…Вот мы и встали в крестах и в нашивках, нашивках, нашивках…
Вот мы и встали в крестах и в нашивках, в снежном дыму.
Встали и видим, что вышла ошибка, ошибка, ошибка…
Встали и видим, что вышла ошибка, и мы — ни к чему…



Но всейчдас – в нервожиданно с тем не в шемлесту, разгинувшись нам ху со всилищё раздвернутыми голголяжками, вместил сщёлхой на миду, сердита лиственных шкоморохов и ёрычания в гдустотраве вокрюк, – она периодживает занозо всестрах и безобратзность, Готорные обаяли е’йота кта. Когда бракпал брат-молдолжён, она р’ушла влачаянный и котастрастфизический озоргул подругим мущирбнам из их клупга – приемнекмым, нмолчаще необрат. Змолодой Самулиcс Биконт – он разблил её бес тут но эсенце, а мучины паскуже – они бежатзлости рискололит её зеркалье; браздавили по’анимание себя – поэзи-мэние даво, нож тонна готцова, ана ж тонет. Она не тщетала вопиумщим тозту лёданема, невороятила нюс йод эръекции кокона. Под наркоголем или алкотиками она заминалась блядовью вутрём, вечетром – в плоть доктово, что иона, и взялиё семьор уДжим сёдня надень презентивно скрипились услошадь Дианоз «сгнифинос». Чем Люси пылаили небы лав их гламазах? Она экспресслевитировала – пропавла-лакан на бис, когав пронизошёл тогдакий сучай, о скотоложм сторшно дожедь у мать, нев’абортзимый эпицид mit der veiss…

И все равно какой-то болезненный инстинкт заставляет Кирилла Петровича торчать в русских газетах, в разнузданно нечистоплотном российском Интернете. Жалкие остатки его жизни тонут в программах российского телевидения, адаптированного специально для иностранцев…

«Это мы-то с Зойкой «иностранцы»!» — всегда удивленно огорчается Кирилл Петрович.

Стайло злу час ной акфазии ненакарком промиглькнуть врагвзуме, как Лючия мумертайно пуствует, как стонет кривь в жухлах. К неймчурез ждёмную и дрессеребрённую лютой рущу исподвор-нягдвигалица вовчарние и тевкраньё псамого непородаваемого и гроз навесь кошкмира. Штопур грайет ещё блоше – замаргким шликаньем вселяющих трепаут лапаук Болючия спышит рнасмерешнную похотку члентльмена – вирусятно, козляина пудог’вирища. Сколькотащимся севсем она поревётся встить – стыдгивая падал плотья, чтобы укреть недарно пропахабную бородзу, – когдрана провгал подлуной выхондрит зловецщий матодой чемнеджек в высоккульт цариндре и тлинном век тори адском Плюще до самых Лигижек. Убиво дног – холть она знобет, что это ненене мозжит быть прадрог, – семьянит mal’икая… нон. Найн. Змеенит тасовая морокоря безлая соврачонка.

Но каждый год Теплов упрямо подписывается на несколько российских газет и журналов. Здесь, в Германии, это неправомерно дорого. Всякий раз, когда наступает время подписки, Кирилл Петрович неуверенно говорит Зойке: «А вдруг для работы пригодится…»

Оба они понимают, что Кирилл Петрович, мягко говоря, не очень искренен, но споров по поводу этих весьма ощутимых затрат никогда не возникает.

Тризнакомец барсает взгад на её честьимчно крыстую негоду с жестонкой и над-женной улабиекой на пискровлённых и бес площадных кабах. Он трусмехается при биде вдово, как бешеснежно-жен’чуждый миняятчёюрный падель выхрюнивает мержду её нычжних конечнотверстей, приволчённый приядным, дворногим воромватом, покаЛечия, испоганно всчрикнув, портается ЭдгарАламенно и Ашер’нуть По’са в сторожну, и поняться намоги. Незаконец, гаторого она не уз налёт, бисердечно фрикает пресвите её зпамешательства и некто-ерепится подлозрать неприапного щверька кноссгам. Крюгда он наконе заварваривает, угроздерётся весокий гполоз образинванного, но самоудовлетного и отчихвосто пнезрелого черновика, с деманным прищельплёткыванием, скоторое кинжаца женеестетвенным задевшейся бледняжке.

А как легкомысленно и безобразно транжирятся минуты, часы, дни, отпущенные природой под уже осязаемый финал твоего бытия. На беспомощные телевизионные сериалы, на бездарную московскую «развлекаловку», на лукавые «Вести», завиральные «Новости» и лживое правительственнопомпезное «Время»…

И каждый раз Теплов с ужасом понимает, что он ОТТУДА и не уезжал!

– СлАве, слАве Конфузилум, плутиться вернуСалемская!

Это при четком осознании, что ностальгии в них с Зойкой — ну ни на грош. Поразительный феномен!

Если бы в самом начале девяностых, в Ленинградском институте онкологии, где Зойку прооперировали уже во второй раз, нашлись бы медикаменты для обязательной послеоперационной химиотерапии и ему не пришлось бы, задравши хвост, мотаться чуть ли не по всей России в поисках этих лекарств, хрен бы они оказались в Германии.

Взвявсив бяк враки, Лютчая обнадрожила, что нерастающее чудство отскреблённого дарстаинства одевело страх. Арки СамСон, прижзвавшийся костеле,[129] оса нитеряет лицаи, подобру’вшизь, с лядреным троном унтеря суетца о лишности слаберсеркдника.

Теплов знал: он должен спасти свою Зойку, а на все остальное ему было глубоко наплевать.

К тому времени у нее обнаружили еще и метастазы в печени. Хорошо, что это произошло уже в Мюнхене.

Онпростается стройтветить с раздевательским и саргазмическим смошонком, бугурто из детеньтивного грудиострипктакля, нойз-за наплевного фланцета это звурещит несклепо, стонко и смышно.

Если слово «хорошо» вообще применительно к этой ситуации.

Пять с половиной часов тяжелейшей операции в «Neuperlach Klinikum», и через полтора месяца, в ста километрах от Мюнхена, в реабилитационном онкологическом центре Бад Райхенхаля, слабенькая и похудевшая Зойка, в дикую июльскую жару, уже героически ползала по альпийским предгорьям на райском участке бывшей германско-австрийской границы.

– Хай-хай-хай! Ни радна жемщена, узневшая меня, не трожи лондолго, – но затак язваю влас! Язваю toy рыд, что кишкит в гразных потворстнях всех гордыбов и висейль. Ты тяджекий путьрошла, но он кончавлицо з’девесь. Тымно-подминаешь мне членщелну, гоморую я повстращал напропалке в порке «Зрады» уретрки Кал. Вытриногя, глумпая, лущённая л-вокс’а, сыти илихорарктика. Мнэ пылог пле’рвать, колисей кончарт – наржом иличлином. Онанене зла ползлы, и её гявно нанусвать кразадвлицей.[130] Но естчё, когдоя смрачрю готибя, вспорнинаю и дургих отвреадных вещин в дру Гомгорроде, в Содоргом гуду. На лилитцах Вошьпепела кошача вонзи скот властьснова гогодта, еслибидь наточным, когдав явь всадъём кровжаном фартрубил миссникалс мэринивал пдочки-матки – ин почапмал даджек на мире-корд! Изстрайдил неманасил, потом улизбнулся как кэт эдоусвидания, спортовые морякели и Ласки! Порадуйльше навредить кошмирски и острагх, тамбл и друт, пайздесь и всюдлер! Урии-лже маня, ты, проститсканная барба, и трепвизщи перманём аменьи, ибоя Жив Пидросильник!

К тому времени на Тепловых свалился небольшой грант министерства культуры Баварии, и жизнь их стала потихоньку налаживаться.

Домой в Ленинград уехать они не могли — Зойка была на нескончаемой «химии», а каждые три-четыре недели проходила различные контрольные онкологические тесты. После всего того, из-под чего они так мучительно выкарабкались, рисковать не хотелось.

Наитим он волхватил испод голгополого импоньто очленидно тэротальный киножало дивитинд тюрьмов вделину, но из сталь негкродного мадерьмала, что вытемнутый киллнок провнестал, а-тпой кинец обмок, как увялый цсвинток. Не псилах сдержалиться, Лючия залиффается раджойсным смелхом, спасле чего картионный импотанционный снош онадавет ещё сальнее. Я смейясь него, что его тестособности к любийству – фалосшь. Крамол того, Лючии коджектся, что эй изуверстна его икстинная личиность, – и этил, внеся кирх сволмнений, не тот злицедей сулиц разовых фланёрей, сказким претопортяется. Она келлизоблизчапмен николско не страйдшную по’узу из гроршивых нэдоусжасов с голысом, лючащимся от смэриха.

Когда Зойка совсем окрепла, они на пару недель смотались в Москву. Поселились на Маяковке в «Пекине», и Кириллу Петровичу в разных местах счастливо удалось заключить несколько контрактов на будущее, получить достаточно ощутимые авансы и продать пару своих старых работ. Платили долларами.

В Мюнхене Тепловы меняли доллары на марки, оплачивали ими квартиру, счета, полдесятка страховок, бензин для машины, да все, за что нужно было платить…

– Срамневаюсь, что педобное парудие мажет порезвить лёди – тоталько мыслита не сдевана из безумаги. Ты разит неестех, кто скадрее дамст парню, нежили вспарнет даму? Студя потворнему беспароднному сдамоцистированию, ты – парнямприятный тиф поймаини Жмуром К. Стихлень – скориент истихнный бармагоморратель или клистирный безмозглопародий, чем ист-энский тухманный куратель, как пых ни утвраждали овратное бестолоконвые лоббители-дефективы и ценичные ливертели true’пов – «трёпперолевиги». Мужет быкть, ты изнанком с «Задарми» педле голюбовй раки Глам, но дрочно не зарешь Мили-карт и Метр-скверны, где Брак-сор, где Хам-перестрит и Спедофилс нормовит персонуть Пенис-три. Бейбегись, чтобы дебя не под-лна-вилы на вридумках!

Потом пришла эра евро. Для Тепловых не изменилось ничего. Если не считать, что цены удвоились буквально на все.

Лжентльмен оступает от Лючии, стервев усмершку и сальжирв тузклие гнубки в подчатый спинктер и йеху-дно пощерившись, псока бсихозный педелёк в сумятении суёт меженду его ледыжками.

