Генри Каттнер, Кэтрин Л. Мур

Жил-был гном

Не следовало бы Тиму Крокетту лезть в шахту на Дорнсеф Маунтин. То, что сходит с рук в Калифорнии, может выйти боком в угольных шахтах Пенсильвании. Особенно, когда в дело встревают гномы.

По правде говоря, Тим Крокетт знать ничего не знал о гномах. Он просто занимался исследованием условий жизни представителей низших классов, время от времени пописывая статьи, усыпанные весьма неудачными терминами собственного изобретения. Тим Крокетт принадлежал к той южно-калифорнийской группе социологов, члены которой пришли к заключению, что пролетариату без них не обойтись. Они заблуждались. Это им нужен был пролетариат — по меньшей мере, на восемь часов в день.

Крокетт, подобно своим коллегам, считал рабочего помесью гориллы и Человека-с-Мотыгой. Доблестный ученый произносил пламенные речи о угнетенном меньшинстве, писал зажигательные статьи для выпускаемой их группой газетенки «Земля» и всячески увиливал от работы в качестве клерка в юридической конторе своего отца. Он говорил, что на него возложена миссия. К несчастью, к сему почтенному мужу не питали ни малейших симпатий ни рабочие, ни предприниматели.

Чтобы раскусить Крокетта, диплома психолога не требовалось. Этот высокий, худой, неплохо разбирающийся в галстуках молодой человек с пристальным взглядом крохотных паучьих глазок, достоин был лишь одного хорошего пинка под зад.

Но уж, конечно, не от гномов!

На деньги отца Крокетт рыскал по стране, исследуя жизнь пролетариев, к великой досаде тех рабочих, к которым он лез с расспросами. Как-то раз, одержимый исследовательским зудом, он отправился в Айякские шахты, — или, по меньшей мере, в одну из них, — переодевшись в шахтерскую робу и тщательно натерев лицо угольной пылью. Спускаясь на лифте, он почувствовал себя не в своей тарелке среди людей с чисто выбритыми лицами. Лица шахтеров чернели лишь в конце рабочего дня.

Дорнсеф Маунтин — настоящие медовые соты и без шахт Айякс Компани. Гномы знают, как блокировать свои туннели, когда люди подходят к ним слишком близко. Очутившись под землей, Крокетт почувствовал себя совершенно сбитым с толку. Он долго брел куда-то вместе с остальными, затем те принялись за работу. Наполненные вагонетки, громыхая, покатились по рельсам. Крокетт поколебался, потом обратился к рослому субъекту, на чьем лице, казалось, навечно застыла маска великой печали.

— Послушай, — сказал он, — я хотел бы поговорить с тобой!

— Инглишкий? — вопросительно отозвался тот. — Вишки. Жин. Вино. Ад.

Продемонстрировав свой несколько неполный набор английских слов, здоровяк разразился хриплым смехом и вернулся к работе, не обращая больше внимания на сбитого с толку Крокетта. Тот отправился на поиски другой жертвы. Но этот отрезок шахты оказался пустынным. Еще одна нагруженная вагонетка, прогромыхала мимо, и Крокетт решил посмотреть, откуда она выехала. Он нашел это место после того, как пребольно стукнулся головой и несколько раз шлепнулся, поскользнувшись на скользкой пыли.

Рельсы уходили в дыру в стене. Стоило Крокетту ткнуться туда, как его тут же кто-то окликнул хриплым голосом. Незнакомец приглашал Крокетта подойти поближе.

— Чтобы я мог свернуть твою цыплячью шейку, — пообещал он, извергнув вдобавок поток непечатных выражений.

— А ну-ка, убирайся отсюда!

Крокетт бросил взгляд в сторону кричавшего и увидел маячившую невдалеке гориллообразную фигуру. Он мгновенно пришел к выводу, что владельцы Айякской шахты пронюхали о его миссии и подослали к нему громилу, который придушит его или, по крайней мере, изобьет до потери пульса. Страх наполнил силой ноги Крокетта. Он бросился бежать, лихорадочно ища какой-нибудь боковой туннель, в который можно было нырнуть. Несшийся ему вдогонку рык эхом отдавался от стен. Внезапно Крокетт ухватил смысл последней фразы:

— …пока не взорвался динамит!

В тот же миг динамит взорвался.

Однако Крокетт этого не понял. Он лишь как-то вдруг обнаружил, что летит. После этого доблестный исследователь вообще перестал что-либо соображать, а когда эта способность вернулась к нему, он обнаружил, что на него пристально смотрит чья-то голова.

Вид этой головы не принес ему особого утешения — вряд ли вы решились бы взять себе в друзья ее владельца. Голова была странная, если не сказать — отталкивающая. Крокетт был настолько увлечен ее видом, что даже не сообразил, что обрел способность видеть в кромешной тьме.

Как долго он находился без сознания? Интуитивно Крокетт понимал, что не час и не два. Взрыв…

…Похоронил его под грудой обломков? Крокетт вряд ли почувствовал бы себя намного лучше, знай он, что находится в выработанной шахте, теперь бесполезной и давно уже заброшенной. Шахтеры, которые взрывом открыли проход к новой шахте, понимали, что проход к старой будет завален, но их это не беспокоило.

Другое дело — Тима Крокетта.

Он мигнул и, когда снова открыл глаза, обнаружил, что голова исчезла. Это позволило ему вздохнуть с облегчением. Крокетт тут же решил, что неприятное видение было галлюцинацией. Он даже не мог толком вспомнить, как, собственно, выглядела та голова. Осталось лишь смутное воспоминание об ее очертаниях, смахивающих на карманные часы в форме луковицы, больших, блестящих глазах и неправдоподобно широкой щели рта.

Крокетт, застонав, сел. Откуда исходило это странное, серебристое сияние? Оно напоминало дневной свет в туманный день, не имело определенного источника и не давало тени. «Радий», — подумал ничего не смыслящий в минералогии Крокетт.

