команды и инструкции. Даже самый вероятный маршрут она оставила себе, отправив Фроста кружной дорогой.

Он не обиделся. Он знал, сколько времени уйдет у него на то, чтобы осмотреть ту дорогу. А так же знал, что ни один деревенский ребенок не выберет скучный кружной путь, когда можно пройти по дну оврага. Поэтому он действовал быстро, но ответственно, с возложенным на него заданием разобрался в максимально короткие сроки с максимально возможной тщательностью, а потом сразу же рванул к оврагу.

В овраге его ждало самое интересное, в овраге его ждала сражающаяся с кем-то невидимым Мирослава. Сразу вспомнились диагнозы, спрятанные в архивах психушки. Сразу стало страшно. Не за себя – за нее. Фрост как никто другой знал, что может прятаться за личиной напористой уверенности, какие демоны могут подталкивать в спину с виду совершенно вменяемого человека. Похоже, один из таких демонов и столкнул Мирославу на дно оврага. Другого объяснения и быть не могло.

Другого объяснения не могло быть до тех пор, пока они не столкнулись с по-настоящему необъяснимым, с тем, что Фрост за неимением лучшего определения обозвал «вздыбливанием» и «зомбовением». Волосы Мирославы взвились вверх, а взгляд сделался пустым, как у куклы. Фрост испугался и не испугался одновременно. Это было странное чувство, этакий когнитивный диссонанс. Испугался потому, что попробуй не испугаться, когда прямо на твоих глазах вполне себе вменяемая девица превращается в персонажа из фильма ужасов. Не испугался потому, что однажды уже видел нечто подобное. Получается, что на самом деле видел, а не напридумывал себе от избытка чувств и гормонов. Вот точно такая же Мирослава, только на тринадцать лет моложе, стояла перед Свечной башней, и волосы ее точно так же взвивались вверх, как пламя свечи.

Пожалуй, именно тогда Фрост окончательно осознал, что все происходящее – не игра, а странная и страшная реальность. Пожалуй, именно тогда он впервые обрадовался своему решению остаться в Горисветово. За Мирославой нужно было присматривать! Возможно, сейчас она нуждалась в защите даже больше, чем в детстве. У Фроста не было перед Мирославой никаких обязательств, но та жгучая обида, которая питала его несколько лет, исчезла. На смену ей пришел азарт.

Азарт закончился в тот самый день, когда они с Мирославой нашли мертвую девочку. Нет, не мертвую, а убитую! В этом ни у кого из них не было сомнений. Как не было сомнений и у старшего следователя Самохина. Только Самохин еще не знал, что все возвращается на круги своя, и в Горисветово снова просыпается какое-то древнее зло, а они с Мирославой знали. Мало того, они приняли это знание как данность, не стали подвергать никаким сомнениям. Они с детства чувствовали темную ауру этого места.

Беда заключалась в другом: Мирослава не собиралась оставаться в стороне, она рвалась в бой и в расследование. Она решила бороться не только со злом, затаившимся в усадьбе, но и с собственными страхами. Про страхи Фрост знал из файлов взломанного архива. Знал про амнезию, бессонницу и про старания лечащих врачей огородить Мирославу от травмирующих воспоминаний. Врачи, надо думать, были далеко не дураки. Это если верить их личным делам и послужным спискам. Врачи решили, что Мирославе ни к чему ее темное прошлое, что подавленные воспоминания в какой-то момент могут сработать как бомба с часовым механизмом. И когда этот часовой механизм сработает, с психикой Мирославы может случиться нечто непоправимое. Наверное, даже он, Фрост, мог сработать как триггер. Это в случае, если бы Мирослава его узнала. Или вспомнила. Она ведь реально многое забыла. Ее память стала весьма избирательной. Этому тоже имелось специальное научное объяснение. Фрост не стал углубляться. Вместо этого он озаботился тем, что мог сделать здесь и сейчас. Он постарался максимально оградить Мирославу от травмирующей информации. Хотя бы на первое время, до тех пор, пока не убедится, что она способна справиться с той мутной волной, которая может хлынуть из ее прошлого в ее настоящее. Поэтому для начала он спрятал фотоальбом, который тринадцать лет назад они создавали вместе с Исааком Моисеевичем. В том альбоме, на его взгляд, не было ничего особенного, но кто знает, что может стать спусковым механизмом?

Забота о психическом здоровье Мирославы было лишь одним из мотивов. Второй был куда честнее и реальнее: Фрост не хотел, чтобы в его расследовании кто-то путался у него под ногами. Даже Мирослава. Особенно Мирослава! Он хотел разобраться во всем сам. И с тем, что случилось тринадцать лет назад, и с тем, что происходило сейчас. Он даже начал считать благом тот факт, что Мирослава его не узнает.

Он считал это благом ровно до того момента, пока в усадьбу не явился Славик Горисветов. Ничего особенного, законное появление законного наследника! Но на душе тут же сделалось муторно и тошно. Особенно когда ранним утром он увидел Славика, выходящим из комнаты Мирославы. То чувство, которое испытал Фрост, было сродни удару под дых. Он знал, каково это. Знал, но все равно оказался не готов к кровавой пелене, застившей глаза. Ему пришлось собирать себя по кусочкам, убеждать самого себя, что происходящее его не касается, что это выбор Мирославы. Уж какой есть…

С самообманом у него всегда было плохо. Самому себе Фрост врать не умел и не любил, поэтому боль, которую он почувствовал в тот момент, принял как данность. Он жил с этой болью еще какое-то время, стараясь держаться от Мирославы на расстоянии, пока в один из вечеров не стал свидетелем ее ссоры со Славиком.