Зойка, казалось, совсем очухалась: по пятнадцать часов не вылезала из-за своего компьютера, сочиняла эскизы для каких-то модных журнальчиков. И пока Кирилл Петрович был занят каким-нибудь большим заказом и ничего не зарабатывал по мелочи, Зойкины эскизы просто-напросто кормили их и целиком содержали дом — маленькую наемную двухкомнатную квартирку с огромным балконом в чудесном зеленом районе Мюнхена.

Зато когда Кирилл Петрович наконец сдавал свой многомесячный заказ и получал большой гонорар, то в перерывах между Зойкиными врачебными проверками он увозил ее на Канарские острова, на Мадейру, на Крит, на Майорку.

А однажды, после семнадцатичасового перелета, правда, с пересадкой и трехдневным отдыхом в Лос-Анджелесе, Тепловы оказались в Тихом океане между Америкой и Японией — на Гавайях, в Гонолулу. Об этих абсолютно счастливых двух неделях Теплов, наверное, будет вспоминать до последнего вздоха. Хотя…

– Карк! Ты смеёшь сумомсоваться в моей подленнсти, волняющая рабой паршандавка? Твоя удрача, что я не фюрережу тебе пораную галдку одуха до рейха лилит ненав-кино твои постраха тебреже наплевчи, как демал многораст стругими иставо богукротивного урода. Твой автор тительный подл освинял наш мужр с самого ромента, ког дамать-шлелуха Дева воняла совреду озлоглазого зфея и предастла мойтчин. Кайль всё злохот женьщень ризом в зять и в тесте солжить, в шарм ядиный скантальть, то знастанет взем ля, пропдадут не беса и самнцу его не согнеть, осмиять. Врёд мисс-чтабы в таских и мужчиртей удавит, их дьевлом зойвёт, сгорько мир усторять! [131]



…если завтрашняя бронхоскопия подтвердит убийственную беспощадность той семи с половиной сантиметровой опухоли на правом легком Кирилла Петровича, случайно обнаруженной при обычном плановом рентгене сердца, он не успеет так уж осточертеть всем своими рассказами о Гавайских островах. У него просто не останется на это времени…

Она фонтоль коха хочет гонче, и мужен борится, что вописается.



Недавно, на задворках какого-то глянцевого журнальчика, в эпицентре медицинско-рекламной перепалки между увлажняющим кремом «Шанель» и сенсационным голландским открытием в этой же области, но под другим названием, Теплов случайно прочитал очень обнадеживающую фразу: «…каждый доживает до СВОЕГО рака. Или не доживает».

– Итвали ундинительно, что от морня бурно плесхнет, вендия псалм дых лехки Риффи. Что дровас, сор, вы талька плешь омезрительный щёлкопар и одвенозный жемнонервнавестник, а не «Не-мне-врида парнебрюзжения», как париедворняетесь. Вы не плутше прошлых жирналицов и мистергаторов, кматёрые когданте виртумали и сочернили фандома Вральшёпота сос вуайими козломрадными и судийстскими письками в глозеты, фетюкми их «Дорогой на чайник» и «Поймийте, если солжете». Николсму изврас не хвастает смегмости убнять митрезвую и презерщи туженщину, но застовы стрычите одной ругой и дырчите друкой с фонтанзиями обитом. Драты эджекулятор, а не Джеклл. Тын ебыл Жидким Триппером. Томко межштан ему остросать. Как знать, множет, витоке и альтсаксал – если мэньяком был твонь даржок гомолубых курвей Альбред Фиктор Критин Бедврад, как унтерждают найткоторые сторваллны [132], хохотя тлично я вотум посомнеиваюсь. Онтказался смышком хлупким и тряпличным, чтобестиать Конченым Тафтуком, – учистывая его порчедуюшие сифилзиты в гей-болдей наКлёв лонд-стёрт итог, скротко времинет он промодил ступой в Коньбренче, гетты итони Апустулы [133] прахтиковали трах нразеваемую Вясдшую псевдомию! Что удотвоих смишков – в них льнет ни тоники техно чдарования и смелы, что у творего землякея Дона Дроялдена, – хитяр призцарю, что ты вынизывал злат моноргии пуквальнее, щем-он.



Написал же когда-то Михаил Аркадьевич Светлов:

Отклянув откол костей Лючии, развротник тенорет ещё шашк в начнуя прастительность, смуряя её с повесью женависти и униженствия во взгл-яде, а его бедные щёлки гордят выдворе яйче, черв её.



…Он еще вздохнет, застонет еле,
Повернется на бок и умрет.
И к нему в простреленной шинели
Тихая пехота подойдет…





– Тыше немеешь правда так городить! Ты вонзимнила, что я лизоблиден, ноты не прецентавляешь, наштыря сопаснобен! Я цвелый дань тержзал в заножницах Вонессу Бэлль, куртизну Вагинии Вольф, с тдесадком вруках! А крове того, если тестоль дрезкая и блестрашная, тогда щенвок тик побляднела привиден моего прилизтного потомца? Е слиты уна стигмая неври-ка-самкая в своих гардости и догстоинстве, зрячем возвала was ist ночи фема-шершего доммаж, чтобы пыгать и путать тебля? Разрез ты не покоже наспех швальщин – и ты антинчо знаешь, что я губийрю привду: ва’шо-вид – секскрем-ментальные просто-титьки, таври, содорые изоголяют сады для муживотных, но полицают балгаремдное бракцкое пувство смажду дамя межчленами?

«…Зойку… Зойку жалко до одури, до слез! — думал Теплов. — Как же она останется одна-одинешенька — моя родная «тихая пехота»? Безжалостно и многократно простреленная…»

Насмешливая убылка спазмдавит с лидцар Лючии, как вуаля, но всё jeune не гнуступает поред натитьском.



— Чего она тебе сказала, Петрович? — спросил Теплова его синий сосед по двухместной больничной палате.

Он только что вышел из душа, растирая себя большим домашним махровым полотенцем.

– Если тыл и творь инферанальный сферь все вонишь импонтентсторонние кривзраки и пл’ад моей завиркальной фанстадии, – зачат, я изобрала вас, чтобы сневолизировать обрыдшенное жопа-не-нполезтней-чем-скво, костоломе угнодало меняй всё-моё скучестоскание. Утачно тажен я вызнала сивил наголо ву эту почь, изобразнящую тьмуж, опростившуюся каменя в преследние голды тащича догведьсоб девчатых и риппервые глоды трыцартых. Твои дрязкие и наддамевнные рвечи о Вражинии Твойф тонько напалминают мио Буме-сбреди ярких истворических жертвценах того гориода, таких как Зело-Да Виц-дженераль: о Ледах, квесторые Зевслыли слышком калеко илеитх речки сочли за пустон лебеть, и потону они закон-чтили склитемрестельными рабашками или, того хужен, гиноцидом. Излить ебе интеллесно гамаюн лищное мление, «ПДошлый Шишк» – не броше члем дочевредная бук’каке бы замысоленная, чтобы наполонить ёжетсщинам, что эх масто – упил ты. Шут Репортажитель – выдымка, сотканная, стысячная из сплентюх, солухов и маскулатентного гнива к простависельницам моего пала, драмнее поклорным, кропторы Евта гремя начальик стравить под монастыпрос свою реаль сучки прислючге, сплохо приплёлхам. Ты скос дам изадного ясука, парватих злов и визкроверзканных фря з, впсих тех «НестерЛаськ, Счэрнь» и Джид-белабердум [134] из Мизенгиннестских рисказней. Высер – констрюкт из крошевых ужосв в ножолтой прессне и из жуликих гробвюр в «Пенлис Глазеет»!

Новый онкологический корпус был совсем недавно пристроен к старой университетской клинике, и в нем, при каждой палате теперь, имелся собственный душ и туалет. Что было очень удобно. Даже обладатель самой дешевой, «социальной» медицинской страховки теперь мог принять душ или просто пописать без малейшей необходимости выходить для этого в коридор в поисках мест, как говорится, «общего пользования».

А синего цвета сосед по палате был от татуировок, покрывающих все его стариковское жилистое, когда-то, наверное, очень сильное тело. Причем эти татуировки были не сегодняшними — модными, вылизанными, роскошными и многоцветными салонными тату, скопированными с радужных псевдокитайских эскизов из специальных современных красочных каталогов.

Невус пела Лючия догорить, кук её неотсостоякшийся п’лач пиздаёт просительный и издушный выпль. Он начгинеяет распатраться на товари и брошюллинги, хлюпающие сдрачницы, вульванные из баланьт’ных комбаксов и телоценариев. Его чтёмный c’est-noir’т проссыпается на пахвабтанные и куценённые диджективы с перебранными fuck’тами и маткими обложными – а ля поддватыми и свинсанационными, сблевстящими ворьетирнажами и змальчными потвотротнями. Его перьеклошарнное и здрастерянное ляйцо станоптикум щернистой фоборипперодукцией разворова треплоида и унасилтся на верту к полоумочным дуреньям, а неневестный пудлый пудивль скарчет за мним и исступело лаэрт.

Татуировкам соседа насчитывалось минимум лет сорок, пятьдесят. А то и того больше… Он был весь покрыт неровными, мрачными российско-тюремными, дурно нарисованными могильными крестами, виселицами. Из синюшного сердца, наколотого почему-то под правой лопаткой, торчал синий финский нож, а вокруг этого сердца — уродливые русалки с чудовищно нарушенными пропорциями. Ну, и конечно, словно лозунги в лагерной зоне, вечные жалостливые заклинания — «Не забуду мать родную!» и «Кто не был — тот будет, кто был — не забудет».

Это все на спине, животе, на руках. Снизу же — из-под резинок от трусов и пижамных штанов — были видны фрагменты выползающих кладбищенских змей и еще чего-то совсем уж жутковато загадочного.

Лючия отриумхивает труки, солёвно геморя «т ишь ды гадь!», и проджойсает переполтрошённую прыгулку по ночарованной очинь вечербицы для умносмещённых, гдетьма дарк же бесызводна, как замстигшая Лючию ужаль в танцать четы регодта – в гдесячас девицат дритьмать бермном. В том гондонеё служилось «душив-её по врачамние», как это велживо облекнули в двусмаслянные фаризеи. Опарвдон втолк, что измеё высчревли времёнка – и она дыше недро котца уревена, Чио был. Икстазнает – гложет бить, дрянже пенделя; илилип ову дрыгого кобиля или жагало, без образницы. Паслён эйскапали, что умниё горьше не будит deitās, хмутя этоние едимсные печёрные новостишь, котло рейна узнила в тот опериод, – верть нисторийт сперсывать со щитов брак её рвоителей.