Он находился в шахте, уходившей в полумрак впереди до тех пор, пока футов через пятьдесят она не делала резкий поворот, а за ним… за ним проход был забит обломками рухнувшего свода. Крокетту мгновенно стало трудно дышать. Он кинулся к завалу и принялся лихорадочно разбрасывать обломки, задыхаясь и издавая хриплые, нечленораздельные звуки.

Тут взгляд его скользнул по собственным рукам. Движения Крокетта мало-помалу начали замедляться, пока он, наконец, не застыл, как истукан, будучи не в силах оторвать глаз от тех удивительных широких и шишковатых предметов, что росли из его кистей. А не мог ли он в период своего беспамятства натянуть рукавицы? Но стоило этой мысли мелькнуть в его голове, как Крокетт тут же осознал, что никакими рукавицами не объяснить то, что случилось с его руками. Они едва сгибались в запястьях.

Быть может, они вываляны в грязи? Нет! Дело совсем не в том. Его руки… изменены. Они превратились в два массивных шишковатых коричневых отростка, похожих на узловатые корни дуба. Их покрывала густая черная шерсть. Ногти явно нуждались в маникюре — причем, в качестве инструмента лучше всего подошло бы зубило.

Крокетт оглядел себя и из груди у него вырвался слабый цыплячий писк. Он не верил собственным глазам. У него были короткие кривые ноги, толстые и сильные, с крохотными, едва ли двухфутовыми, ступнями. Все еще не веря, Крокетт изучил свое тело. Оно тоже изменилось — и явно не в лучшую сторону.

Рост его уменьшился до четырех с небольшим футов, грудь выпирала колесом, а шеи не было и в помине. Одет он был в красные сандалии, голубые шорты и красную тунику, оставляющую голыми его худые, но сильные руки. Его голова…

Она имела форму луковицы. А рот… Ой! Крокетт инстинктивно поднес к нему руку, но тут же отдернул ее, огляделся и рухнул на землю. Невозможно. Это все галлюцинация! Он умирает от кислородной недостаточности, и перед смертью его посещают галлюцинации.

Крокетт закрыл глаза, убежденный, что его легкие судорожно сокращаются, добывая себе воздух.

— Я умираю, — прохрипел он. — Я не могу дышать.

Чей-то голос презрительно произнес:

— Надеюсь, ты не воображаешь, будто дышишь воздухом.

— Я не… — начал Крокетт.

Он не закончил предложения. Его глаза снова округлились. Значит, теперь и слух изменил ему.

— До чего же вшивый образчик гнома, — сказал голос. — Но, согласно закону Нида, выбирать не приходится. Все равно добывать твердые металлы тебе не позволят, уж я-то об этом позабочусь. А антрацит тебе по плечу. Но что ты уставился? Ты куда уродливее, чем я.

Крокетт, собиравшийся облизать пересохшие губы, с ужасом обнаружил, что кончик его влажного языка достает по меньшей мере до середины лба. Он быстро убрал язык, громко причмокнув при этом, с трудом принял сидячее положение и застыл как истукан, тупо пялясь в пространство.

Снова появилась голова. На этот раз вместе с телом.

— Я Гру Магру, — продолжала болтать голова. — Тебе, конечно, дадут гномье имя, если только твое собственное не окажется удобоваримым. Как оно звучит?

— Крокетт, — выдавил из себя человек.

— А?

— Крокетт.

— Да перестань ты квакать как лягушка и… Ага, теперь понял. Крокетт. Прекрасно. А теперь вставай и следуй за мной, а не то я дам тебе хорошего пинка.

Но Крокетт встал не сразу. Он не мог оторвать глаз от Гру Магру. Тот явно был гномом. Короткий, приземистый и плотный, он напоминал маленький бочонок, увенчанный огромной луковицей. Волосы росли лишь на макушке, что придавало им сходство с зелеными побегами лука. Лицо было широким, с огромной щелью рта, пуговицей носа и двумя очень большими глазами.

— Вставай! — рявкнул Гру Магру.

На сей раз Крокетт повиновался, но это усилие полностью вымотало его. Если он сделает хотя бы шаг, подумал Крокетт, он просто сойдет с ума. Возможно, это будет лучший выход из положения. Гномы…

Гру Магру привычно размахнулся большой косолапой ногой, и Крокетт, описав дугу, врезался в массивный валун.

— Вставай! — рявкнул гном уже с большей угрозой в голосе. — Иначе я снова тебе наподдам. Мне и так в печенках сидит это патрулирование, когда я в любой момент могу набрести на человека без… Вставай! Или…

Крокетт встал. Гру Магру взял его за руку и увлек в глубину туннеля.

— Ну вот, теперь ты гном, — сказал он. — Таков закон Нида. Иногда я спрашиваю себя, стоит ли овчинка выделки. Думаю, стоит, потому что у гномов отсутствует способность к воспроизводству, а численность населения следует поддерживать.

— Я хочу умереть, — с яростью бросил Крокетт.

Гру Магру рассмеялся.

— Гномы не могут умереть. Хочешь-не хочешь, но ты будешь жить, пока не наступит День. Судный День, я имею в виду.

— Вы нелогичны, — сказал Крокетт, как будто, опровергнув одно утверждение, он автоматически выкарабкивался изо всей этой передряги. Или же вы состоите из плоти и крови и можете умереть в любой момент, или же у вас их нет, и тогда вы нереальны.

— У нас есть и плоть, и кровь, это верно, — сказал Гру Магру. — Но мы бессмертны. В этом различие. Не могу сказать, чтобы я имел что-нибудь против некоторых смертных, — поторопился объяснить он. — Летучие мыши и совы — с ними все в порядке. Но человек!

Он содрогнулся.

— Ни один гном не может вынести вида человека.

Крокетт ухватился за соломинку.

— Я — человек.

— Был, ты хочешь сказать, — возразил Гру. — Да и то, по-моему, не слишком хорошим образчиком. Но теперь ты гном. Таков закон Нида.

— Ты все время твердишь о законе Нида, — пожаловался Крокетт.