Собственно, это была не ссора. Это было самое настоящее противостояние. И открытие это стало для Фроста вторым ударом под дых, одновременно болезненным и отрезвляющим. Когда Славик швырнул Мирославу на землю, он ринулся было вперед. В глазах снова стоял уже знакомый кровавый туман, пальцы покалывали тысячи иголок. Чтобы не покалывали, Фрост сжал ладони в кулаки, сделал шаг к границе освещенного фонарем круга. А потом Мирослава заговорила. В ее голосе не было ни боли, ни страха – одна лишь холодная ярость. У нее были рычаги давления, и она знала, как ими воспользоваться. А Славик Горисветов знал, что она не блефует. Такие вот удивительные, уму не постижимые у этих двоих были отношения. Славик отступил в тот самый момент, когда Фрост уже почти переступил границу, отделяющую свет от тьмы. Это была и реальная граница, и метафорическая. Он очень остро ее чувствовал, потому, наверное, и остановился в самый последний момент. Мирославе сейчас не была нужна его помощь, она прекрасно справлялась со своим врагом. Да, теперь не оставалось никаких сомнений, что Славика Горисветова она ненавидит такой же лютой ненавистью, как и сам Фрост. С этим удивительным открытием еще предстояло разобраться, а сейчас нужно было дождаться, пока Мирослава окажется в безопасности своей квартирки.

Фрост постоял в темноте ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы убедиться, что Славик убрался восвояси, чтобы увидеть, как в окнах первого этажа зажегся теплый свет. Во всех без исключения окнах! Мирослава не экономила на электричестве. Или просто боялась оставаться в темноте? Фрост поставил бы на второе. В Горисветово темноту можно было обнаружить даже ясным солнечным днем. Такое уж это было место.

…Фрост медленно брел по парковой дорожке, когда его тихонько окликнули:

– Тёма! – Голос был низкий, мужской – незнакомый.

Он резко обернулся, замер, напряженно наблюдая за медленно приближающейся крупной фигурой.

– Это же ты, Морозов?

– Это я, Леха! Как я рад тебя видеть!

Он и в самом деле был рад! Он не видел Лёху с того самого утра, как они с Мирославой нашли его полумертвым в Свечной башне. Он думал о Лехе почти так же часто, как о Мирославе. Его историю болезни он так же извлек из недр больничных архивов. Отчего-то Фросту казалось, что Лёха уехал из Горисветово. Может быть вместе с отцом, может быть сам. А потом в списке сотрудников школы напротив графы «подсобный рабочий» он увидел знакомую фамилию. На какое-то мгновение в сердце закралась надежда, что, несмотря на все страшные диагнозы, с Лехой все в порядке. Настолько в порядке, что ему позволили работать с детьми. Но нет, Лехе позволили работать не с детьми, а рядом с детьми. Почувствуйте, как говорится, разницу! Может быть из-за нежелания мириться с правдой Фрост и не спешил наносить визит старому другу. Боялся сравнения, боялся боли и разочарования. Он точно знал, что та проклятая ночь поломала не только Леху, но и его жизнь. У Лёхи отняли все, а он этого даже не заметил – вот что было по-настоящему страшно и мучительно!

– Я тоже рад! – Лёха заключил его в крепкие объятья. – Ты совсем не изменился, Морозов, – сказал, широко улыбаясь.

Он единственный во всем Горисветово считал, что Фрост совсем не изменился. Он единственный узнал его даже со спины.

Полночи они просидели на крошечной кухне в домике-сторожке. Лёха считал этот домик своей собственностью и страшно гордился недавно сделанным ремонтом. А Фрост думал, что надо будет купить Лехе настоящий собственный дом. В ближайшей деревне наверняка найдутся выставленные на продажу.

Планы Лёхи были простыми и прозрачными, как стеклышки. Закончить обустраивать дом-сторожку, а потом подкопить немного деньжат и купить самые дорогие кроссовки.

– Зачем? – спросил Фрост.

– Чтобы бегать, Тёма! – Лёха широко и радостно улыбнулся. – Если у меня будут дорогие кроссовки, я буду бегать быстрее ветра! Ты знаешь, я очень люблю бегать!

Фрост знал. Знал, но забыл за давностью и болью прожитых лет. А теперь вот вспомнил, и сердце по-стариковски заныло. Прямо там, в домике-сторожке, он сделал в интернет-магазине заказ на самые крутые, самые удобные беговые кроссовки. Сделал тайком, несмотря на то, как сильно ему хотелось увидеть удивление и радость на Лёхином лице, когда курьер доставит ему его маленькую мечту.

Все получилось так, как он и планировал. Курьер доставил кроссовки, и они пришлись Лёхе впору. Наверное, они ему страшно понравились. Вот только в этих крутых кроссовках Лехе довелось не носиться быстрее ветра, а умереть… Его убила какая-то мразь! Не призрачное зло убило, а человек из плоти и крови! И Фрост поклялся себе найти Лёхиного убийцу, чего бы ему это не стоило.

Он и нашел убийцу. Вот только не Лёхиного…

* * *

Следователь Самохин позвонил Фросту вечером. Этот поздний звонок отвлек его от очень важного дела, заняться которым нужно было еще несколько дней назад. Сегодня Фрост снова не уехал на ночь в Чернокаменск. Впрочем, и в отведенной ему комнате он тоже не остался. У него были дела и планы, он открыл свою собственную охоту.

От дел и охоты его отвлекала лишь Мирослава. Фрост видел, как она вышла на подъездную дорожку. Он специально занял позицию, с которой была видна дверь. Дверь и окна Мирославиной квартиры. Это на тот случай, если бы ей вздумалось выбраться через окно. Но она вышла через дверь, постояла пару мгновений на крылечке, а потом сбежала вниз на дорожку, ведущую к оранжерее и бассейну. Фрост проследил за ней взглядом, сунул в карман ветровки смартфон и, крадучись, кружным путем направился следом. Лучи закатного солнца золотили космы первого сентябрьского тумана, но было еще светло. Достаточно светло, чтобы Фросту приходилось соблюдать осторожность.