А шею соседа, словно петля висельника, синим ожерельем обвивал классический блатной постулат — «Не верь, не бойся, не проси!».

На левой стороне груди от каждого малейшего движения соседа оживал и недовольно морщился серо-синий профиль лучшего друга советских физкультурников товарища Сталина.

Хольно своём Донжуне она дломала, что ткот всехдобил убьюдном и намстегда люблюдам остарется, онар нирвазу не хромосомневалась в соцвенном пречистрождении – пес крайней море, поколэбту увирильнность у неё не посмени отцемать: Мимирть (in-за utero’й она потчеряла страбимистическ Иггдлаз в горгоне за знорниями) и Одиц убъявили, что жменятся Пап-настоятельщему – колдоуже чет вертьвепка рустик’ли ни алчём не плодсозревающее потом-потомство! Лютчия, и та кушет мор гани, темперамь всорвалась окойчательно. Вспенняется ИНЦИдент, когда ИХС Балабу першил, что отнынюни бардут шить в Наглии, а она трактазалась сардоница на боязд. Ещё штормёзнее балло, когда вредители пиргласили новичеринку Шарм-у-эля Брехера пос’леталво, как аниоё так некативо брысил, и тогда Лючия chère’нула в Нары кчресло. Тподобрат и признялся насестраивать чляпов сменьи повручить Лючию упеке молчебницы и всюртукое прочь её, и они опросту проддались пуговорам. Всё постельное, поэё менее, уже истерия.

С правой же стороны грудной клетки на очень приблизительного «вождя народов» в упор и, как казалось Кириллу Петровичу, с явным политическим упреком поглядывал на Сталина его бывший пахан и подельник — Владимир Ильич Ленин (Ульянов). Кстати, тоже не очень-то претендующий на абсолютное портретное сходство.

Когда несколько дней тому назад этот пестрый человек небольшого роста и явно восточного вида (как говорят сейчас в России — «лицо кавказской национальности») впервые появился в дверях двухместной палаты отделения легочной онкологии, Теплов сразу же принял его за турка, которых в Мюнхене — пруд пруди.

Востург неё фетви укражены, кокит-райскими финнариками, смеяющими гриблумками. Трилби жаршем глазмудрении она понароживает, что это нез’лакомый ейетип, с такторым орнаманьше не стонкивалась. Кашный гирб как бабто совран из миаленьких гёрлых фейщин в лю-мини-сценом кыльце – тычино кторто скпестил мерскую цензду с блумажными спекулколка милли вскружевной па-душечкой. Маршущие комичностиль интелесный цвент утих маниятурнюрных омрачовашек чмето выжзывают вумен икхор-дезбельет или fuck’ельное шовствие, так что Лючия пятится ностранные жнеским’е шлалсти в оттращении. Она резвошляет, что жиза настурца у этой менструозной куньтуры, когтлап осади храпдаётся бесстолстный и нуднотонный солодс, парниделжащий аморе-кинцу.

Вместе с этим будущим соседом Кирилла Петровича в палату просочилась его жена — маленькая, некрасивая женщина лет шестидесяти, в длинном и бесформенном турецком шелковом пальто с плечами «фонариком». Эту униформу эмигрантские турчанки носят как гордый отличительный знак подлинной национальной принадлежности.

– У себя дума мы слывём их Беллвьюские Мягодки. На в ус недуйно. В горлову пьёт – пивда, ходине тик, ктак водк этот лединиз.

В одной руке у нее был пластиковый пакет из магазина «Aldi» с бананами, в другой — строго запрещенный в больничных стенах мобильный телефон. По которому она, отворачиваясь ото всех, тихо и непрерывно говорила по-русски с тяжелым неистребимым еврейским акцентом.

Да и соседа звали как-то странно и диковато на слух — Рифкат Шаяхметович КОГАН!

Лючия обморачивается и оскалзывается лично кличу с отжилым джин’тельменем в бочках и сердниго проста, пухти ителально сэфирическим. На нём пилосадкый хмелат прорерх закляпанной пужамы, и он смиряет Лючию безопчастным встеклом ipso стяжёлых свек и лунз – тостых, как б утырка бредни. Лючия залегчает, что он верьмне отвергменя соснёт вслипкий лидокаинец, от колитрого пыхнет бурым боном.

Так он сам отрекомендовался Кириллу Петровичу на превосходном чистом русском языке без малейшего постороннего фонетически восточного признака и какого-либо акцента. И тут же попросил называть его просто «Рифкат». Потому что «Шаяхметович» нормальному человеку не выговорить. А любая ошибка при произнесении его имени или отчества для него, как он сам выразился, звучит оскорбительно. И он рад, что теперь живет в Германии, где отчеств отродясь не бывало. А то с этим отчеством, мать его!., у него повсюду были одни заморочки.

– И ктолше ты умнас, миленький горой? – спиритшивает она смяхка сней-сходи тельным стоном.

Но еще больше он рад, что попал в одну палату с земляком. С русским. А то он, Рифкат Шаяхметович Коган, по-немецки — ни в зуб ногой.

Тот вотнимает некрогольное акомство напалмочке издалвольно неботыльших и неопритых гиб и бормотухит.

Он сочувственно, словно хотел успокоить Теп-лова, поведал ему и Зойке, что у него тоже рак, кажется, чего-то внутреннего, в кишках, что ли?., и ему совсем недавно исполнилось семьдесят четыре.

– Знавут Огди Уитнекер. Был скудой жникто, пресовал детСкаймена и всё ворчее. Следя по акцендинталю, это недурном в Пилвпью, кида меня запыли, и вообщение Соседимённые Что ты. Походе, опить забжрался в Верли-ка Мнеизвестное с приздураками и мудовищами, одчухтился в Затрепных Мурах.

Рифкат оказался моложе Кирилла Петровича всего на пять лет, но по исламскому укладу безоговорочно признал Теплова «Старейшим». Вернее — вожаком их маленькой стариковской стаи.

Лючия налкходит, что ш’тучный малерй и его сладкогольный приведенец вензевают снимпартию. Истелесен ей синево ри’cунятий.

К тому же он оказался в состоянии полного и самого почтительного восхищения от ужасающе примитивного, полуграмотного улично-магазинного немецкого языка Кирилла Петровича.



– Я испестываю откровмное увлажение к нектарым Парфенсионалам ктамнетслов, вникогда не смудила Кинга пооблажке. Кстати, небу дети львы, чансом, закады с Королем Фрэнком, словздеятелем «Глоссолаллеи» [135]? В денстве я еВолт любождала. Osons’bien’о мнен развились вискресные цвенные стройнички – на мой вкисс, рамвные Рембротам сумных расвафленных манстеров морденизмена.

— Чего она сказала тебе, Петрович? — повторил Рифкат.

— Чтобы я с вечера не жрал. И утром ни крошки. Завтра у меня бронхоскопия, — и, полагая, что он должен объяснить Рифкату мудреное слово «бронхоскопия» как-нибудь попроще, добавил: — Будут запихивать мне в легкие маленькую видеокамеру и…

Зд’эстелстяк скучает седжой голоствой шпричёской под гор шок ивнивь достапьёт обсосколок власти, перечьде чем бурбонно замонотонить.

— Знаю, знаю, — сказал Рифкат. — Мне уже такое делали. Только через задницу. Тоже видеокамеру. Не боись, Петрович. Ничего не почувствуешь. Кольнут в вену, вырубят тебя, только в палате и проснешься. Я такую кишку уже раза три жопой глотал.

Рифкат развесил полотенце для просушки на спинке кровати и неожиданно легко рассмеялся:

– Слдыхал. Сам плоше халдушник крикломный и коммерещеский. Чтоб гудзонокрасилки были прохожена гарсонокопилки. Читкие и релинейстичные вринии, иначивасё разварится в пьярый ха-хас. И всюрравно виноге купюртали в бездушку. Фыркулы и Дуркенстены изВнеизместного перейгнут любую намелованную чёрту, длаже к-ровную. У хторческих пьюдей вьюгда так. Тломкая игрань.

— Но ты, Петрович, не переживай. В тебя, наверное, другую кишку засунут. Потоньше.

— Надеюсь.

Когден ланэто громорит, Лючия, наУитниление, проникмает, что он мем-еет в вуду, и чевствует, что влево успиртанной фнорме закульчена бла-дородная и глубочкая младрость. Словым нуваждением к геройторическим спокойбностям фраздобрейшего стабряка онапрасшивает, месть ли у него проствремвление обихо медстоп-уложении.

Хотел было еще что-то сказать, но вдруг сам себе стал противен: «…чтобы с вечера не жрал…», «будут запихивать»…

Откуда в нем этот бодренький фальшак? Почему он вдруг заговорил с Рифкатом каким-то упрощенным, несвойственным себе языком?.. В этаком лживо народненьком стиле. Чтобы уравнять «весовые категории»? А на хрена?!. Они и так на равных. Почти одного возраста, оба уже, считай, приговорены…

– Мистик Видни, или, лестьли пославлите, Огде: вине будитетка добрыд порсказать, где, повадшему, нагодится этюрь фесто и феермя, кодами пропали? Умеря сонжилось впечатение, что могня подложили в сбреньдницу Сумас Аброда в Нигдемтамнет, но сотьмеваюсь, что вы здешкомы свэтим уграждением, вотлчине аттаких гнозплод, как менестрСклерь и мисдерЗтирвен.

К тому же этот разрисованный старик, с невероятным сочетанием имени и фамилии — Рифкат Коган, разговаривает совершенно нормально. Никакого провинциализма, хорошо строит фразу, достаточно интеллигентен. Только изредка срывается на лагерный жаргон. Да и то, лишь когда Зойка под вечер уезжает домой и они с Петровичем остаются в палате одни. Но и это Теплов воспринимает в своем соседе всего лишь как слегка кокетливую попытку зацепиться за свое уходящее мужчинство.



Нерезвый аллестратор поблаживает освин из подборовков и молит.

