Под кого?
— Ау! Ты меня слушаешь? — Рука Андреу шутливо помахала перед ее глазами, выводя из задумчивости.
— Не могу... хотя мысль заманчивая.
Под самого себя, разумеется. Под Сэма Рида, но не под Сэма Рида бессмертного. В Сэма, каким он выглядел бы в восьмидесятилетнем возрасте. Это опять — таки приводило к проблеме денег. Единственный способ раздобыть деньги — вернуться к своей прежней практике. И не раскрывать своей тайны. У него в голове зашевелились мысли, как использовать эту удивительную тайну. Позже. Потом времени будет достаточно, если его хватит сейчас.
— Ты там была когда-нибудь?
Но сначала немного денег, немного знаний.
— Ни разу.
Знания получить легче и безопасней. Поэтому займемся ими сначала. Он должен немедленно узнать, что произошло за последние четыре десятилетия, что случилось с ним самим, когда он исчез из внимания публики и почему. Ясно, что он больше не был общественной фигурой, но где же он находился эти сорок лет?
— Значит, у тебя есть уважительная причина. Не торопись отказываться с ходу. — И Андреу забросил главную наживку: — Напоминаю, что путь наших родителей теряется там. Объединив усилия, мы смогли бы вести расследование куда эффективнее.
Он перешел на перекрестный Путь и направился к ближайшей библиотеке. По пути он обдумывал проблему денег. Когда Розата бросила ему в лицо сонный порошок, он был очень богат. Некоторые вклады были сделаны на его имя, но четыре крупные суммы — на предъявителя. Возможно, принадлежность хотя бы одной из них ему осталась тайной. Но сможет ли он получить эти деньги? Впрочем, если деньги ждали сорок лет, то подождут еще несколько часов.
И снова он прав. Что, интересно, сталось с ее колумбийскими родственниками? Жив ли еще кто-то из семьи?
Пока же у него не было даже нескольких центов, чтобы взять отдельный кабинет в библиотеке. Поэтому он присел к длинному столу, пряча лицо за поглощающими звук перегородками, отделявшими его от соседей. Опустив глаза на экран визора, он нажал кнопку.
— Подумаешь над этим? — Он осторожно приподнял указательным пальцем ее подбородок и посмотрел ей прямо в глаза.
На экране перед ним разворачивался общий обзор новостей сорокалетней давности. Еженедельный обзор, посвященный последним семи дням, которые он помнил.
Она подумает.
Рип ван Винкль смог бы сориентироваться, читая газеты двадцатилетней давности. Они рассказали бы ему, что произошло за двадцать лет, но они же убедили бы его в прочности мира. Во всей башне, на всей планете только старый обзор мог дать прочную почву ногам Сэма Рида. За пределами библиотеки его повсюду ждали опасности и неожиданности, потому что сильно изменились обычаи и действия.
Больше всего изменяется мода, обычаи, сленг. Но их и заметить легче.
Из ресторана они вышли обнявшись. Он сгорал от желания, она дрожала от волнения, хотела и не хотела одновременно, понимая, что, как только они окажутся в квартире, эмоции снова закружат ее, как сорванный бурей осенний лист... Нет, так нельзя. Нельзя быть с человеком, который тебе врет, женат, не имеет принципов и вообще практически незнаком... У подъезда дома номер 15 рассудок умолк и отвернулся к стенке.
Перед Сэмом так ярко разворачивалось прошлое, что он чуть ли не заново ощутил запах сонного порошка. При этой мысли сухость в горле снова поразила его, и он опять подумал, что нужно торопиться. Нажал кнопку событие стали проходить быстрее.
Они поднялись наверх.
СЭМ РИД УСЫПЛЕН СОННЫМ ПОРОШКОМ! Тонкий голос из прошлого призрачно звучал в его ушах, а трехмерные изображения быстро проносились по экрану. Сегодня кончилась карьера Сэма Рида, известного деятеля наземной колонии. Удивив всех знавших его, он найден уснувшим под влиянием сонного порошка…
В лифте она внимательно разглядывала руки любовника. Длинные пальцы... как у нее.
Все было здесь. Расследование, последовавшее за его очевидным самоубийством, скандал, когда обнаружился его обман. Через четыре дня после исчезновения Сэма Рида мыльный пузырь колонии лопнул.