Мирослава вошла в оранжерею, но пробыла там совсем недолго. Из дверей оранжереи она вышла уже вместе с Лисапетой. Пару минут они о чем-то тихо разговаривали, а потом ступили на освещенную рыжими фонарями парковую аллею. Какое-то время Фрост отчетливо видел их силуэты, а потом все укрыл туман. Фрост постоял несколько минут в раздумьях, решая, как действовать дальше. Аллея шла широкой дугой, одно из оснований которой упиралось в площадку перед входом в главное здание. Если дамы решили совершить променад, то они неизбежно выйдут либо обратно к оранжерее, либо к центральному входу. Вряд ли они захотят прогуляться по вечерней росе по неосвещенным уголкам парка. Значит, дожидаться их нужно в том самом месте, которое он изначально выбрал как наблюдательный пост. Это была небольшая, густо увитая плющом беседка. Здесь можно было включить экран смартфона без опасений быть замеченным. Отсюда хорошо просматривался и центральный вход, и дверь, ведущая к Мирославиной квартире.

Никто не заставлял Фроста следить за Мирославой. Более того, у него появилась идея, осуществлению которой как раз изрядно мешала эта слежка. Приходилось распылять внимание, делать два важных дела сразу. Но так ему было спокойнее. Оба Горисветовых уехали из усадьбы еще два часа назад, и это внушало Фросту надежду на то, что эта конкретная ночь пройдет более или менее спокойно. Детей в школе больше не осталось, а семейка упырей свалила к чертовой матери. Сейчас главное, чтобы Мирослава не наделала глупостей. Собственно, потому Фрост и занял свой наблюдательный пост.

На самом деле ему хотелось другого! На самом деле ему не хотелось прятаться в парке, словно он был чертовым ниндзя. На самом деле ему хотелось провести эту ночь рядом с Мирославой. Если не вместе, то хотя бы рядом. Но, наверное, у них ничего не получится. Разбитую чашку не склеить. А их чашка вдребезги разбилась тринадцать лет назад. Она была красивая, они вместе расписывали ее яркими цветами и птицами, а потом она раскололась на мелкие кусочки. Они тоже в каком-то смысле раскололись на мелкие кусочки. Разница между ними была лишь в том, что он все помнит, а Мирослава мучительно пытается вспомнить. И ему не хочется, чтобы она вспомнила, потому что в этом случае острых осколков станет еще больше. Фрост в этом почти не сомневался. В этот конкретный момент, сидя в засаде в увитой плющом беседке, он руководствовался одним единственным правилом: делай, что должно, – и будь, что будет!

Телефон, поставленный на беззвучный режим, завибрировал в тот самый момент, когда Фрост, кажется, нащупал то, что искал весь вечер. Он чертыхнулся, но раздражение тут же уступило место тревоге, потому что звонил ему старший следователь Самохин. А следователей, хоть старших, хоть младших, сходу можно было записывать в вестники дурных вестей.

– Ты где? – спросил Самохин, опуская ненужные условности в виде приветствий. Голос его звучал сипло и, кажется, взволнованно.

– Я в Горисветово. – Про засаду и самодеятельность Фрост решил не распространяться.

– Хорошо! Мирослава с тобой?

Это был как минимум странный вопрос. Как минимум странный, как максимум тревожный.

– Нет.

В трубке витиевато выругались.

– Что случилось? – спросил Фрост, чувствуя, как сердце срывается в галоп.

– Не могу ей дозвониться. Абонент вне зоны действия! Вот что случилось! – В трубке снова ругнулись. – Я же велел вам быть на связи!

Прежде чем ответить, Фрост глянул на наручные часы.

– Я видел ее меньше часа назад, с ней все было в порядке.

– Где? С кем ты ее видел? – В голосе Самохина почудилась тень облегчения.

– В парке с Лисапетой. Лизаветой Петровной.

– Хорошо! – Облегчения стало чуть больше, а тревоги чуть меньше. Это и в самом деле было хорошо. – Найди ее, парень! Найди и никуда от себя не отпускай! Я уже еду к вам.

– Что случилось? – спросил Фрост. – Вы что-то узнали? – Подумалось, что старший следователь Самохин сделал то, что все это время пытался сделать он сам. – Вы выяснили, кто убил Леху?

Какое-то время в трубке царило напряженное молчание, а потом Самохин сказал:

– Я выяснил, кто пытался убить Мирославу! Артем, слушай сюда и делай в точности то, что я тебе скажу…

Фрост слушал Самохина уже на бегу. И с каждым сказанным словом ему все сильнее хотелось заорать в трубку: «Этого не может быть!» Но Самохин стоял на своем, а сам он должен был убедиться, что Мирослава в безопасности.

Фрост ошибся и в своих надеждах, и в своих предположениях. Он надеялся, что этой ночью все они получили короткую передышку, а этой ночью Свечной человек мог снова выйти на охоту. И Мирослава подпустит его к себе без малейших опасений. Вот единственное, в чем Фрост не сомневался. Он допустил чудовищный просчет, но, вероятно, все еще можно исправить, если прямо сейчас найти Мирославу!

На аллее никого не было. В свете фонарей она отлично просматривалась на всю длину. Оранжерея оказалась закрыта на замок, свет в ней не горел. Наверное, Лисапета вернулась к себе. Вот только каким путем вернулась, если он держал в поле зрения оба входа в главное здание и был уверен, что ни Мирослава, ни Лисапета не могли пройти незамеченными. Это в том случае, если они решили вернуться домой. А если, вопреки здравому смыслу, захотели прогуляться по ночному парку?