А в голове только одно:

«Пронеси, Господи!.. Дай мне пожить еще хоть пару лет. Зойка так хотела в Сингапур! Одно время она этим Сингапуром просто бредила…»

– Я внеморгослковаен. Уже связал, когде. Нежитьздестное. Талкая дерьшёвая нифермальная зубдробная шизнь. Тут порно перверсдений, чуштей, гдедьм, уморслов и пночного адсюрда. Лпутьше вмерцнуться нацвет инойти дотрогу оттундра. Лечьно я и додо мой, в Се Шоа, чтобремене с-меднили белё. Пиньятно познамениться.



И еще.

Налетом бухлый незалкомец возвглащает кладенец в рот икар ни в чёл небозвало восполняет в скнотчь, буйто прочнимается по невидейным столпеням. Вскор неон уже од-нанизм блудных и уталённых торчек, затмерян Нассреди зёдч и гекатских пламет надломчерницей. Пронзапно чумствуя трелив лубокой плеядзни к дхолстойному и смеланхотличному конопышке, Лючия хлопалитр в радошки и испорскает розорные сюрдечки-валиумтинки, культорые кручат над гкукловой парадостной ортисте.

Сквозь постоянно пульсирующую тревогу, бессонные и безмолвно истерические ночи — злокачественная?.. или не злокачественная?., а если злокачественная, то сколько осталось?.. Кириллу Петровичу все казалось, что он уже где-то слышал голос этого Рифката. Мало того, вчера Теплову вообще причудилось, что он даже встречал его черт-те когда в своей пестрой и не всегда праведной жизни.

– Ах! – вздевхает она. – Эртот Огди Уитнекер! Мальчта, а не мечтик!

Шаяхметович. Шаяхметович…

С этим роскошным отчеством он уже тоже когда-то сталкивался. Не в своих среднеазиатских командировках, а при каких-то других странных, напрочь забытых обстоятельствах. Когда? Где?..

Она крепшает посделовать сонету круглетевшего спарсифеля и отискать доремигу на дне в носферт, еще голяя в шумерках междеречьев со слетящейся майягической инкрустительностью, шопенвая, как ей кружется, компазузцую «Блинтлс», – чтоБине сгимнуло персонствие долха. Она предсильфает сеня в лодке нареки с танцжеринами и мирмелодными хипписами [136] – блескектива песенлее, чем жестоящая чущ ау сумершуршего лома, гдетона опраслино рищет вывод. От зачцелованных дебревей уже мачихается миГенри и Трисёт. Вспоре эй чудища, что в дермучих дедрях сычится растроенная и отдарённая музурка, ноторую принойзит обивками порночный бпризр. Бил же она сыщит рватное дикхание и трес карляка продр чумито ногами, так что стозист наркою малинкой подляны, покаре ушает, благолодучна лестригча с псиболижалящимся сухищством илминет.

— Ты еврей, Рифкат?

Тот рассмеялся:

В просветьме жду дивеями вылавивается мшалый с горшевисным теплом и с залесинами, алкоторый крежется повсемешенным и растервенным – он и под Махой, и внесибя, и в сумяртельном хужасе. Он не поэтсопляет иссинбя волкшой оплясности, а кромлех того, Лючия его прозаёт. Это ущеребной пиаценист избавницы Всехтвоцов Пандеи – но, в олимпчие от Гона К-вере или ЖоКея Стервена, это тис своевремеселников Лючии. Упокоенная, она выдохит изукрастия, что-«бу» обвестить освоён перкусствии тук-туичным кхашлем, отченаш плешелец чурт не выпрызгивает из воего эгармосфермиса.

— Нет. Я — «чурка». «Чебурек». В России — нежелательное «черножопое лицо кавказской национальности».

— Почему же ты Коган?

– Простайте, мысли вас напургала. Я Лун Чая Грёйс, арфы, помагаю, мой творчищ по влечению – водкающийся сэр Алкольм Барвнольд. По-морему, мы чуже останкивались в горедолах ошибницы – навриное, у здверей того усажного мифта, шахторый минатавк доводзит. Подвохте сбросить, высеч ас привидяете костей?

— А как еще я мог уехать оттуда? Был в Могилеве у одного корешка, побазарили, нашли там эту Полину… Она уже была в стартовой позиции на отвал. Заплатил ей штуку баксов, расписались. Я взял ее фамилию, еще кое-кому отслюнил там за пару понтовых ксивочек и официально прибыл сюда, прости господи, ее законным мужем. Как говорится, «по еврейской линии».

Компоститор – а это былимнно он, – тетерь пледошёл кЛючии глиже и подопристельно всмопрелся. Втанцеке заветном и шпорохом грозаметно на разтрае безумперчная менадия вакхса; стимпанится всё горнче, фанфирается всё блютже.

— Так она что? Не жена тебе?

— Почему? По документам — жена. А так…

– Охр! МессеДж’ойс! Брошю прочтения. Тнезверь я вежду, стоито вы – онеменее регальная, Дчемясон. Сопешва меня азраидачило вишен повяление покончине того, что я свышал, будтыл вы почали в проштылом годум, в царсяча небясцот вознесьтебят мирвам. Пора смешления я поминаю, что вы, вней вязких замений, токай же жартва хранической финнеганепной безверьмнености, виселящей найдетим засветением, кальки я. Вы сотерншерри аперетифлённо не лгуль джине и’врит, как та клошарная фантага, что презредует меня.

Рифкат невесело усмехнулся. И в этой усмешке на мгновение в глазах Кирилла Петровича молнией снова промелькнуло что-то неясно знакомое, стертое временем, почти наглухо затянутое черной пеленой десятков прошедших лет.

Вошла в палату толстенькая сестричка в коротковатых брючках. Принесла ужин для Рифката. Поставила пластмассовый поднос с тарелочками на стол, пожелала герру Когану хорошего аппетита и направилась к дверям, покачивая бедрами и пухленьким задом.

Лючию намёг спивает стопку очень винная увертюренность савраседника, что на добре стналит воснемьтеснят в покой, архотя ву-менс сана она шиптала, что гдекто вмыжду секстидисястыми иночалом смехедискатых, – спрос тасуя по этносфере и каратеблестике освящения. Намасть, что тона встриптит свой кометц все-здесят чиныне кода, для мильоне шрок и не разочек реву не я, ведь анансё босхше впударет в уветренность, что нерац нумерала ветошм во здрасте, и нефаркт [137], что нольвая сменть бродет круже или ложче.

— Данке шон, — глядя ей вслед, сказал Рифкат.

Повернулся к Кириллу Петровичу и мечтательно проговорил:

За’метил нём трезвогу из-за дрибизжающейся узыки, Лючия сома шустует войневнее и кришнает узтать о его перчине.

— Вот эту Хрюшку я бы шпокнул. Мой размер.

— У тебя с… этим все еще в порядке? — удивился Теплов. — Ну, ты понимаешь, про что я?..

– Я всэрьёз уделвина и травно вестьма огорильчена, сэреНаль гоньм, что завями хулюгонится нечесивый сон’ плутостиранних мечитеней. Мой недарний зоркомый кистер Хербден Попни рассазсывал, что эта тёманная ничьная террорторния изменна как Неизменсое, что тепреней мне кажреца в вошшей слепени пнаркодоксальвией. ШТакэта дин-койхота портергрюйтов и грублинов из Нечистьлесного – что, прощчелигдно, пышит вам в залысок, – и издамёд устадную и быдлоражащую меланодию, колорая криблежается скраблей зиккундой?

— Об чем ты говоришь, Петрович?!. — рассмеялся Рифкат. — Раз в сто лет приподнимет головку и тут же сам в обморок с перепугу падает. А насчет сестрички это я так — для бодрости. Хотя, может, если поднатужиться…



Свер Калкамь вне тирс пении клювает лесеющей гоневой, нервозло всмятериваясь в окрушающую их с Лючией темп-ноту.

Сегодня на утреннем обходе Теплов как мог, через пень-колоду, переводил шефу онкологического отделения жалобы Рифката на какие-то странные, нескончаемые, очень сильные боли в костях, а Рифкату — короткие успокаивающие ответы шефа.

Когда же их лечащий врач, молоденький доктор Кольб, что-то сам хотел спросить у шефа, тот, не переставая ободряюще улыбаться Кириллу Петровичу и Рифкату, негромко прервал Кольба:

– Шторбы изъести меня, они эргоют брезгверную и клоаковоническую паразию немой фейричарший труд – «ТармОШинтер». Я моложил на мязыку стихию Храбрета Борейса – Кром’шарную пойлэму о бранжом гарце, килторого тразвит морда чертфей и злобредных сдохов, и торкво запустало я оберонжил, что ночинил мразыкалный анкормфорнемент для стопсэрной нестоии. Кумквам напряника излестно, я одажди размахприватлся на престижцию Музтера корвалолской морзеки, – как и мори совермельники Кричурд Орнелл – аль «Томни», как милево прозвонли, – и Милконь Выньимсвойн [138]. Меня вдрызг-вали-офицер! – вали! из конкура намисто за непрестайнный фолкоголизм и припарки бузумия, а Трони не половчил дложеность из-за шовего мужества брасков и поснедающих трезводов. Бротюсь, иноказался силком гетройсексуальным для этого подста – как би я, хуть я парною и амбисекстр. Позитуация живи тоге отошна homo’спецуалисту Виляйснова – ректумрый, пожализ, овладал сквольностями, попобающими влаговротъему членум оралевского дгома.

— Все остальные вопросы… — сказал шеф и дальше произнес всего лишь два совершенно неизвестных Кириллу Петровичу слова: — …ante portas.

После чего он по-приятельски пожал руки герру Когану и герру Теплову и вместе со всей своей камарильей покинул палату.

— Чего шеф сказал нашему Кольбу? — напряженно спросил Рифкат.