— Конечно, ты не понимаешь, — с покровительственным видом заметил Гру Магру. — Дело вот в чем. Еще в древние времена было оговорено, что десятую часть всех людей, потерявшихся под землей, превращают в гномов. Так постановил первый Император Гномов Подгран Третий. Он знал, что гномы частенько похищают человеческих детей и считал, что это нечестно. Он обсудил проблему со старейшинами, и они решили, что когда шахтеры и тому подобные теряются под землей, десятая часть их превращается в гномов и присоединяется к нам. Так получилось и с тобой. Понятно?

— Нет, — слабым голосом ответил Крокетт. — Послушай. Ты сказал, что Подгран был первым Императором Гномов. Почему же его тогда назвали Подграном Третьим?

— Нет времени для вопросов, — отрезал Гру Магру. — Поторопись.

Теперь он почти бежал, таща за собой упавшего духом Крокетта. Новоиспеченный гном не научился еще управлять своими весьма необычными конечностями. Сандалии его были на удивление широки, а руки очень мешали. Но через некоторое время он научился держать их согнутыми и прижатыми к бокам. Стены, освещенные странным серебристым светом, проплывали мимо них.

— Что это за свет? — удалось выдавить из себя Крокетту. — Откуда он исходит?

— Свет? — переспросил Гру Магру. — Это не свет.

— Но ведь не темно…

— Конечно же здесь темно, — фыркнул гном. — Как бы могли мы видеть, если бы здесь не было темно?

В ответ на это можно лишь завопить во всю глотку, подумал Крокетт. Он едва успевал переводить дыхание, так быстро они двигались. Теперь они петляли по бесконечным тоннелям какого-то лабиринта, и Крокетт понимал, что ему никогда не удастся найти обратный путь. Он жалел, что ушел из пещеры. Но что он мог поделать?

— Торопись! — подгонял его Гру Магру.

— Почему? — задыхаясь, прошептал Крокетт.

— Битва продолжается! — крикнул в ответ гном.

Завернув за угол, они едва не врезались в самую гущу схватки. Туннель кишмя кишел гномами, и все они яростно лупили друг друга. Красные и голубые шорты и накидки быстро сновали туда-сюда. Луковичные головы то выныривали из толпы, то исчезали в ней. Запрещенных приемов здесь явно не существовало.

— Видишь! — ликующе крикнул Гру. — Битва! Я учуял ее за шесть туннелей! Как прекрасно!

Он пригнулся, потому что маленький гном весьма злобного вида поднял над его головой камень и что-то угрожающе завопил. Камень улетел в темноту, и Гру, бросив своего пленника, немедленно устремился к маленькому гному, повалил его на пол пещеры и принялся колотить головой о пол. Оба орали во все горло. Впрочем, их голоса терялись в общем реве, от которого дрожали стены.

— О, Господи, — слабым голосом сказал Крокетт.

Он стоял как столб, наблюдая за схваткой, и это было его ошибкой. Огромный гном выскочил из-за груды камней, схватил Крокетта за ноги и отшвырнул его прочь. Через туннель прокатился какой-то жуткий клубок и ударился о стену с гулким «Бу-ум!» В воздухе замелькали руки и ноги.

Вставая, Крокетт обнаружил, что подмял под себя злобного вида гнома с огненно-рыжими волосами и четырьмя большими бриллиантовыми пуговицами на тунике. Отталкивающего вида существо лежало неподвижно, распластавшись на полу. Крокетт решил оглядеть свои раны и не нашел ни одной. По крайней мере, тело его было скроено на славу.

— Вы спасли меня! — послышался незнакомый голос.

Он принадлежал… гному-женщине. Крокетт решил, что если в природе и существует нечто более уродливое, чем гномы, то это представительница женского пола данной разновидности существ. Существо стояло, пригнувшись, за его спиной, сжимая в одной руке огромных размеров камень.

Крокетт отпрянул.

— Я не причиню вам вреда, — закричало существо.

Оно старалось перекричать гул, наполнявший коридор.

— Вы меня спасли. Мугза пытался оторвать мне уши… Ой! Он встает!

Действительно, рыжеволосый гном пришел в себя. Первым его побуждением было поднять ногу и, не поднимаясь, отправить с ее помощью Крокетта на другой конец туннеля. Гном-женщина немедленно села Мугзе на грудь и принялась колотить его головой о пол, пока он вновь не потерял сознание.

— Вы не ушиблись?! Боже! Я — Брокли Бун… Ой, посмотрите! Сейчас он лишится головы!

Крокетт оглянулся и увидел, что его проводник Гру Магру изо всех сил тянет за уши незнакомого гнома, пытаясь, очевидно, открутить ему голову.

— Да в чем же дело? — взмолился Крокетт. — Брокли Бун! Брокли Бун!

Она неохотно обернулась.

— Что?

— Драка! С чего она началась?

— Я ее начала, — объяснила она. — Подрались, и все!

— И все?

— Потом подключились и остальные, — сказала Брокли Бун. — Как тебя зовут?

— Крокетт.

— Ты ведь новенький? Да, о, я знаю, ты же был человеком!

Внезапно ее выпуклые глаза зажглись ярким светом.

— Крокетт, может быть, ты кое-что мне объяснишь? Что такое поцелуй?

— Поцелуй? — оторопело повторил Крокетт.

— Да. Однажды я сидела внутри холма и слышала, как два человека, судя по их голосам, мужского и женского пола, говорили. Я, конечно, не осмелилась на них посмотреть, но мужчина просил у женщины поцелуй.

— О, — довольно тупо произнес Крокетт. — Он просил поцелуй, вот как.

— А потом послышался чмокающий звук, и женщина сказала, что это восхитительно. С тех самых пор меня гложет любопытство, потому что если какой-нибудь гном попросит у меня поцелуй, я даже не буду знать, что это такое.

— Гномы не целуются, — несколько невпопад ответил Крокетт.

— Гномы копают, — ответила Брокли Бун. — И еще едят. Я люблю есть. Поцелуй не похож на суп из грязи?

— Нет, не совсем.