Как бы то ни было, а квартиру Мирославы Фрост все равно проверил. Она была заперта и, насколько он мог видеть сквозь окно, пуста. Но он решил идти до конца, обмотав руку косухой, он разбил стекло и влез внутрь. На беглый осмотр ушло всего пару секунд. Никого! Значит, искать Мирославу нужно в другом месте. Сейчас, как и тринадцать лет назад, все дороги в Горисветово вели к Свечной башне. Фрост очень надеялся, что не ошибся на сей раз.

Оказалось, ошибся старший следователь Самохин, а он с самого начала был прав!

Дверь, ведущая в Свечную башню, была приоткрыта, кто-то оторвал запечатывавшую вход полицейскую ленту. Фрост бесшумно проскользнул в образовавшуюся щель и замер, прижавшись спиной к холодной каменной кладке, давая глазам окончательно свыкнуться с темнотой.

Оказалось, ему не нужно зрение, сейчас ему было достаточно слуха и обоняния. В башне едко пахло бензином, а сверху доносились голоса. Два голоса и один почти вой. С голосами он разобрался сразу: это были Славик и Мирослава. Но мозг отказывался анализировать вой, Фрост даже не мог решить, человеческий он или звериный. К этим трем голосам примешивался не то гул, не то свист. Пока Фрост носился по усадьбе в поисках Мирославы, погода стремительно менялась. Поднявшийся ветер безжалостно рвал в клочья туман. Он же аккомпанировал тому существу, что выло на смотровой площадке.

Фрост сделал осторожный шаг к лестнице. Можно было не опасаться, что его услышат в этой какофонии звуков, но он все равно не хотел рисковать. Он ступал со ступеньки на ступеньку, борясь с острым желанием обернуться. За его спиной кто-то был, кто-то так же осторожно поднимался по лестнице. А в его голове набирал силу пока еще тихий голос, почти шепот…

– Раз, два, три… – На четвертой ступеньке Фрост споткнулся, пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть.

– Четыре, пять… – На пятой закружилась голова, но стена все еще казалась надежной опорой.

– Я иду искать. – Захотелось обернуться. Просто, чтобы убедиться, что позади никого нет.

– Кто не спрятался, тот мертв… – Все-таки он обернулся, самым краешком глаза заметил то ли тень, то ли движение.

– Вы все мертвы, мои детишечки… – И тихий смех из ниоткуда.

– К черту! – Не сказал, а подумал Фрост. – Пошла к черту, тварь!

Дальше он поднимался, уже не оборачиваясь и не прислушиваясь к шепоту за спиной. Или в своей голове. Теперь он прислушивался лишь к тем звукам, что доносились сверху. С каждой преодолённой ступенькой голоса становились все отчетливее, а картина все яснее. Яснее и ужаснее. Ужас забивался в ноздри ядреным бензиновым духом, рвался в уши истеричным визгом обреченного на смерть живого существа.

Кто не спрятался, тот мертв. Этой ночью они все плохо спрятались. Очень плохо…

Фрост замер у люка, ведущего на смотровую площадку, несколько мгновений постоял недвижимый, дожидаясь, когда восстановится сбившееся дыхание, а потом осторожно выглянул из люка.

Выход на смотровую площадку находился не в центе, а в стороне, он был частично скрыт массивной металлической опорой, поэтому у Фроста была возможность увидеть все в деталях, оставаясь при этом незамеченным.

Первым делом он отыскал взглядом Мирославу. Она сидела у противоположного края площадки, прикованная наручниками к одному из прутьев ограждения. На лице ее застыло недоумение пополам с ужасом. Наверное, такое выражение появляется на лице всякого нормального человека, столкнувшегося с чудовищной, не укладывающейся в голове несправедливостью. Но хуже, чем Мирославе, сейчас было другому существу, тому, кто выл и метался в запертой клетке. Фросту понадобилось несколько мгновений, чтобы признать в нем Валика Седого. Его одежда была влажной, мокрые волосы липли к лицу, лезли в глаза. От клетки шел запах бензина, а рядом с ней валялась пустая пластиковая канистра.

Славик стоял между клеткой и прикованной Мирославой. Его собственные волосы трепал ветер, кожа на лице натянулась и словно бы сделалась пергаментно-тонкой, во взгляде было безумие, а в руке – зажигалка.

Не нужно было быть ни криминалистом, ни стратегом, чтобы понять, что собирается сделать этот урод. Не нужно было быть ясновидящим, чтобы понять, что огонь из клетки в мгновение ока перекинется сначала на лужи на дощатом полу, а дальше на джинсы Мирославы.

И никакого просвета… И никакого оптимизма по поводу наручников. Фросту ни за что не разжать браслеты и не выломать железный прут. Выйти живыми из огненной ловушки смогут только двое: он и Славик Горисветов. Остальных – запертых и прикованных, ждет мучительная смерть. Их ждет участь Светочей…

Славик щелкнул зажигалкой, полюбовался мечущимся на ветру язычком пламени. Тихо взвыл Валик. Мирослава инстинктивно подтянула колени к подбородку. Фрост вышел на смотровую площадку.

– Стой! – рявкнул он, стараясь перекричать и Валика, и ветер.

Что-то сработало. Наверное его внезапное появление. Славик замер и погасил зажигалку. Ветер тоже стих, словно он был живым существом и ему стало любопытно происходящее.

– Артем! – Мирослава дернулась, наручники брякнули о стальной прут.

– Артем?.. – Славик сощурился. Во взгляде его появилось сначала недоумение, а потом нечто похожее на узнавание. – Скрипач?! Ты ли это? Думал, никогда больше тебя не увижу! Каким ветром тебя сюда занесло, убогий?!

Ответить Фрост не успел, за него ответил Валик.

– Это же айтишник! – заорал он подобострастно. – Славик, он работает у нас сисадмином! Я точно знаю! Я его видел, просто не узнал!