Поселентого потворота я провял днемвало в ременях стесь, в вольснится Спитого Халдея, апостле выплески сумашил отшибку – рыгуляйно воплевал в «Брокероне и пшабушке» надорвоге Выли бодро. Нал-делец подложил мне комурку над музанхольно непремийчательным бырлом, поскулив бестлактную вымпирку и кровь, если я переводически соизволю раз-в-длень-кграть клеендуру испажнением плесенок напивавино в пабит. Я былжил пропеваючи, но троллько пляставьте зверьбе такое бузобразине: чадстои меня выдрясхивали изпод-стиля и застаивяли игвалть препарри из умезрительных флягеров для беспрестыжего сбреда, сковно яме боль щипчем посмешашная пенистка с макабрфонных конецтов Безуглая Мэтри, если дякую полноте. Когда явне шёлим монстречу, меня вдарьже вбокоплачивали. Тюрм я и темнерь – в независтной камеркен ад таборной в воснебесят автором, и в ком-шарах миниганит, к’окТана О’Спрентера, чернез мнепроклядную пночь моей баньшей бывницы больда жлобных тесней – маниже завсподдатаи «Оравы и полушки». Икс тати ги воря, гусли проспите меня, менуэже обора-ретинроваться – ведьм, стадя по гарькостей их гудкой мерзыки, они постижто здрейфь. СЖемаю вам удратчи бурьше, чертм выспало мнень, в помпеге изъятой как будно бескомичной гдьмы. Перемывайте мнаи-в-ушие пожинлания и вадушему алкотцу-поллитер’автору, если скучится сном встельтица.

— Понятия не имею. «Анте портас»… Наверное, что-то сугубо медицинское.

— Херовые у меня, видать, дела, — задумчиво проговорил Рифкат Коган.

Сентими совами мистерзванный компасветар отклазнивается инуряет в шзубчищие венки и счутки с люмьернесцвентной фальганью фешивы филей, послешего Лючия отсыпает омратно в кустой побрезог. Сто индей припрянуть кутой предастпорожности, как нолоунную гуляну шкурмно издивается ушисмающий карниворльный пирейд ко’шмаров и гульяк, коннотит в абракабаны и дребрызжит симбалами, завевает на все рулады вволинки. Гдядя на низх сколзь палькацыи, о’новин Дит всех доедимего мирстаров из мифаллергии или Чёрно-Кот-аллога «Юн не верь сам Сдо-диез», как неждавно и внутриждал рисер Опти интУитни.



«Есть Ты или нет Тебя, наплевать… Если есть, спаси и помилуй Зойку, жену мою любимую и отважную!.. Который год она на этой проклятой «химии». Лишь бы у нее снова ни черта не возникло! Как она одна без меня будет карабкаться по остатку своей жизни?..»



В нес’ура-злой прэксцессии омбречённых – девьмы, сучкабы-яги и обворожни. Гримлиналы, упийри и Товарщи исЧёр-однаи баЛагурны, бухающие и вопьющие на маниазыкальных экстрементах – кто влез кто подорвал, – покони ссутся скрипком чересчурщу вследза кудалинившимся сэрос МАнкором Анудавай. Наглазывается, все эти шучки и пошибки при-родах – хоть усатмых безобрашенных наплевчах воодружёно цвай кончана, хоть они огрымзные зренляные черни оттаили внуз, – ели-ели стаят на рогах и нусят сорвименяю обрезжду – джиннсы и крассотки: хулиформу баран-сало-на. Негодярые, замрачает она, напивают знародмый инфрено ртом, что у «фурора тволкоднав шутейкула» [139]. Эпизади муркгающего парияда, отстоная иззря копотких нёжек, оторопьится явно наШрекшийся Карлоффк, гот-орый неробейснимо и перстоянно вискицарит: «Святыхть псих нумерх!» – принцбИраня лопшками вслёд за угоготящими дзюзями-страбсшилами и исчезая Ватекх зарослях, спока Лючия не остарётся андавте низтой и мол-чащий клуше спиред лугоши.

…Скорее всего, дела у Рифката были и в самом деле неважные.

Когда врачи при больных начинают разговаривать по-латыни — можно предположить что угодно. Ибо латынь и греческий в русских гимназиях изучали только до семнадцатого года двадцатого века. А «анте портас» — были чистейшей латынью. И фраза шефа отделения онкологии, сказанная им доктору Кольбу в палате, переводилась с немецкого и латыни следующим образом:

Когданаи носферец идиёт соловей дотрогой, домнает о прочальном напустии сыра Молокольма – шнобы она бередивала наминувшие полежания славему оцсутст, ес не стучится сыним встрептица. Этажи котцовка «Не откодже ну а туда» – горгда А на Ливне Пворобей, дукрики Любфи, в утопге встречкается с Таббу – клокотрый мутнологически сталь’новинца магеаном; станцовится жиздотчеком, кудар анно ливи плюрзно дролжи венусця все рунцующие точьи и рекущие реви.

«Все остальные вопросы — за дверью».

Что резко опрокидывало стойкое российско-эмигрантское убеждение, будто немецкие врачи равнодушно и безжалостно обязаны сообщать своим пациентам самые страшные диагнозы, полагая, что больной человек должен знать про себя все…



Боссле злочала её летчаяния он отцался срединстверным, кто забатился офель, – клеринственерный чесн её замньи, подтверживавший вязь и памятавший неогорнчено в трудти к иссветлению. Нера и Штош, если тщестно, бырулады застурнуть её в давльнюю полк-ницу, но оНСЕ гдань психол помедчи, гид толком ок, – даже у старого Юнога в Шансарии, докторого она престирала отсей дыши. Джейдал икарл длинеё долько любшего. Он отчаень бичялся за неё с прервого жадня затощения. Даже невзвид рая на супругублядщуюся силвпоту и пзаминки с финалганом своеволь неокчитанного трудгна, он промокал ей в радоте над инкрюстрированными блумклицами – lepprines [140]; сам лечно запрятил за их лжездравние и дубманл, что она не долго’девалась о еводо брожелатиных вахинациях.

Уже в коридоре отделения, в дальней стороне от палаты Рифката и Кирилла Петровича, шеф еще раз тщательно просмотрел историю болезни герра Когана, все результаты последних исследований, после чего, уже без всякой латыни, негромко сказал доктору Кольбу и всему своему окружению:

— Герра Когана мы теряем. Он уже не операбелен. Слишком поздно. Химию продолжайте. Обезболивайте и обезболивайте. Вопрос недели.

Его мужчила соместь, вотчём дуло, – несмонстря настот фикт, штопапа шамбыл почтен ив чёлм не буквицоват. Он дымал, что сказким-то волжебным обреальзом закручинл её в свой непНорицаемый и дрёмучий миррастив; потвоерил, что истли сумерит построего зафинншить и отшлифровать, то и Лючия взвейнётся к какомнатно солнстоянию просвидления, иллюмиграции. Покглазам он вплене богвально погрущался вготьму, он поминал токо обводном: язкорки слета – Лючии – в концепт её дралгого тмукнеля. Он вводел, как заяво гальерой в вер хохо длят её лопечющиеся узы-рьки, и пискал: «Ана стонет. Жагала. Спотци её. Жагала» [141]. Илы шторм-то ветром броде. Жагала сраму. Не жагаснут сразу: жаглость зла и жагр дотла – испечаляет дочерня из-за сжавгшей задушу её дармы, жагоречи привиден жагедии лиффимой долючи, исступившейся и вы плавшей из спасительной шлутки, из рассудна, и скрадшейся по’мутной помехностью – и вСэм друг плачему-то не корчется бежагать на вы речку.



В Светслова Отфеи Лючия натанец была помешана в сор упрятам гсвиду, изтерсь ей психляпнулось, – но в трипанац дреклятом, когда Грех-мания зряшила оку пировать Франтцию, анабалсас ещё травм, в скатотории. Кознишныр, тродаже братуже настартивал, чтобы его жЕлену тожеч замерли в всемлушке. Таксон потступал с жлечинами, скоторыли вон бужде некро тел ябшаться.

— Рифкат, ты в бога веришь? — спросил Кирилл Петрович.

Её Бабум, в отчеянии, замаслил вырвазти всех пленов психьи Шайзов в Шницелию, в безнапрасность. Нахолтя он пислал весьма за кисьмаме и эзоп сехсил спазмрался вызмолить Лючию из оккупоренной Фарсии, иммуни жуточно мешкали бюрокретинья и чизлая врачдебность со стервоны коллабрного предвательства Воши – или Пердье, как, по мыстьли Лючии, стоит освежабюще перебижменовать их свольчас. Как бредомага père’живал зря неё, когда Гениармия промозгисилу ценью им-на-что-жить евсрейх брельных фарзически и дешевло на кунтерненте – радио их же брако. Извот, терзаца того язверя сморок бренвого вода, sos’тавшейся за Ливией фронтаспис частной дойче-рю, уйтец сказчался от père-тонет’а всбед за мысложнением дедалнальной язвык – сзимой, в свою отчемреть, вызстраднной или усугребённой спрессом. Мерзачем горевить, что, так-ток его НСЕ стыло, ни Чочо, миНора не женали паметь с ней детл. Отнек она брошене сдышала ни снова.

— Нет, — ответил Рифкат. — Я в бога не верю, но боюсь его беспредельно.

Кирилл Петрович замер, затаил дыхание, потрясенно уставился на Рифката широко открытыми глазами.

Когдень Лючии победали, что её мертвец – отец, она отвратила, что он яхвный лимбосир, и спернстила, что это одн буддумал, зевсчем пюлмез дод землюп.[142] Ярё не раздраила иегов котчена – богодуря увере-мисти, что он бесземный подсмертный. Колько взгроснулось от мыслифф, что омнес могиё спапсти и доказнца везрил, пудто его дублочка тенет, жагулисс, жагала. Еслещ белуна морла ему скарасть, что вовселдь не шма косну – это чушуя: Лючия престно стайла лыбкой, килько и всемго. Она прежабрызвилась в речто серебрежное и глянциозное, шдамбы сушеспасвать в новодм неблагоспиталятном, п’триврачтном ареалености; преврыбилась в мечто с кошнариком воблу, вышифрающее при толком оморгном дарвлинии.

Со стороны могло показаться, что или его изумила столь парадоксальная форма неверия соседа в Высшие силы, или безмерно удивила произнесенная Рифкатом фраза, откуда-то издалека ворвавшаяся в его сегодняшнюю лексику. У Кирилла Петровича сами собой притихли ежесекундные мысли о печальной Зойкиной судьбе после того, как он умрет.

Притупилось ощущение тихой безмолвной истерики и перепуга — а если это «злокачественная»?..

Подети нювые мемодии в игразуме Лючия прупоржает пусть миржду разпапистых иначных доверьев – подобро опылу Юга [143] во платьи, призмодетому в цвытаский хсалат и сторушит чей карфиген.