Кое-как Крокетту удалось объяснить механику этого прикосновения.

Гномица молчала, размышляя. Наконец, с видом гнома, предлагающего суп из грязи голодному, она сказала:

— Я дам тебе поцелуй.

Перед глазами Крокетта промелькнуло кошмарное видение того, как его голова исчезает в бездонном провале ее рта.

Он отпрянул.

— Нет, — сказал он, — лучше не надо.

— Ну тогда давай драться, — безо всякого перехода предложила Брокли Бун и со всего маха дала Крокетту в ухо узловатым кулаком.

— Ой, нет.

Она с сожалением опустила руку и отошла.

— Драка кончилась. Она была не слишком долгой, правда?

Крокетт, потирая ушибленное ухо, увидел, что тут и там гномы встают с пола и торопливо расходятся по своим делам. Казалось, они уже забыли о недавних разногласиях. В туннеле снова царила тишина, нарушаемая лишь топотом гномьих ног по камню. Счастливо улыбаясь, к ним подошел Гру Магру.

— Привет, Брокли Бун, — приветствовал он гномицу. — Хорошая драка. Кто это?

Он посмотрел на распростертое тело Мугзы, рыжеволосого гнома.

— Мугза, — ответила Брокли Бун. — Он все еще без сознания. Давай-ка, пнем его.

Они принялись за это дело с огромным энтузиазмом. Наблюдал за ними, Крокетт твердо решил, что никогда не позволит оглушить себя. Судя по всему, это небезопасно. Наконец, Гру Магру устал и снова взял Крокетта под руку:

— Пошли, — сказал он.

Они двинулись вдоль туннеля, оставив Брокли Бун самозабвенно скакать на животе бесчувственного Мугзы.

— Вы, кажется, не гнушаетесь бить людей, когда те без сознания, заметил Крокетт.

— А так гораздо забавнее, — радостно сказал Гру. — Можно бить именно туда, куда хочется. Идем. Тебя нужно посвятить. Новый день, новый гном. Нужно поддерживать численность населения, — сказал он и принялся напевать какую-то песенку.

— Послушай, — сказал Крокетт. — Мне в голову пришла одна мысль. Ты говоришь, что люди превращаются в гномов для поддержания численности населения. Но если гномы не умирают, разве это не означает, что теперь гномов больше, чем раньше? Ведь население постоянно растет, не так ли?

— Тихо, — приказал Гру Магру. — Я пою.

Это была песня, начисто лишенная мелодии. Крокетт, чьи мысли непредсказуемо перескакивали с одного на другое, вдруг подумал о том, есть ли у гномов национальный гимн. Может быть, «Уложи меня»? Звучит неплохо.

— Мы идем на аудиенцию к Императору, — сказал, наконец, Гру. — Он всегда знакомится с новыми гномами. Тебе лучше произвести на него хорошее впечатление, или я тебя суну в лаву под приисками.

Крокетт оглядел запачканную одежду.

— Не лучше ли мне привести себя в порядок? Из-за этой драки я весь перепачкался.

Санаэ Лемуан

— Драка тут ни при чем, — оскорбленным тоном ответил Гру. — Да что с тобой происходит?.. Ты на все смотришь не под тем углом.

История Марго

— Моя одежда… она грязная.

© Анна Гайденко, перевод, 2022

— Об этом не беспокойся, — отозвался его спутник. — Прекрасная грязная одежда, не так ли? Сюда!

© Андрей Бондаренко, оформление, 2022

© “Фантом Пресс”, издание, 2022

Он наклонился, набирая пригоршню песку, и натер им лицо и волосы Крокетта.

* * *

— Вот так-то лучше!

— Я… Тьфу! Спасибо… Тьфу! — сказал новоявленный гном. — Надеюсь, я сплю, потому что я не…

Моим родителям
Он не закончил. Крокетту было что-то не по себе.



Они прошли через лабиринт, находившийся глубоко под Дорнсеф Маунтин, и очутились в большой каменной пещере, с каменным же троном в ее конце. На троне сидел маленький гном и рассматривал свои ногти.

Часть первая

— Чтобы твой день никогда не кончался! — сказал Гру. — Где Император?

— Ванну принимает, — ответил тот. — Надеюсь, он утонул. Грязь, грязь и грязь — утром, днем и вечером. Вначале слишком горячо, ь, затем слишком прохладно, потом слишком плотно. Я себе пальцы до костей рассадил, намешивая грязевые ванны. А вместо благодарности — одни пинки.

1

Голос маленького гнома жалобно дрожал.

На сцене моя мать раскрывала свою истинную сущность. Я видела, как в считаные мгновения она преображается, как между ней и зрительным залом постепенно возникает близость. Посреди представления она снимала рубашку – по-мужски непринужденно, как можно было бы снять носки. Потом приподнимала обеими руками тяжелую гриву рыжих кудрей, обнажая длинную шею и расставляя локти, чтобы подчеркнуть линию плеч. Она могла перевоплотиться в кого угодно. К зрителям своих моноспектаклей она обращалась как к старому другу. Я видела, какое воздействие она оказывает на них: они подавались вперед, широко раскрыв глаза, впивая ее всей кожей. Эту фамильярность, дающуюся ей без усилий, она переносила и в обычную жизнь. С незнакомыми людьми она была жизнерадостна и мила. Она ослепляла. Иными словами, моя мать была настоящей актрисой.

— Существует такое понятие, как быть чересчур грязным. Три грязевые ванны в день, это уже слишком. А обо мне он даже не думает! О, нет! Я грязевая кукла — вот кто я такой. Так он меня сегодня назвал. Говорит, ком в грязи попался. Ну а почему бы и нет?! Проклятая глина, которую мы собираем, даже червя вывернет наизнанку. Вы найдете Его Величество там, закончил маленький гном, ткнув ногой в направлении полукруглой арки в стене.

Крокетта затащили в соседнюю комнату, где, погруженный в ванну, полную жирной коричневой грязи, сидел толстый гном. Лишь глаза сверкали сквозь покрывавшую его плотную корку грязи. Он брал грязь пригоршнями и бросал ее на голову так, чтобы она стекала каплями. Когда это ему удавалось, он кряхтел от удовольствия.