– Айтишник? – Славик покачал головой. – Из гениального скрипача в сисадмины… Чудны дела твои, Господи!

– Славик, а давай лучше его! – взвыл Седой. – Давай его сюда вместо меня, а?! Он же нас ненавидит! Он тебя ненавидит! А я никогда… никому… ни единого слова… Я ж этот… типа соучастник…

– Заткнись! – рявкнул Славик и Седой отшатнулся к противоположной стене клетки. – Дай подумать! – Славик скосил взгляд на Мирославу: – Смотри-ка, мелкая, явился твой верный рыцарь! Как я это проморгал?

– Артем… – В голосе Мирославы не было ни удивления, ни облегчения. В голосе Мирославы была обреченность. Фрост ее понимал. – Уходи!

– Не уходи, Артемка! – Славик помахал ему рукой с зажатой в ней зажигалкой. – Так даже интереснее! Я хотел убить одним выстрелом двух зайцев, а теперь убью сразу трех! А она получит своих Светочей! Больше, чем я мог ей обещать! – Он посмотрел на Мирославу. – Слышишь, мелкая? Я передумал, я отдам тебя ей! Она будет рада. – Он склонил голову к плечу, словно прислушиваясь к невидимому собеседнику. – Она уже рада. Я ее любимый мальчик! Никто и никогда не любил меня так сильно, как любит она.

– Уходи… – сказала Мирослава одними только губами и взглядом указала на свои скованные руки, а потом уже громко сказала: – Твой план не сработает, Славик! Если ты убьешь нас всех, то не сможешь повесить это убийство на меня. Понимаешь?

– Понимаю! – Славик кивнул, лицо его сделалось сосредоточенным. – Я повешу это убийство на него, раз уж он здесь, и все так удачно складывается! – Он указал подбородком на Фроста. – У тебя же есть достаточно веские основания желать смерти бедному Валику! А еще у тебя может возникнуть желание наказать нашу малышку. Ты ведь держишь зуб и на нее тоже? Ведь так? А я все подтвержу, расскажу следаку ту правду, которую он схавает и не подавится. Что касается улик, их запросто можно перебросить из одной комнаты в другую. У тебя же есть своя конура в этой богадельне?

– Какие улики? – спросил Фрост, оценивая разделяющее их со Славиком расстояние. Успеет ли он вышибить зажигалку до того, как этот урод решит ею воспользоваться? Выходило, что не успеет, потому что для того, чтобы добраться до Славика, нужно обогнуть клетку, а это драгоценные, невосполнимые секунды.

– Ключ от клетки. – Славик, похоже, тоже оценивал расстояние. Славику нравилось то, что он видел. – Ключ от клетки обязательно найдется в вещах убийцы. Пока он в сумочке мелкой, но ход моих мыслей вам ясен, детишечки!

Валик снова взвыл, задергал прутья клетки.

– Не ори, – сказал Славик почти ласково, тебя все равно никто не услышит. – Зато тебя будет видно за несколько километров! – Его улыбка сделалась совершенно безумной. – Вас всех будет видно! – Он снова щелкнул зажигалкой, подмигнул Фросту, спросил: – Надеюсь, ты не попробуешь сбить меня с ног? Пламя быстрее любого из нас.

– Ты прав. – Фрост тоже улыбнулся. Он улыбался не Славику, а Мирославе. Такая себе поддержка, но за неимением лучшего… – Только это обоюдоострый меч. Здесь много бензина. Достаточно, чтобы вспыхнуло все вокруг. И знаешь, что я могу тебе обещать?

– Что? – Во взгляде Славика появилось замешательство. – Что ты можешь мне обещать, жалкий неудачник?!

– Если ты зажжешь огонь, из башни не выйдет ни один из нас.

– Не надо, – сказала Мирослава. Она уже поняла, что он задумал. Поняла и просчитала риски. Она всегда была самой умной, самой талантливой в их компании.

– Что – не надо? – переспросил Славик.

– Не надо зажигать огонь. – Фрост ободряюще улыбнулся Мирославе. – Ты видишь, какой узкий тут проход? Узкий и единственный. А на твоем пути – я! И я не позволю тебе спуститься, можешь мне поверить. – Он шагнул обратно к люку. – Как быстро тут случится Армагеддон? Подумай сам. Как быстро пламя сожрет деревянные перекрытия и перекинется на тебя?

Несколько мгновений Славик пребывал в замешательстве, наверное, просчитывал риски. На смотровой площадке воцарилась почти гробовая тишина. Перестал выть Валик, смолк ветер. В этой тишине Фрост отчетливо слышал биение собственного сердца. Да, он прекрасно осознавал риски. Да, он понимал, что справится. Он больше не был беспомощным пацаном, жизнь многому его научила. Кажется, он даже был готов умереть. Не хотел, но был готов. Хотя здравый смысл подсказывал, что такое существо, как Славик Горисветов, никогда не станет рисковать собственной шкурой. Здравый смысл подсказывал, что очень скоро начнется второй раунд, в котором от угроз они перейдут к переговорам. Главное, не спугнуть.

– Ну как? – спросил Фрост почти равнодушно. – Что ты решил?

– Я сброшу тебя с этой лестницы, – прохрипел Славик. – Сброшу, как когда-то сбросил вашего дружка-дебила!

Тихо всхлипнула Мирослава. Валик Седой обеими руками вцепился в прутья клетки, затаил дыхание.

– Лёха был не готов, – сказал Фрост все тем же спокойным, почти равнодушным тоном. – А я готов. С лестницы мы полетим с тобой вместе, Славик. Хочешь полетать?

Он не хотел. Он хотел убивать других, но при этом сам панически боялся смерти. Впрочем, как всякий урод с садистскими наклонностями. Он стоял по ту сторону клетки, в руке его была зажигалка, а во взгляде – ярость пополам с отчаянием. Мексиканская ничья – вот как это называлось.