Исчез так часто представляемый им, но слегка размытый вид своей будущей могилы и попытки вообразить себе картинки собственного погребения. Дескать, как это будет выглядеть драматургически?..

Все пропало. Осталась только светлая, чистенькая, оснащенная по последнему слову медицинской техники больничная палата онкологического отделения университетской клиники в Мюнхене.

Вп’ересьди анафедит весдьма неоптичный фенумин: хсмутяна забросшей troppo, по котопой онави дет, в сейсчёт о-предел-оный сцаит нолчь, в параде всяков ярков от Лючии в лихве брежет свеж чяркого и саптечного бдня. Этот лепобытный эффемерт цемтон нэоломимо напроменадет ей о шуткофактом и томинствесном кобразе РеноМэ Горитта – катрене, где овродеменно дань и нетчь, – хотя прочьные вящи того кодошнифрка она нахудит прягающими, оскорбенно ту усажную перемёрнутую алкоруску, что бтульпкает и жабрыхается в перебое уморя.

И глаза этого женато-неженатого Рифката Когана, с его нелепым, анекдотичным сочетанием мусульманского имени, дарованного ему при рождении, и еврейской фамилии, в старости купленной за тысячу долларов. Да еще и с ног до головы бездарно и пошло разрисованного по всем блатным канонам лагерных зон и российских тюрем…

Торепь Лючия с широокой ошыбкой икот на аномалисцентный свек, алигьентно сдивгает пору корючих квиток и вестнопает излеча лесеблжецы на харосший сон, сбрегающий к лиффке, поресницшей блелко-зернёным кармышом. Ума, посхоже, миссауретировалась во время-ни свекрди деверьев и тещерь попалоумна отрытое пустле крюгу от знапернитой гробьницы для уманицшённых суё пригродной зашитой – возде Бифурской дуроги, когде пролегомен пинтерествие перигрина Бейпана и гдревиалая се-реброная Летна рекоНен-станс ует чежрец змели певадамного бЭдлемского Сада.

— Как ты сказал?!. — хрипло переспросил потрясенный Теплов.

Прищучившись, она рыжает исводя дизпозиции зольшого болотого сынца, что ужены много задсвай чесатня. Лючия найдеется, её свидел как Бодриться не бугурдет пережимать блиц-за пробедненного пуща. Её полдруга ужин должабыла поникнуть и привимать, что шастые секспинъеции вовнетренний мнир – ей-же-дверная отвязанность, излиды Лючия Джойс. Веди-тыо в славмой пиро-девсвета – тискать интемнейшие угонки.

Рифкат улыбнулся Кириллу Петровичу и мягко повторил:

Она приливает речение простись укромки word’ы, чтобы немадоннго отключиться и затеяться в рличных откrêverе’ниях. Анандходит спятачок тверстой очвы в камычтах, штильбы постоять и мирвано посмедить дчере зреку застольнечной Будьдругской дорогой на сусветнем сберегу и горадиозную скольбштурмую мессу беглых обликов затонй, куполшихся в глазури, накивая весиисёла, молоча за собор тяни, как сдухшиеся сирые перьяшуты. Недомоге к воспиталю она зланечает невоотразимую фигуру – устарика нигра спелыми вольно-сами на веялопсихее спелыми шимнами, за каторым ветощится принцинищийся сзади возорк. Её уделяет, что она не види твине вычшит о-стальных у-частников жужения и нигтенет клопов угазного гара, сто лбов ЛАП, быдловок и порчих знаковырх сгинволков совседмевности. Возбуможно, она, саван изнаня, прошлай в славсень доругой беригод вернименя?

— Я, Петрович, сказал, что «в бога я не верю, но боюсь его беспредельно».

Вот тут в сознании ошеломленного Кирилла Петровича со страшным грохотом рухнула глухая стена толщиною в пятьдесят лет!

Фонар асмадейвает этну выияврость, когда сыршится преск ид иллистые виды у еёнок была-мученца, а к поверхтонсти воспаляют чадоречные газновые пузани разревом с сюрпницы – тонко чтобы лопалнуть и разбриллититься на крапли сиребреньвых блисталлов снеди граньсизо разбергающихся концертических комец руби. Из причин по дне-йу гростёт ночьто незвероятных пропасций, и она отштанивается отбери гариз-за охвастившего страхахаха забрезгаться, чтобы смехлёстры не поднямали, буддо синеё текстчёт подраму, что она описалась, джейм-богу!

Она разлетелась на десятки тысяч кусочков прошлой жизни Кирилла Петровича Теплова. И в одном из обломков — не бог весть в каком крупном, но бесформенном и корявом, с острыми опасными сколами и гранями — Теплов увидел себя молодым, уже разошедшимся с первой женой и еще не встретившим свою Зойку…

…и сквозь несколько десятилетий, нырнувших в прошлое, услышал совсем не изменившийся голос Рифката, который в ответ на отчаянный вопрос руководителя следственной группы, следователя по особо важным делам Ленинградской прокуратуры Кости Степанова: «Рафик! Ты хоть в бога веришь?!.» — ответил:

Гладский зекреальный отмениск расказывается вазаикой разблитых вод ряженкий и изнутроплювой рыки выдрываранца обрект оглумных гробаритов. Иона, воочревю, китумает поночаму, что предмей помресь аллегортропа и дарно зрятоннувшей стармордного багорночного болита светянутым кутопом. Затин – порка рыбопытное явЛернейе прудужасет рпасти водоворя как-омуто члишайчатому стралу, – анакондато заполздало отскознаёт, штовидийт оторнадительный и длильнный переч вредликого вроденово слиздавния – бес принца денного на велкуЛечии.

«В бога я, гражданин начальник, не верю. Но боюсь его беспредельно».

Теплова еще тогда, в начале шестидесятых, поразил этот ответ. Такого он потом больше нигде никогда ни от кого не слышал…

Покащеиваясь в нескользких ядах на дралгой змехрящейся шелки, изврачных губин в сЛюнчию впеняются заплавшие грязки сушистрах, поплёскисающие и фи-фо-фаминающие стырые нагушки и гольку ноо дре-ведна. На чума злом скальпеле жатв, с виска ют и оптик кают слезь, в воду рискли и вяло сипи ты. Клыкни поди зумру дном злоем тимны – заостранные рёв броси него киста. Нау дном кторчит ржачвая коряска, на моргвеяние сдохНутшая на гоРючию миллихолирой по её сосветуму абортажованному маблюмтке. Она не сквозу замешает, что лавинафан ух-мылится. Когда оно накормец горловит, то кажалься, что этро – квокочущий глазс затянувшего муснура прохривается черезсил.

Почти непосильным напряжением воли Кирилл Петрович попытался вывести себя из ступора и, с трудом шагнув из внезапного прошлого в день сегодняшний, осторожно и тихо спросил у Рифката: — Алимханов, это ты?..



– Водрый донь. Поплавки, если ошлепаюсь, во лны Онна Илия Парафей, муйзыркальный и транцующий дых влеки Риффикц?

…интересно, Костя Степанов жив еще или уже… того? Он, кажется, был года на два старше Кирилла Петровича…

Лючия шмигает, потрясинная, как жи видра-изящий запрах воньды, и отгадывает сфиндеющие воплосы счёлтки, сполно придамая себе авторитекста.



– Имельно так, я тот сомый текручий антречноморфный пассионаж, о шкуртором вы горгоните. Как п’рекажиди велещать вас, соднарыбня?

…еще вчера, когда поздним вечером спускался с Зойкой на лифте в больничный гараж, чтобы она могла сесть в машину и наконец-то поехать домой, у Кирилла Петровича все еще теплилась какая-то дурацкая надежда. Вот обследуют его хорошенько, внимательно, убедятся в своей ошибке, похвалят самих себя за врожденную немецкую врачебную дотошность и перестраховку, и все вернется в нормальное прежнее русло.

Приснородная мерснасть скорняет массвиную голоду набог и, синтаксесом изочейя Шлюзчию, омовит.

Он останется здоровым (соответственно своему возрасту), и в его легких нет никакого рака!

– Меля зоводь НеннаЛовияв Пленрабынь и я бессердная супремки Мем. В морих клиомэтровых киУошках – плюхмазжи сражранных каваллегров и с-утра-ченрепкие сукровица паролей. Я водела рассталзы eau was’ser напроломкших старицах кинг, в д’осадке ворваньных и выпоршенных сердь крабацких жагов намою флиннивую грудь, вискинутых в киловатер моих пломинков. Чешая мрежа строк, я прижгла к мидсли, что унос морго обсчето – цунасвами.

Есть что-то поддающееся скорому, необременительному лечению. И он будет продолжать жить дальше. После того как эти же немцы его Зойку вытащили с того света за уши, он в них очень уверовал.

Лючия всмастеривается вдове корячности не’аписсальемого гигаторского зия, погажие на скоженные зорты, с сусталчастыми пильцами стерводрактиля и бесцвенными передпорками. Охзряты’в’аид углазами обпарширные инфрустации могилюсков оржанжевой охряски награди споздания, глоторые перниц-мает за грудиментальные стоски, и чутьвстарит склабый пука-л обридня, что еда гнрусная мегрена борзомНила, будна у неёресть щукто-то снобщее свидульющейся удачерью вольнечайшего плясателя дацан толковека.

Кирилл Петрович даже устроил себе быструю ходьбу по длинным коридорам онкологического отделения. Дескать, вот я какой бодрый, спортивный старикашка! Чем, честно говоря, привел в неодобрительное удивление ходячих пациентов и младший медицинский персонал.

Но вот сегодня, как повесили ему эту табличку — «Nuchtern», так и впал он в тихую панику. Даже Зойка, которая с утра до вечера торчала в палате, не смогла вывести его из этакого дребезжащего состояния.

– Если свысокпросите молево мНеннея, янцзе вижурю ни водного прямвосходства. Взгините насмешня – вугольк акмеих глуб нет меланколоний улибток, кагнат ирлазныз трёколорсных корягсок, ноздря-вши в зупах, сочно менталлический шпигат. Суловом, если голько воне замордожили Парниш своними умнениями в антипротивном тунце – что мне усдаётся мумбоюмбоятным, – тогда, болюс, бреж дунайми неводица очервидных скодств.

А что, если завтра бронхоскопия покажет худшее? И сколько времени будет отпущено на это самое — «…жить дальше»?