В театр она пришла еще подростком, но главную роль, после которой ее карьера пошла в гору, получила только в девяностые, когда мне едва-едва исполнилось пять. Потом начались спектакли-монологи. Постановка, сделавшая ее знаменитой, называлась “Мать” – короткая, энергичная пьеса, длившаяся час двадцать без перерыва. Действующих лиц в ней было мало: муж, жена – ее она как раз и играла, – трое их маленьких детей и отец мужа. Завершался спектакль долгой сценой, в которой мать топит детей в ванне. Ничто в образе матери как будто не предвещало такого финала, хотя вся пьеса была проникнута смутной тревогой, перемежаемой всплесками легкомысленного веселья и нежности. В детстве никто мне не говорил, что моя мать играет женщину, убивающую собственных детей, но я знала, что она и за пределами сцены часто не выходит из роли.

— Грязь, — довольно заметил толстяк, обращаясь к Гру Магру.

Дома она была для меня чужой. Мне хотелось, чтобы она превратилась в ту, кем была изначально, как будто она могла снова стать собой. Она была вывернута наизнанку, внутренней стороной напоказ. Но я предпочитала видеть ее лицевую сторону, видеть в ней мать в традиционном понимании.

Голос его был подобен львиному рыку.

— Ничто не может с ней сравниться. Отличная, жирная грязь. Ах!

Я хотела гордиться матерью, но чаще всего она меня раздражала. То, чем восхищались в ней остальные, мне казалось преувеличенным и наигранным.

Гру бухнул головой об пол, а его широкая, сильная рука обвилась вокруг шеи Крокетта, увлекая его за собой.

— Встаньте, — сказал Император. — Кто это? Что здесь делает этот гном?

– Так она же играет, – сказала Матильда, когда я ей пожаловалась.

— Он новенький, — объяснил Гру. — Я нашел его наверху. Закон Нида. Вы же знаете.

– Но я хочу, чтобы меня трогала ее игра. Я хочу аплодировать стоя вместе со всеми.

— Да, конечно. Давай-ка, я на него посмотрю. Уф! Я — Подгран Второй, Император Гномов. Что ты можешь на это сказать?

– А какого подростка может растрогать собственная мать?

Крокетт не мог придумать ничего лучше, как спросить:

– Хорошего.

— Как вы можете быть Подграном Вторым? Я слышал, что первый Император был Подграном Третьим.

– Нам нравится, что ты не хорошая, – сказал Тео.

— Болтун, — сказал Подгран II и исчез под поверхностью грязи так же внезапно, как и появился оттуда.

Тео и Матильда были ее ближайшими друзьями. Матильда, известный дизайнер, работала в театре и специализировалась на вышивке. Она подгоняла мою одежду по фигуре и шила мне платья на выход. Это она придумала костюмы для “Матери”. Тео, ее муж, был танцовщиком. Моя мать в молодости тоже занималась танцами, и поэтому они мгновенно нашли общий язык.

— Позаботься о нем, Гру, — сказал он, когда вынырнул. — Вначале легкая работа, добыча антрацита. И смотри, не смей ничего есть, пока работаешь, — предупредил он оторопевшего Крокетта. — После того, как пробудешь здесь сто лет, тебе будет разрешено принимать одну грязевую ванну в день. Нет ничего лучше хорошей ванны, — добавил он и натер лицо грязью.

Со мной мать вполне продуманно держала дистанцию. Помню, как я стучалась в закрытую дверь ее комнаты. “Maman”, – звала я, думая, что она не слышит стука. В какой-то момент я перешла на Анук – в надежде, что на имя она будет отзываться охотнее. Со временем произносить “Maman” становилось все трудней, мягкость согласных входила в противоречие с отчужденностью, которую я так часто испытывала в ее обществе. Слово “Анук”, напротив, заканчивалось резким, угловатым звуком, и, выкрикивая это имя, я как будто сталкивала ее со скалы.

Внезапно он замер. Затем грозно прорычал:

— Друк! Дру-ук!

Поспешно приковылял маленький гном, которого Крокетт видел сидящим на троне.

— Ваше Величество, разве грязь недостаточно теплая?

— Ты — ползающий кусок глины! — зарокотал Подгран Второй. — Ты слюнявый отпрыск шести тысяч различных зловоний! Ты — мышеглазый, бесполезный, вислоухий, извивающийся прыщ на добром имени гномов! Ты геологическая ошибка! Ты…

Друк воспользовался временным перерывом в обвинительной речи своего хозяина.

— Это лучшая грязь, Ваше Величество. Я сам ее отбирал. Ах, Ваше Величество, что случилось?

Ее комната была меньше моей, а в щель между хлипкой деревянной дверью и полом можно было просунуть пальцы ноги. Помню, как из-за двери раздавался ее голос, снова и снова повторявший одну и ту же реплику. “Надо было вызволить тебя из этого мрачного места и осыпать поцелуями”. Я ждала, когда она мне откроет.

— В ней червяк! — проревело Его Величество и заколотило по грязи кулаками. Поднялся такой фонтан брызг, что Подгран II исчез в нем с головой. У Крокетта заложило уши. Он позволил Гру Магру увлечь его прочь.

— Хотел бы я встретиться со стариком на узкой дорожке, — заметил Гру, когда они очутились в безопасной глубине туннеля, — но он, конечно, прибегнул бы к помощи колдовства. Таков уж он есть. Самый лучший Император из тех, кто когда-либо был у нас. Ни капельки честности во всем его пропитанном грязью теле.