– Что ты хочешь? – Славик скривил губы в презрительной усмешке, щелкнул зажигалкой. – Что ты, хочешь, скрипач? Ты же понимаешь, что у меня нет выбора? Что она сдаст меня с потрохами, если останется в живых.

– И поэтому ты сам готов умереть? Мучительная смерть точно лучше тюремного срока?

Мелькнула мысль, что не будет никакого срока, что влияния Горисветова старшего хватит, чтобы отмазать кровиночку от тюрьмы. Однажды ведь уже получилось. В любом случае тюрьма – это нечто гипотетическое, а смерть в огне – вполне реальное, почти осязаемое. Что выберет Славик?

– Я ничего не скажу! – взмолился Валик Седой. – Если хочешь, я могу подтвердить, что это она меня сюда заманила! – Он просунул руку между прутьями, ткнул пальцем в сторону Мирославы. – Я буду твоим алиби, Славик! Ты же сам сказал, что ключ от клетки в ее комнате! Ну подумай: наше слово против слов этих двоих! Они никто, а ты Горисветов! Подумай, Славик!

Он думал, раскачивался с носков на пятки, щелкал зажигалкой и думал. Каждая вспышка зажигалки сопровождалась вспышкой молнии. Грома все еще не было, ветер тоже унялся. Вот так и выглядит затишье перед бурей.

– Отстегни Мирославу и позволь нам уйти, – сказал Фрост твердо, словно все уже было оговорено и решено.

– И что дальше? – спросил Славик.

– Дальше будет видно. – Фрост пожал плечами. Он не сводил взгляда с зажигалки. – Давай действовать поэтапно.

Последние его слова заглушил тихий шепот, как бы парадоксально это не звучало.

– Раз, два, три, четыре, пять…

Мирослава напряглась, вытянулась в струну на столько, на сколько позволяли наручники. Она тоже слышала шепот.

– Я иду искать…

Ее волосы взвились в воздух. А за спиной Славика материализовалась черная тень. Пока еще всего лишь тень, но Фрост уже знал, что увидит. Он уже видел это существо раньше. Тринадцать лет назад оно тянуло свои когтистые лапы к маленькой Мирославе. А сейчас оно тянулось к Славику.

– Кто не спрятался… – Длинные пальцы сомкнулись на его запястье, свет от зажигалки сделался ровным и ослепительно белым.

– Нет! – Мирослава раньше Фроста поняла, что случится дальше. Понять поняла, но вот сделать ничего не могла. А Славик ничего не замечал. В его глазах клубился туман, а на лице блуждала мечтательная улыбка.

– Кто не спрятался, тот станет Светочем!

Рука Славика, направляемая чужой волей, дернулась, пальцы, сжимавшие зажженную зажигалку, разжались. Она упала на дощатый пол с оглушительным грохотом, словно весила как пушечное ядро, и бензиновые лужи вспыхнули все разом.

Славик, еще не пришедший в себя, но уже начавший осознавать, что случилось что-то непоправимое, отступил к ограждению. Яростно и отчаянно взвыл Валик Седой. Мирослава дернулась, пытаясь уклониться от огненной змеи, рвущейся к ней с ужасающей стремительностью.

Фрост тоже рванул, в два прыжка обогнул клетку, в которой уже занимался живой, отчаянно вопящий факел, и замер, словно парализованный, не в силах ни двигаться, ни действовать. Огненная змея высунула жало и лизнула Мирославин кроссовок. Мирослава вскрикнула. Пока еще не от боли, а от ужаса. Но боль придет очень скоро, потому что предсказанный им Армагеддон уже начался: огонь занимался с ужасающей скоростью и силой. Огонь занимался, а Мирослава была прикована наручниками.

Фрост больше не думал, запретил себе думать о том, что станет со всеми ними. Делай, что должно – и будь, что будет! Он упал на колени рядом с Мирославой, голыми руками пытаясь сбить ненасытное пламя. Нет, не голыми руками. Сейчас на нем перчатки, а голыми его руки были тринадцать лет назад, в тот проклятый день, когда вся его жизнь полетела под откос…

* * *

…Они договорились с Мирославой, что после занятий встретятся за стенами лагеря. Тогда они были еще слишком молоды, чтобы открыто демонстрировать взаимную симпатию. Тогда случилось слишком много горестного и страшного, чтобы вообще демонстрировать взаимную симпатию. Определенно, идея встретиться за территорией казалась им обоим разумной и безопасной.

Вот только в означенное время Мирослава не пришла. Артём прождал ее четверть часа и лишь потом начал волноваться. Еще пять минут ушло на то, чтобы решить, как лучше поступить. Самым простым и разумным казалось возвращение в лагерь. Может быть, Мирославу забрала домой бабушка, и она не успела его предупредить? Может быть, она просто передумала, чтобы он ее провожал? Артём перебрал еще с десяток этих «может быть» до того, как решился наконец действовать.

Он точно знал, какую дорогу выбрала бы Мирослава, случись ей возвращаться к себе в деревню. Он точно помнил, как она сказала, что в одну и ту же воронку снаряд дважды не прилетает. Наверное, так ей хотелось думать, так она успокаивала и себя, и его. «Воронкой» для Мирославы был овраг, и Артем, больше не раздумывая, почти кубарем скатился по крутой тропе, ведущей на его дно. Он просто посмотрит, убедится, что с Мирославой все в порядке, если потребуется, заглянет в окна ее дома, а если повезет, то и к ней в гости. Мирославина бабушка пекла удивительно вкусное печенье. Они с Лехой очень его любили. От мыслей про Лёху горло сдавило и сделалось стыдно за свои такие пустые, такие по-детски глупые мысли о печенье.