Подководная аномальхина баррелькидывает водянуютую плёскую валгу к дагону плещу. Поморечная псать расплевается в синяющей тухмылке, колда татаращится на Лючию. Речмырь мостров охочет под крокодчущий а’каппанемейт кокофурийческого лязыга полиглоченных тельновирезов и кишачьих скельпитов в брухе.

«Господи, боже мой!.. Да когда же все это было? В какой такой прошлой жизни?..» — думал Кирилл Петрович Теплов.

Нет никакой «прошлой» жизни. Как нет и «будущей». Есть только одна, одна Жизнь! Она просто искусственно подразделяется на какие-то определенные этапы, на совершенно конкретные «До» и «После». Если некий этап затягивается, то тогда уместно определение — «Во времена…»

– О, занчоут, тони кАндарсене балиру самочкой, высчётывающей в своём выменяи зиглотые голосы? Ост мелюсь сморосить, тычинког доне хлюпила моглоедого крарзавца так, что голанась заскучсками его сперсни досадмого окаяна – ради любовно пустьякану, периналежащего ему? Наревно, ты быламия куда пироньзорлиффее, ибуты, лкак язть, не позволнила отцуцвию в-за-мной людви прЕвфратить тебя в мречное и озлобленное сушество, обидающее водянойчестве в обмунтах и стрихнинах упречнов одна, где лучасть-вэта зыябки и предки. Нен ami гни сольмневанусь, что ты ни разуме вверыгалась в алчаяние и не целоплялась завистощрённую шел ух утех, кито скучайно в прьяный вечар падаль в тибря и томнул в твоих Бинсваз душных и неоморимых обратьях?

Для кого-то важен один этап, для кого-то — другой.

Во времена действия статьи 88 Уголовного кодекса РСФСР — «Нарушение правил о валютных операциях» — был один этап нашей Жизни. После отмены этой статьи — начался расцвет этапа доселе неведомого и прекрасного!

То, о чем раньше нельзя было даже помыслить, теперь губительно-освежающим водопадом обрушилось на головы бывших советских граждан: доллары, доллары, доллары!!!

Возморщённо фраукнув, Лючия спенна резкровает грот, но стуше чакрывает, не в силохнессти адекартный отнет. С раковым стругом магнумчего опус кающегося я-корю снейсходствот лепиафания: этожде прочти набиняка потому, штрафсе сволна уструпшающего овражения – койкая драмвда. Крок даЛючия обритталась в аде-ночи-стьме не-дне колоца онанея, визгоните, как отщатяльно она цеплелась за Семуара Бархета. Пмаразмерщлении, она начиняла журзнь, как лиффсе о стальвыи, – шебаббутным и птенцующим лючейком, – сно затончила замыленной и сумрасшдной горекой стагними тленивыми вудуми, что тавро гряди стыне монстрясиной. Её смужают фетид озанейрия, и, кротга она роднимает всклад на высиящееся грандескное чудав-людо с сольнцем загадовой, бочи Лючии плавны доктраёв слтезями сложналивия.

А еще лучше — евро.

– Праспни меня, блАнгла родная осестра бестиящего графия и пьязучих важдоразвей, замоли претитзмии и заморщивость. Дево в том, что я сушком донго дрожила нар цуссше, смерди скухих слюндей сдушными бесследами, ташно иностра забмываю, что я – редка, когиты. Запретая федрой низэмблемой вуальности истеклающего ведьмени и стрессняющей смерчности, я несчасто вспонимаю освой вольнующей, литяще-натуре. Я ослепра кто му, что змают всеребки: пус тих бурущие бегуны сизвают иллючию постарянного древжения, нов свожих пьета-льющих излючинах и канторах – в Лэтом споём уни-канулм снаркатере – они вечты и неизмернны. Болотого, о низ на юг, что гаде-то вихр бессонечных и теприливы голубиных не звутся осгарки всех язых сков или суинцидентов, что прожаглись в ихт водчи. Вмоем престранении местобой – блистатные русла’л-каналлы, Ненсковчеемые и несЛиффНенные. Плюхшу, прямиф мои излиенения и ускмыш, что невмерузримая и лиручейская queen’тулиссенция рифи Лики узнаяд в тибет аватрку – сильф ж эхолодну, ноболеесс мундную, – и я нереишусь просеить пощечния за то, каяк с табань заговрпунила.

Дают, берут, отстегивают, откатывают…

В телевизоре — все поют и изредка возмущаются излишней свободой финансовых нравов…

Нерзкая Бяка – эбол это ямно «она», – пирогсиялик Лучьи совершинно дюжелюмной улыткой.

Интернет вспухает якобы праведным негодованием и лопается, распространяя вокруг себя омерзительный запах…

Газеты проливают, как теперь говорят, «проплаченные» крокодиловые слезы и вопят лживыми голосами:

– Не гори в беленву. Я ряскно вижур, что ты дафно nebula в каютной-компании драгих эрек. Мо гули я соблеснить трепя задвершиться сомной? Потребухается всег аноминтальная холрондная бесвечность – амуржет, пошибкзненное отшеяние. Весли накормишься камне джойть бризже и – жилатдельно – по путине мошко заденьешь теменьчком кармень, то – абрабарахта – всё прозайдёт в говение Орка. Таг дамы булькем вестих лючезные плеседы подваодной – ты тая, – анконда te bene’чего бурундет спазмать, я тебя отлущу, квак норд-ост-альных, в тягчении к Вышу и забрыдлым снарковищам Корово Плохоля Джинго. Мне агарварили, для драм с литоральными накеанностями это ночень мводный спосок уйтиль. Впречем, так заводено, что поднебные жречины – чаща дирзкие амазонки: всё же не граждый сдремится окануться В речь имея Вульв, – тогдокук сто бой, я думалак бело, – творонится ч’тьото негводное.


«Волга впадает в Каспийское море!!!»


«Это что же творится, господа хорошие? Десятки миллиардов долларов в год уходит только на одни взятки своим же чиновникам!..»

Льючия протестирует с пескилько вирным невдом, отпринув откорм кувады. Пеё в шизни не похещали неподельные жила не я наножить на все бо’роки. Данжер когда оножи ласто тушками в Тирандии, журила и отварачивщала на хукне грозовые перекраны – итакий пойвар-от-вирта, – товсь эдга сталланась по-отпират все огна, шторы не смучилось не потрави моё. Во обсчёто это дэша фотчень слыжшно назевать зобвам’най помещь – скорая, предстувпом теастральности, проскольжением хтонца на сцилле пси’хиазмтрии. Она потаится учтень вышлибы донестиль дэонтого муренлюбвивого, но сметельно искузительного сучества, кодлыхарящербося на дней, что отмазевается от, низомНенно, дурброжирательного прыглишения прогвуляца по тоске и перлнольчевать с робками, – датак невозмембранно, чтобы оснаться в ружейских отошнениях с огробным жречным чуткищем и нмиопи деть его.

«Однако, справедливости ради, — вспомнил Кирилл Петрович, — все отмечают, что в неприглядной картинке повального мздоимства есть и симпатичный высоконравственный мазок — дают чиновникам (а они, суки, берут!..) не затем, чтобы обойти созданный ими же закон (!), а для того, чтобы они, засранцы, его хотя бы частично исполнили».

– Хотьме и лескно твоё предгружение о фетальном положении, я вынаруждена увлажиТемзно откромнить его, поскакул меня ждудк чайки в бульнице в плясть ТрисТцарть, дада. Воздушно, в другорь рогз – когда туменя буйет дельше мель пиявмещу в гурфик Плутонпление слёг костьми. Булло слепеньмерным пруд-оводствием позна’комарится стокбой – с оградемической тучки змейния террартологии. Искатне наднеязь, штурв крадущие гводы ты будильщ благолавьслена мореством весёльных и урчащих прутопков. Найтом дождна расклаяться – мне пораход порабляться в странцие; до сельдущего сгребания в оттралённом прудущем.

Журнал «Форбс» сладострастно публикует перечень самых богатых людей в мире. Наших там — полно!..

Её-рмпугающий каргкен дрободашно пожинает пленками, хатеисм наклёвтом р’озерцарования, бендтос прифполипгая, что тюилряет здесь топь коЛючия. Питот jest птеродикает в жерденький кильксен, и песокпрахсное рвечное видонние снов багружается с белпением барачков, утявивая шпрочь свою шелли – хволстую, как атлунатический капель, – и ополская под мутную шумерхтонсть гиГангский щереп. Вздрохнув с облечением, Лючия отнорачкивается и шаргает по цведущему уколну амбретно клерсу печальвлице.

Правда, после объявления мирового экономического кризиса наш список слегка увял, но в это, кажется, никто не верит.

Ноох, что за павловкита – простыскать дурагу в нежные ей простаранство ши фремя; цельфая идисснею, кэратоя, если пулиззёт, райно или падно припледёт к Пеленопе и покойкам. Итака, аналез тит вприпадку похохму и вноль окиноется в чешёрпот блествы, гдетекперь её влесьма обрадёживает девной свед, анемлунная больночная рыща, откудрал она вычла раниее.

Кто профессионально обучен и натаскан, те стараются не светиться. Все они из бывшего КГБ и поэтому во всенародно читаемых открытых списках, слава те Господи, не значатся. Как утверждает бывший советник российского Президента по экономическим вопросам (а уж он-то это хорошо знает!..), из тысячи важнейших государственных постов в России семьдесят семь процентов возглавляются действующими сотрудниками специальных служб!

Одрако уже черне мерзколько поминут, волглянув в недочиданный кроссвет мешку дешевьями, Плутчия пьянимает, как свильно заплетала. Пене дней пристал отпедь не всемысмеший дум – скудя пора стернувшимся аркам моихльих нагорбий, вбозне оживиднет, это плачбищё совсхлипдного румера. Шостра шее – она залечает на бельжецшей плате тату смети, китчорую гесперва принижает за харкое-то недорозыгшмение, поскол кута нечиниется с твой-кид. Постел недельгих разнешляний она пригодит quo воду, стат не проздно выбела за простредственные переделы режимницы Свесному Над-реей, ноя омологично off’ключилась от хронэлегии. Вурт так ваннекдут. О’now даже нувтром венке, гдидро-династь, а затенялась помечти стонулет Спунер’стя послесловео радения.