Когда мы оставались вдвоем, она окидывала меня серьезным взглядом. “Нужно перерезать пуповину, – говорила она. – Ничто так не мешает, как чрезмерная привязанность”. Тогда разница между нами казалась огромной, как будто мы с ней были из разных стран и говорили каждая на своем языке. “Мать не подружка”, – постоянно повторяла она, словно пытаясь оправдать все усиливавшуюся несхожесть наших взглядов. И это была правда. Мы никогда не перешептывались в метро и не держались за руки на улице. Люди, не знавшие нас близко, считали, что мы с ней похожи и что я когда-нибудь тоже стану актрисой. Они думали, что дети наследуют такие профессии от родителей, по аналогии с молодыми писателями, которые опираются на творчество предшественников. Но мне было далеко до ее изящества, мой голос не был таким музыкальным и чарующим, и мужчины на улице не провожали меня взглядами. Она и сама не горела желанием превращать меня в свою копию. Она не научила меня ни танцам, ни актерскому мастерству. Она тщательно ухаживала за кожей и зубами, но никогда не следила за тем, чищу ли зубы я. Когда ее не было дома, я открывала шкаф и перебирала ее платья, поглаживая мягкие шелковые ткани, так непохожие на синтетику, которую носила я сама. Больше всего меня возмущало, что из нас двоих именно мне надо было соблюдать осторожность и следить за тем, что я говорю. Со временем я научилась принимать отсутствующий вид, который все ошибочно объясняли то застенчивостью, то безразличием.

— М-да, — тупо сказал Крокетт. — А что дальше?

И все-таки, даже когда она вызывала у меня неприязнь, я все равно самозабвенно ее любила. Каждое утро я просыпалась под скрип деревянного пола в ее комнате, потом в чайник с шумом лилась вода из крана. Я знала, что ради меня мать идет на жертвы. Я знала, что необходимость растить дочь мешала ее самореализации. Иногда в ее величавой, рослой фигуре проглядывала прежняя, юная она. В ней проявлялось что-то уязвимое, и я думала: а вдруг мы бы стали друзьями, будь мы одного возраста?

— Ты же слышал, что сказал Подгран, не так ли? Будешь добывать антрацит. И если ты съешь хоть малюсенький кусочек, я вобью зубы тебе в глотку!

Я думала об этом, потому что мы были очень близки – как соседки по квартире. “Мы живем одни”, – говорила она притворно ласковым тоном, в котором привычно сквозило что-то жалобное. Она называла себя матерью-одиночкой, как будто вырастила меня сама, но это было не совсем так: отец у меня был, и он нас навещал.

Размышляя над особенностями скверных характеров гномов, Крокетт послушно дал отвести себя в галерею, где несколько дюжин гномов как женского, так и мужского пола остервенело тыкали во что-то кирками и мотыгами.

Ее друзья, в основном коллеги-актеры, приходили к нам в гости и оставались на ночь. От их одежды несло застарелым сигаретным дымом. Они громко делились мнениями и предложениями по вопросам моего воспитания. От одного из друзей, уехавшего за границу, нам досталась кошка с длинным туловищем и густой рыжей шерстью, которая прожила у нас два года. Кошка у нас не прижилась, в руки не давалась и приходила ко мне, только когда я плакала, – терлась о мои ноги, чувствуя, что я расстроена. Прошло два года, и как-то летом она сбежала через открытое окно кухни, да так и не вернулась.

— Вот мы и пришли, — сказал Гру. — Будешь добывать антрацит. Двадцать часов работаешь — шесть спишь.

К тому времени, как я перешла в старшие классы, мы уже сменили три квартиры, из которых каждая последующая была меньше предыдущей. Перебираясь все ближе к центру Парижа, мы наконец поселились на Левом берегу. Друзья Анук не понимали, зачем жить в дорогом районе в нескольких шагах от Люксембургского сада. Они недоумевали, как ей хватило денег на такую квартиру. Они винили во всем ее буржуазных родителей. “Тебя тянет к корням”, – поддразнивали ее друзья. Но я знала, что дело не в этом. Она любила папу, а ему нравился этот округ. И однажды в конце июня именно здесь, неподалеку от нашей улицы, его другая жизнь ворвалась в нашу и навсегда ее перевернула.

— А потом что?

Я только что сдала устный французский. Всю весну я проходила в одном и том же наряде: черные джинсы, вылинявшие в серый от многочисленных стирок, и голубая майка. Мне нравилось, как из-под тонких лямок выглядывает белое кружево лифчика. Анук в свои пятьдесят семь была великолепна. Узкие бедра, плоский живот, легкая впадинка в области пупка, прямые плечи. Все в ней было продолговатым, за исключением стоп – единственной уродливой части ее тела: красные выпирающие шишки на пальцах, крошечные ногти, которые она красила, чтобы отвлечь внимание от самих ног. У нее был такой же размер обуви, как и у меня. Ее стройные бедра без труда проскальзывали в джинсы даже в середине лета. Я всегда знала, что моя мать красива, – так говорили и ее друзья, и чужие люди, – но только в эти последние месяцы я начала понимать, насколько уникальной была эта красота. Лица большинства людей с годами оплывали, но ее черты становились все более точеными, словно в зрелом возрасте кости черепа заняли правильное положение.

— Потом снова начнешь копать, — объяснил Гру. — Через каждые десять часов — короткая передышка. Между ними ты не должен прерывать работу, разве что для борьбы. Как ты определишь, где находится уголь? Тебе нужно только подумать об этом.

— То есть?

Мы сидели с ней бок о бок за круглым столиком на открытой веранде кафе, напротив домов песочного цвета с узкими коваными балкончиками. В глубине улицы, за воротами сада с острыми золотыми пиками, виднелось море зелени. Близился вечер, стояла самая жаркая пора, солнечный свет отражался от бледных фасадов и падал на тротуары, пылавшие у нас под ногами, как печь. Анук, в соломенной шляпе, подставляла лучам обнаженные руки. Я сказала, что ей пора прикрыть плечи – они уже начинали пунцоветь.

— А как, по-твоему, я нашел тебя? — нетерпеливо спросил Гру. — Гномы обладают… определенными способностями. Бытует поверье, будто эльфы могут находить источники воды с помощью раздвоенной палки. Ну вот, а мы завязаны на металлы. Думай об антраците, — закончил он.