Овраг казался Артёму чем-то неведомым и заповедным. Словно бы он очутился не на Земле, а на дикой, полной опасностей планете. Овраг хорошо знала Мирослава, которая каждый день добиралась по его дну от деревни до лагеря. И Леха, которому нравилось носиться не только по ровным аллеям парка, но и по пересеченной местности. Артём же оказался в этих влажных и темных джунглях впервые. Не было у него раньше такой необходимости.

Чтобы не заблудиться, ему всего лишь нужно было держаться русла реки, которая неминуемо вывела бы его к деревне. Вот только мысли о Свечном человеке не отпускали. Маньяк орудовал именно в овраге. Вот в этих темных джунглях! В какой-то момент Артём даже начал злиться на Мирославу, которая не предупредила его о своем уходе. Злость заглушала страх, который навевало это место.

Здесь все было немного не так, как наверху. Другой свет, другие звуки… Все тише, тусклее, приглушеннее. Артём замер, прислушиваясь к журчанию воды. В этот мерный и мирный звук вплетались другие. Ему почудился вскрик. Он голову был готов отдать на отсечение, что кричала Мирослава.

Внутри сразу же стало холодно и пусто, словно бы в груди прямо сейчас надувался огромный пузырь, выдавливающий из легких остатки воздуха. Первым делом Артём подумал про маньяка, вторым про снаряд и воронку, третьим про то, что Мирослава попала в беду. Дальше он не думал, борясь с пустотой в груди, он ринулся на звук.

…Это была полянка в густых зарослях ивняка. Ветви старых ив сплетались, образуя нечто вроде естественного полога над пятачком земли с зажженным в центре костром.

Их было двое, не считая лежащую лицом вниз Мирославу. А до этого их было трое, Артём явственно чувствовал едкую вонь духов, которыми поливалась Галка Свиридова. Вонь осталась, а сама Галка куда-то свалила, оставив Мирославу наедине со Славиком Горисветовым и Валиком Седым.

Эта троица была самой опасной, самой борзой в лагере. Отчасти из-за своего возраста, отчасти из-за статуса отца Славика. У статусных родителей дети часто вырастают беспринципными уродами. Эту аксиому Артём вывел, уже будучи взрослым, а тогда под сенью старых ив просто сработало какое-то шестое чувство. Или это было всего лишь чувство самосохранения?

Мирослава не просто лежала ничком на земле, она лежала, уткнувшись лицом в эту самую землю, очень близко к костру. Опасно близко. Над ней стоял Славик Горисветов. Стоял, поставив ногу ей на спину, словно она была не человеком, а животным. Трофейным животным, как на старых охотничьих фотографиях! Валик Седой сидел у костра и лыбился, а Славик что-то говорил, склонившись над неподвижной Мирославой. Был миг, когда Артём испугался, что она без сознания, но она зашевелилась, попыталась вырваться. Славик сначала позволил ей привстать на коленки, а потом с силой пнул носком кроссовки между лопаток. Мирослава со стоном упала.

Артём сделал глубокий вдох, от которого пузырь в его груди с громким хлопком лопнул, осмотрелся и подобрал с земли увесистую палку. В битве с этими уродами у него было мало шансов, но ничего другого не оставалось.

– Отошли от нее! – Он хотел, чтобы получилось громко и решительно, а как получилось на самом деле, не понял из-за волнения.

Они посмотрели на него все разом: Славик и Валик с веселым недоумением, а Мирослава с острой смесью стыда и затаенной надежды.

– Это кто у нас тут?

Славик развернулся к Мирославе спиной. Наверное, считал, что охотничий трофей никуда от него не денется. Или понадеялся на дружка? Как бы то ни было, а Артём надеялся, что у Мирославы хватит сил и сообразительности, чтобы воспользоваться появившимся преимуществом и убежать.

– Это у нас музыкант! – заржал Седой. – Дружок нашей малышки.

– Моей малышки, – не оборачиваясь, поправил его Славик. – Это моя мелкая, Валик! Даже не смей зариться!

– Я-то не зарюсь, – Седой развел руками, – а вот он, похоже, уже того…

– Отойдите от нее, – повторил Артём и замахнулся палкой.

Это был глупый и нелепый жест. Артём умел управляться со смычком, но не представлял, что делать с палкой. Однако даже в этой нелепости было свое преимущество: ему удалось отвлечь все внимание на себя. Краем глаза Артём видел, как Мирослава снова медленно-медленно поднимается с земли. Ее лицо было испачкано, а колени разбиты. В ее взгляде было отчаяние и понимание того единственного шанса, который он ей мог предложить.

«Беги!» – мысленно велел ей Артем.

Она молча кивнула, к отчаянию добавилась решимость. Наверное, в тот момент между ними случилось нечто вроде телепатической связи, потому что он отчетливо услышал так и не произнесенные слова: «Я позову на помощь!»

Это было единственно верное и единственно возможное решение. Мирослава бегала почти так же быстро, как Леха. Теперь вся надежда была на нее.

– А что музыкант тут делает? – Славик сощурился. – Ты не слышал про маньяка? Не боишься, что и с тобой так же… – Он многозначительно замолчал.

Артём боялся. И за Мирославу, и за себя. Вот только не видел другого выхода. Не видел выхода и не представлял, как выкрутиться из этой передряги.

– Молчишь? – Славик посмотрел на свою вытянутую вперед руку, сжал пальцы в кулак, потом разжал, улыбнулся. – Жаль… – Он вздохнул с неискренней печалью. – Очень жаль, музыкант, что ты сюда пришел. Я не люблю, когда мне мешают забавляться с моей мелкой.