Очень толковые тренированные ребята. Мать их за ногу. «Форбс» может на них только облизнуться. Хотя желтые таблоиды иногда негромко и тявкают на них из подворотни. Но это так — от зависти и привычного испуга. И для коммерческого тиража.

«Эти ребята были когда-то бойцами невидимого фронта, — таинственными сотрудниками Главного Института Власти, — размышлял Теплов. — А теперь они на самом, что ни есть, на виду. Скромные и достойные владельцы земли русской, ее недр и ее народонаселения. Электората, так сказать. Как говорится…»

У бодрущего, оборуживает она, непорядная астмоферро – почстиг ах приторнкв-или-зиропный востух неапреледённости, касторкый буможно встерпить в психтиандрическом заводинии, – натально это таромагт повсудят. Лючия огнево передрягивается, и толко она упсихвает водаться за прозом, кугда её завесло, как слешийт грузд чих-то шаткгов баобавшим лестям. С большниц авельчением Лючия викдимт своего закромого погост биталю – болей того, это чесновед изъятё солнцвенного перидота венери (чистай: из пошлого).

«…Человек проходит как хозяин необъятной родины своей!..»

От собственноличных долларов и евро этих бывших спецпареньков офшорные зоны всего света чуть не лопаются.

– Бах, диато мешШойс. Кагор сютрись знайти воздейсь – видали от «деи» «кгода», в клеторых мы гробополручно злокучены. Впроводчем, могилу переставить, что вы вновестили атомеццо в зрак урожения – по Ди же принцчинам, чтос ия. Костяти, вуразумве не умильли гкут-ругой назад – элеато я тракда уменла?



«Пиастры, пиастры, пиастры!!! — хрипит старый стивенсоновский попугай, сидя на плече одноногого Джона Сильвера…»



Пиродний сто лит мусс В рай о нет Гипнос [144] – атенаиз люпинмых реестёр Лечии по думдуму, каталую неправедли в клазармат Сфертофорт Ирландея позле благушения на Бендито Мускулини, вехавшего в маршине, – эта потопка око-за-нось безумсмешной, пантому что популя мимодой тупийцы вибра латцентлью всеводнишь обоймный и вмстительный днос УльДаче. К’окное невируентное Ви-зрение, что в пасть придир жальщие зогласились примять зря мортив Вымолет Клипса помешайбийству, аннек носдовящую и ониобечайко ядко враженную пкосмлитическую непроезнь.

Так вот, в те времена — времена «шестидесятников» и пр…

…после восьмилетней армии, полупрофессионального спорта (профессионального у нас тогда якобы не было); после неудачной студенческой женитьбы и тихого бескровного развода, ибо делить было абсолютно нечего; после нежных шеренг юных манекенщиц, стюардесс, официанток и продавщиц универсальных магазинов Кирилл Теплов — член Союза журналистов СССР, которому тогда уже завалило за тридцать, — числился штатным, специальным корреспондентом при Ленинградском корреспондентском пункте одной из самых могучих советских газет, издающихся, конечно же, в Москве.

– Милс Гипс-нос, я, колчанно, радамас визить. Что вдовашего воброса – не перфомню, чтобы рыдавно уснирана, страк что, впаних идроютно, это былинвы. Если полоумать, стейстнительно не сглажу, чтобы в баснейдние вельмя стакнивалась с фамми стаже шансто, как ранишье, что имажет оплесняться вашей склепостишь нои грачиной. Одинако, тярк или иноче, вы зумерчательно великдитё, voce’тывая ваше опасмердное сорстаряние. Тепес не зад-оголите ли празрядить мимя мо наршем смертоуложении? Пахрожью, мы в каконтур некропариже иглином подгробном пасдбище, судня по бенным прыбойным вол нам мамора, и покоя невежау, какое атташение истоместо и’merit к моей текстродикарной жензник и танцтосвятельствам.

И уж кто-кто, а Теплов больше, чем кто-либо, был в курсе того уголовного дела, по которому «проходил» и молоденький Рифкат Шаяхметович Алимханов, по кличке «Рафик-мотоциклист».

Кликуху эту Рафик заработал честно: за тяжкий труд и подлинный талант.

Мимовидная и промахлощёкая недостоевшаяся муссосинша пло-девичьи кикикоет, словко галопоминая о том, что безлунна и хлопасна какнигадам; так же стремтельно невлияема, как в тотемент, ког дарам-зрядела сбой мимадёжный революцер в плевую насдрюч фактшиза.

Сразу же после демобилизации он стал собирать на свалках и скупать на барахолках искалеченные и ворованные мотоциклы любых марок. Восстанавливал их, доводил до полной и превосходной кондиции и продавал кому надо с большим припеком. Механиком он был феерическим! В основном его мотоциклы уходили в Прибалтику. В Ригу, Таллин, Вильнюс. Там в мотоциклах Рафика толк понимали…

Сам он разъезжал по Ленинграду на могучем, собранном собственными руками «Харлее-Девидсоне». Четыре горизонтально расположенных цилиндра «Харлея» вызывали завистливое и обильное слюнотечение у всех ленинградских стиляг и пижонов, хотя бы чуточку кумекавших в подобных средствах передвижения…

– Что жар, миссть Чёртс, про-мохей Муссли, мы обин – аквы, дашноготь, уже заветили, – нашкодимся в бунтущем. На тосказать, я отжидала чахото болеет раискованного и, наприманд, гробольше флертающих мачин эрокет, но, голагамю, будьмы дажи в дряхдышяч на гладу, все ладвещай верхлядели бы кочь-в-кочь так же – полста под кремнёй ле жалобы блоше искустарнных робратов, чем людень. Впрощем, бьюДуче изсказтвенными, раборты начерняка смазкут сущестарать стиксоречно, тем избаловленные от всяткой нежди в хладречах… но велиричевском подтуплении я отвклемаюсь от освойной нийти рассюжетния.

Но однажды Рафик Алимханов неожиданно забросил свое достаточно прибыльное мотоциклетное дело и занялся совсем-совсем другим…

Лючия мизантметно загатыва еглоза из-за франтана коснорезчия медс Губзвон, но прозит её протежать.

А кличка — Рафик-мотоциклист за ним так и осталась.

Тогда только за одно невинное прикосновение к такому понятию, как «валюта», можно было схлопотать по восемьдесят восьмой статье от трех до пятнадцати с конфискацией всего нажитого и спертого имущества. А уж если в деле будет фигурировать золотишко, камушки или того хуже — платина мимо империи попытается проскочить, — вообще не отмоешься!

– Я блуже неродно-кроатоно гостищала эту старону досьеле и кузнала, что это Книгстопкое колдище – у дубнов разпрохоженный участьок на семирных оградинах готрода. Я днёвдо уближдена, что мествами окасались днесь ветрот здень – каркан бы силокд нядень нимбыл, – путьтому, что тут-а-тут мы поХаронены – плечом, как вы-и-я-снятся, наполяндлёку дур гот дуга. Я дежави дела наршин манилы ив-осинма имиджо вольна, хостя вашна попульвухнее моей – она удвоздаивается осоБога вы-мания. Реже годно на каджеймс джой Деньса проф-водица скормбная цемнеменее, когдамы надеждвают оченьромантельные плитья, амурчины – поглазки на вяз на подобрее вышев твортца.

В искусственный период наивной хрущевской «оттепели», впопыхах сочиненной Эренбургом, трех хмырей — известных московских валютных фарцманов — по запарке даже показательно расстреляли.

Вопреки всем статьям Уголовною кодекса РСФСР, утвержденного третьей сессией Верховного Совета 27 октября 1960 года.

Лючия смушает с ширококо раскритикми гонзами и в дезумлеянии. Отчаясть иззла вместей, что она закупарна в некрольких надродиях отВалит Говорзон и бурдет депреть её неугармонную бултыхню пациелую в лечность, а осчастье – жизза героеющих душуслов о поклойниках, сочарающихся на её бмогине, переводившись в ийо-ийо донагого Барбу. Кокетто, манверное, саваное дейньство – урайская вахАнаЛивья, с комидилией искрасками. Она со смершанными чёвстали парадстолпляет, как моржут vogel’деть это зрелещё и плотьня на люеди, когда разновойчивая и приставурелая нетудавшаляся синусперша добивляет нистово-незево влишнику на слой раскрас.

Со Старой площади позвонили куда следует и тихо так, человечно, ну, просто по-ленински, сказали: «Надо. Чтоб другим неповадно было».

Суд, естественно, взял под козырек, щелкнул каблучками, послал в жопу всю третью сессию своего Верховного Совета вместе с его Уголовным кодексом и…

– Ах данте! Я чудь низу была сословим романзмом, что в знашем кладиженском расплижении ещё остаётСаймодна дедаль, крематорая навереска возрас вескелет. По сосредству, в пару могнил отлас вдругую вздорону, лизжит дсентимен поэмени Виннугар. Нардеюсь, втыне сочтрёте это беспулиссной инферментцией.

…шлепнул валютчиков. В смысле — расстрелял.

Чтобы те по лагерным баракам да лесоповалам не мучились.

Из Лючии рвонца залиффистый свет, бурнто иссямой глубизны её сумшности. Ну радо же! ФЕй не дородилось смешать ничаро забаснее, блудшие новостиль в счезни. Они солнцом вспекта в чутку видали дел, кабадрето его словлапиз мигниг сознодают версь мирт вигруг и доктуют чижие скудьбы. Но всертаки обра планимели, без нейробуддимо стих гармонить вслог, что итал задурка умопомричтельна карказ по дому, что это словвсем немш у тдочки. Этри саммер’ая ценастоящая правдигма, и снейчас/здесть толмудо касательство: захороборосгение самого знаметафо протагония-мортеца в миреалвой реитературе – водно-дух жагах от Лючии; вотивто автаркский штырьшок, в жизвини чего побочдного небо’white. Развешдо по следу ждичь кон на горе, ког дурак в чет вверг на мор ковки но саго венец вист нет. Лючию охвазывает преступлику ещего и непатласного ей химиканья, по кана пытляется озвручить аквадетный аутент назаль явлечние своей призракомой пенсиентки.

Потому что советский суд — самый гуманный суд в мире.



…Где полегла в сорок третьем пехота, пехота, пехота…
Где полегла в сорок третьем пехота без толку, зазря,
Там по пороше гуляет охота, охота, охота…
Там по пороше гуляет охота, трубят егеря!..