Она говорила с увлечением, и мне почти не приходилось ее расспрашивать. Она рассказывала, что ставит новую пьесу на пару с другом, у которого меньше опыта, чем у нее. Она знала все нюансы работы над постановкой, начиная с написания сценария и заканчивая созданием декораций. В личной жизни она не отличалась большой организованностью, но режиссура ей удавалась хорошо. Актеры, впрочем, были еще новичками. Анук повела головой, легко хрустнув позвонками. Я вздрогнула от этого звука, на мгновение обнажившего внутреннее устройство ее тела. Она стала объяснять, как важно для нее заучивать их реплики наизусть. Ее будут больше уважать, если она сможет их поправлять, заканчивать за них фразы.

Крокетт повиновался. Спустя мгновение он обнаружил, что бессознательно повернулся к стене ближайшего туннеля.

– А сколько лет актерам? – спросила я.

— Видишь, как действует? — ухмыльнулся Гру. — полагаю, это плод естественной эволюции. Очень функционально. Нам необходимо знать, где сосредоточены подземные запасы, вот нас и наградили особым чутьем. Подумай о золоте или любом другом даре Земли, и ты его почувствуешь. Это так же сильно в гномах, как отвращение к дневному свету.

– Они ненамного старше тебя, – сказала она. – Только-только окончили училище. Как наступает время обеда, так они исчезают на целый час. Только представь, час на то, чтобы съесть сэндвич. Никто не остается порепетировать. Им бы твою дисциплинированность.

— Да-а… — сказал Крокетт. — А это-то зачем?

— Добро и вред. Нам нужна руда и мы ее чувствуем. Дневной свет причиняет нам вред, поэтому, если тебе покажется, что ты слишком приблизился к поверхности, подумай о свете, и он оттолкнет тебя. Попробуй!

Я улыбнулась в ответ на комплимент.

Крокетт повиновался. Что-то словно надавило на его голову.

Мимо нашего столика в сторону парка прошло несколько семейств. Больше на улице никого не было. Я развернула печенье spéculoos[1], которое принесли к кофе, но передумала есть: не хотелось набирать вес к лету. Анук еще не допила свой citron pressé[2]. Лимонная мякоть лежала на поверхности толстым слоем. Сахара она не добавляла.

На середине очередной фразы Анук неожиданно осеклась и побледнела.

— Прямо над нами, — кивнул Гру. — Но далеко. Я однажды видел дневной свет. И человека тоже.

– Что такое? – спросила я.

Он посмотрел на остальных.

Ее взгляд был прикован к женщине, которая ходила взад-вперед по тротуару на противоположной стороне улицы и говорила, прижав к уху телефон. Женщина была мне совершенно незнакома, я не могла припомнить, чтобы когда-нибудь с ней встречалась. Она выглядела ровесницей моей матери, но не походила ни на кого из ее окружения. Строгий бежевый жакет и юбка в тон, светлые чулки и черные туфли на каблуках, темно-каштановые волосы уложены в элегантную прическу. Тонкий шарф с цветочным узором развевался при ходьбе. До нас доносился ее мелодичный голос, редкие смешки и стук каблуков по тротуару.

— Я забыл объяснить. Гномы не выносят самого вида человека. Они… Видишь ли, есть предел уродливости, который может выдержать гном. Теперь, когда ты один из нас, ты будешь испытывать те же чувства. Держись подальше от дневного света и никогда не смотри на людей. Здоровье следует беречь.

– Ты ее знаешь? – спросила я.

В голове Крокетта начал созревать план. Так, значит, он может найти выход из этой путаницы туннелей, просто руководствуясь своими чувствами. Они выведут его к дневному свету. А после этого… что ж, по крайней мере, он окажется на поверхности.

Анук шикнула на меня и опустила голову, словно почему-то хотела остаться неузнанной. Потом торопливо вытащила из кошелька банкноту в десять евро и швырнула на стол. Что, хочет уходить? Она явно колебалась, напряженно замерев на самом краешке стула.

Гру Магру поставил Крокетта между двумя пыхтящими гномами и сунул ему в руку кирку.

– Ты же даже не допила, – сказала я, показывая на ее citron pressé. С запотевшего стакана на стол стекали холодные капли.

— Вот здесь. Приступай к работе.

— Спасибо за… — начал было Крокетт.

Чувства Анук обычно сразу же отражались на ее лице – брови заострялись, как стрелы, губы вытягивались в овал, даже голос становился громче. Она напитывалась энергией, врываясь прямо в огонь, и редко шла на уступки. А теперь она сидела неподвижно, плотно сжав губы, как будто это могло помочь ей обуздать свои чувства. Но что это были за чувства? Почему она так резко закрылась в себе? Она взглянула на женщину и еле заметно вздрогнула. У меня тоже пробежал холодок по коже, и я, в свою очередь, слегка поежилась.

Но тут Гру внезапно пнул его и зашагал прочь, что-то довольно напевая себе под нос. Появился другой гном. Увидев, что Крокетт стоит без движения, он велел ему браться за дело, подтвердив свое распоряжение тычком в и без того распухшее ухо.

Крокетту волей-неволей пришлось взять кирку и начать отколупывать антрацит со стены.

– Идем, – сказала она, встала, в последний раз бросила взгляд на женщину и поспешно подхватила сумку. Поднимаясь из-за столика, я увидела, что женщина свернула за угол и скрылась из виду.

— Крокетт! — позвал громкий голос. — Это ты? Я так и думала, что тебя пошлют сюда.

Это была Брокли Бун, гномица, с которой Крокетт уже встречался. Она тоже работала вместе с остальными, но теперь опустила свою кирку и улыбалась знакомому.

— Ты здесь долго не пробудешь, — утешила она его. — Лет десять или около того, пока не попадешь в беду, а уж потом тебя поставят на действительно тяжелую работу.