Осознание было острым и ярким, как вспышка молнии. Это было не в первый раз! Этот урод обижал Мирославу и раньше! Он издевался над ней, а она молчала, продолжала рисовать свои картины, бегать наперегонки с ветром и Лехой и ни словом не обмолвилась о том, что происходит. Дура…

Наверное, она увидела эту беспомощную злость в его глазах, потому что едва заметно пожала плечами и попятилась. От свободы и нормального мира ее отделяло всего несколько шагов, а ему, Артему, предстояла битва. И чем закончится эта битва, зависело от того, как быстро Мирослава приведет кого-нибудь на помощь.

Она все поняла, она всегда была не только очень красивой, но и очень смышленой. Бросив на него последний полный отчаяния и благодарности взгляд, она юркнула под сень ив и скрылась из виду. Стало легче, но лишь на мгновение. Самому Артёму выпала незавидная участь героя. И от того, как долго он будет удерживать внимание этих уродов, зависело, как далеко сумеет убежать Мирослава.

Сказать по правде, тогда Артём не особо боялся того, что может случиться. Мальчик из приличной семьи, воспитанный на идеалах, почерпнутых из книг, добрый и в чем-то совершенно наивный, он и представить не мог, на что способно одно человеческое существо по отношению к другому. Наверное, потому не заметил разгорающийся злой огонек в по-рыбьи прозрачных глазах Славика Горисветова и ехидную усмешку Валика Седого.

Эти двое переглянулись и медленно, крадучись двинулись к нему. Они охотились. Теперь он был их добычей. Может быть не такой беспомощной, как Мирослава, но так даже интереснее. Артём отступил на шаг. Он не собирался нападать, но собирался защищаться. Если придется. Внутренний голос нашептывал ему, что придется и очень скоро. Он не был уличным пацаном, но и хиляком он тоже не был. Да, эти двое старше и сильнее. И численное преимущество на их стороне, но без боя он точно не сдастся. Не дождутся!

Наверное, именно потому, когда Славик сделал резкий выпад в попытке дотянуться до него, Артём снова замахнулся. Жест скорее инстинктивный, чем продуманный, но он достиг своей цели. Славик схватился за бок и яростно взвыл. Самое время перестать изображать из себя героя и сделать ноги. Мирослава, наверняка, уже в безопасности.

Артём бы так и поступил: отскочил назад – подальше от этих двоих – и дал деру.

Не получилось… Кто-то ткнул его между лопаток. Тычок оказался не сильным, но неожиданным. Настолько неожиданным, что Артём не удержал равновесие и упал на колени, на лету роняя палку, свое единственное оружие. В ноздри шибанул приторно-сладкий запах духов. Галка Свиридова вернулась к своим дружкам, вернулась, а по пути свалила Артёма с ног легким тычком в спину. Такая досада…

Он попытался встать, но ему не позволили, толкнули обратно на землю. И почти сразу же последовал удар. Самый настоящий, беспощадно-жестокий – под дых.

Артём ткнулся лицом в землю, скорчился от боли. Когда боль только-только начала отступать, его ударили снова. Второй удар был еще сильнее, еще больнее. Артём закричал. Сквозь кровавую пелену к нему прорывалось кокетливое хихиканье Галки и яростное шипение, в котором он не сразу признал голос Славика.

– Ну готовься, скрипач! Сам нарвался!

Артём был готов к боли, он даже попробовал сгруппироваться. Но удар каблуком тяжелого берца пришелся не в живот, а по руке. Сначала по одной… Потом по другой… Сначала один раз… Потом другой…

Он не чувствовал боли – вместо нее он слышал хруст, словно бы ломались сухие ветки. Одна за другой… Раз за разом… А тяжелый ботинок продолжал подыматься и опускаться, кроша его кости. А хруст пытался заглушить полный ярости и сумасшествия вопль.

– Вот тебе, скрипач! Вот тебе и мелкая, и скрипка! Получай!

Боль прокралась в тот самый момент, когда от Артёма начало ускользать сознаний. В тот самый момент, когда его подхватили с двух сторон под мышки и поволокли, а потом швырнули, истерзанного и изломанного, не на землю, а в костер. Ладонями в костер…

Та боль на мгновение выдернула его из небытия, включила на максимум все инстинкты.

– …Славик, кажется, мы это… снова перестарались.

Блеющий голос Седого заглушал истошный визг Галки. Кажется, Галка тоже считала, что они перестарались. И только Славик Горисветов был уверен, что все сделал правильно.

Боль рвала в клочья теперь не только раздробленные кости, но и обожженную кожу. К едкому запаху Галкиных духов добавился тошнотворный запах горелой плоти, его плоти, а в мозг словно острым буравчиком вкручивалось яростное шипение:

– Если откроешь пасть, следующей будет она. Уяснил? Отвечай!

Артём ничего не ответил. Не потому, что не захотел, а потому, что наконец-то потерял сознание…

А дальше было то, что тогда еще Артем, а очень скоро Фрост прокручивал в памяти раз за разом. Его нашли, отвезли в больницу. Он спрашивал про Мирославу. Ему сказали, что с ней все в порядке. Настолько в порядке, что она так никого и не позвала на помощь, позволила ему гореть заживо, позволила его планам и будущему разбиться вдребезги. Она была настолько в порядке, что ни разу не навестила его в больнице. Она была настолько в порядке, что спустя десяток лет начала встречаться с его злейшим врагом. А он-то наивный дурак считал, что враг у них общий…

* * *

Огонь двигался быстро, но Мирославе все равно казалось, что медленно. Словно зачарованная, она наблюдала за тем, как сине-белая светящаяся лента, извиваясь, ползет по полу, на пути сжирая лужицы бензина, вбирая их в себя, делаясь все сильнее, все опаснее. Следующей станет она – Мирослава. Огненная лента сначала лизнет толстую подошву ее кроссовок. Кроссовки ей не понравятся, и она перекинется на джинсы, скользнет вверх, к выпроставшейся из-за пояса футболке, к открытой и беззащитной коже.