Мы пошли короткой дорогой, через парк. Шагали быстро и молча, обогнули фонтан и нескольких туристов, сидевших на бортике. Мои босоножки быстро покрылись тонким слоем пыли от мелкого гравия. Мы остановились только на светофоре на площади Эдмона Ростана. Я попыталась вызвать в памяти лицо этой женщины, но вспоминались лишь жакет и туфли на квадратном каблуке и то, как она размахивала свободной рукой, а также эффект, который ее появление произвело на Анук, – как удар током. Если бы не это последнее, я сочла бы ее банальной, ничем не запоминающейся, но теперь чем больше я об этом думала, тем больше мне казалось, что она держалась как важная персона, занимая своим телефонным разговором весь тротуар. Она явилась из другого мира.

У Крокетта уже болели руки.

— Тяжелая работа? Да у меня через минуту руки отвалятся.

Он облокотился на кирку.

Дома Анук объяснила, что женщина, которую мы видели на улице возле кафе, – это мадам Лапьер, папина жена.

— Это что, твоя обычная работа?

— Да, но я здесь редко бываю. Обычно меня наказывают. Я вечно вляпываюсь в какую-нибудь историю. Такая уж я есть. К тому же, я ем антрацит.

Я всегда знала о существовании мадам Лапьер, но никогда с ней не встречалась. Я даже фотографий ее не видела. Я знала, что у нее двое сыновей, оба старше меня, и, наверное, мне нужно называть их сводными братьями. Я не читала, что пишут о папе в газетах. Когда его политическая карьера пошла в гору, я притворялась, что меня интересует только раздел, посвященный новостям культуры. Анук же втайне от меня прочитывала всю газету от корки до корки.

Она сопроводила свои слова действием, и громкий треск заставил Крокетта содрогнуться. Тут же подошел надсмотрщик. Брокли Бун судорожно сглотнула.

— В чем дело? Почему вы не работаете? — рявкнул он.

– Я сразу ее узнала, – сказала Анук, расхаживая по гостиной кругами. – Всегда ожидала, что рано или поздно наши с ней пути пересекутся, раз уж мы сюда переехали, – продолжала она тонким голосом.

— Мы как раз собирались бороться, — объяснила Брокли Бун.

— О… только вдвоем? Или мне тоже можно присоединиться?

В некотором смысле этому суждено было случиться, и она морально готовилась к возможной встрече, но разве не странно, что она почувствовала присутствие этой женщины мгновенно, как радар, который улавливает колебания электромагнитного поля? Люксембургский сад – это любимый парк моего отца. Неудивительно, что у него общие вкусы с женой, которая демонстрирует всем туфли от Роже Вивье.

— Участвуют все, кто хочет, — ответила абсолютно неженственно ведущая себя гномица и тут же огрела киркой по голове ничего не подозревавшего Крокетта. Он угас, как задутая свеча.

На той женщине были такие же туфли, какие носила Катрин Денев в “Дневной красавице”.

Очнувшись через некоторое время, он ощутил жесткие толчки под ребра и решил, что это Брокли Бун, должно быть, пинает его, пока он лежит без сознания. Ну и порядочки! Крокетт сел. Он обнаружил, что находится в том же самом туннеле, а вокруг него множество гномов занято складыванием антрацита в аккуратные кучи.

Я поморщилась, вспомнив, что Анук как раз недавно купила задешево пару очень похожих туфель.

К нему подошел надсмотрщик:

– Думаешь, она тоже нас узнала? – спросила я.

— Очнулся, да? Принимайся за работу!

Еще окончательно не пришедший в себя Крокетт повиновался.

– Она и понятия не имеет, кто мы такие, – отрезала Анук.

— Ты пропустил самое интересное. Я получила в ухо… Видишь?

Я отвернулась. В это мгновение все прояснилось, как будто я вдруг вышла из оцепенения. В отличие от мадам Лапьер и ее сыновей, которые могли открыто жить с папой и считать его своей семьей, мы были никем, невидимками. С меня словно бы содрали защитный слой, лишили меня части меня. Это обнажение было слишком неожиданным, и я поежилась, хотя в квартире было тепло. Ни одна фотография, где мы вместе с папой, не была опубликована. Если бы мадам Лапьер увидела меня на улице, она бы даже не поняла, кто я такая. Я представила, как она, одетая в шелка, торопливо проходит мимо.

Она продемонстрировала. Крокетт торопливо взялся за кирку. Казалось, его рука ему не принадлежала.

В моей голове сложился четкий образ папы: вот он приходит к нам в гости и сидит на кожаном диване рядом с Анук; вот стоит у раковины и вытирает посуду; вот листает газету за обеденным столом. Одна лишь мысль о нем вызывала острое ощущение нашей близости. Я была его единственной дочерью, самым младшим его ребенком. Он был моим отцом. Но с появлением мадам Лапьер этот образ поколебался – так чужой человек, пришедший к вам в дом, завладевает вашими вещами. Я вдруг поняла, что в папиной двойной жизни мы оказались не на той стороне. Я посмотрела на Анук, которая наконец перестала ходить по комнате.

Копать… копать… Ползли часы. Крокетт никогда в жизни так усердно не трудился. Но он отметил, что никто из гномов не жаловался. Двадцать часов тяжелого труда с одним лишь коротким перерывом, который он продремал. И снова копать… копать… копать…

– Она такая, как ты ожидала? – спросила я.

Не прерывая работы, Брокли Бун сказала:

– Я ничего не ожидала, – резко ответила Анук и поднялась к себе.

— Я думаю, из тебя получится хороший гном, Крокетт. Ты уже почти что втянулся. Никогда бы не подумала, что ты когда-то был человеком.

— Правда?

— Точно. Ты кем был, шахтером?

Я осталась одна. Было слышно, как соседи за стеной готовят ужин. Папина вторая жизнь ворвалась в нашу точно так же, как проникал сюда шум из чужих квартир. Но теперь структура нашего существования изменилась, отдельные элементы рассыпались по разным углам, и я, совершенно сбитая с толку, ушла в свою комнату и закрыла дверь.

— Я был…

Внезапно Крокетт замолчал. Странный свет зажегся в его глазах.

— Я был рабочим активистом, — закончил он.