Робин Хейл, вольный товарищ, ничего не говорил. Да и что он мог сказать? Было продано триста процентов акций, и этот факт громче всего говорил о том, что Сэм не верил в успех колонии. Хейл сделал единственно возможное — попытался успокоить бурю, как ему уже не раз приходилось в его долгой жизни — выдерживать бури, поднятые людьми, и природные бури на поверхности. Конечно, это было невозможно. Слишком накалилась атмосфера. Слишком много людей поверило в колонию.
Детектив Гомес, следуя указаниям Андреу, продолжал поиски сведений о пропавших без вести в годы гражданской войны. Слежка за Авророй осталась в прошлом, теперь расследование сосредоточилось на архивах, касающихся тел, найденных в ту эпоху. Однако никаких упоминаний о Хосе Дольгуте не обнаружилось.
Когда пузырь лопнул, мало что осталось.
В Ассоциации по восстановлению исторической памяти ему рассказали об эксгумациях, проводимых по всей Испании. В лесах, оврагах, пещерах и оливковых рощах до сих пор находят останки жертв тех страшных лет. Сколько их? Больше тридцати тысяч? Сорок? Семьдесят? Кто его знает.
Главный удар позора приняло на себя имя Сэма Рида. Он был не только обманщик. Он трусливо сбежал, скрывшись в самоубийственном сне. Никто не удивился его поступку. Поступок его был нелогичен, но у публики не было времени задуматься над этим. Если колония обречена на неудачу, Сэму можно было скрыться и спокойно дождаться своих трехсот процентов прибыли. Его самоубийство доказывало, что он опасался успеха колонии. Но над этим никто не задумался. Все решили, что, опасаясь разоблачения, он избрал самый быстрый выход.
Страдания канули в лету. Преступления потеряли силу за давностью лет, а память все живет и живет. Потомки сохранили полученную в наследство боль. Новые поколения кричали во все горло о том, о чем старые из страха молчали. Они требовали права голоса для своих мертвецов, они выражали простое человеческое желание — похоронить близких достойно, чтобы не дать им исчезнуть бесследно. Ведь этих мертвых ничто не обманет, даже собственная смерть. Они жили и продолжают жить вопреки негласному договору о молчании, заключенному в послевоенный период.
Расследование обнаружило все скрытые им вклады. Оказывается он спрятал их недостаточно тщательно. Все четыре тайника были найдены и опустошены. Старый обзор новостей сообщил все подробности.
Гомес перекопал груды до сих пор не классифицированных документов, нескончаемые списки, населенные бесприютными призраками. Досье Хосе Дольгута не должно затеряться среди этих пыльных бумаг, так как Андреу требовал точных и неопровержимых результатов.
Сэм откинулся назад и замигал в тусклом воздухе библиотеки. Итак, он разбит.
Данных Гомес пока собрал немного; самым важным среди них был тот факт, что Хосе Дольгут принадлежал к «красным» и состоял в анархистском синдикате CNT, организовавшем движение Сопротивления в Барселоне. Дольгуту, конечно, повезло, что гражданская гвардия в его городе по большей части сочувствовала республиканцам, и тем не менее его наиболее вероятным уделом, как и уделом многих других, стал расстрел, ручная граната или воздушная бомба, а то и просто добил кто-нибудь, сжалившись над увечьями... или, быть может, ссылка? На последнее надежды почти не было.
Он видел за событиями сорокалетней давности руку Харкеров. Лицо Захарии встало перед ним, как будто виденное час назад. Гладкое и улыбающееся с экрана, бесстрастное, как лицо бога, следящее за эфемерным смертным. Захария, конечно, знал, что делал. Но это только начало игры. Сэм в этой игре должен был послужить пешкой, отброшенной за ненадобностью. И он повернулся к экрану, чтобы узнать, какими были следующие ходы.
Он был удивлен, узнав, что Робин Хейл пошел вперед и основал наземную колонию — почти без всякой поддержки, при активном противодействии врагов.
Вот именно это ему и предстояло проверить. Невероятное. К счастью, Андреу отложил встречу на две недели. Гомес использовал отсрочку, чтобы прочесать старый квартал Барселонета, где жили Хосе и Жоан Дольгут. Он бродил по улицам, на которых когда-то возводились баррикады и кипели кровавые стычки, но от дома Хосе Дольгута не осталось и следа. Первые же воздушные налеты обрушились на порт и его окрестности, многие здания получили серьезные повреждения, а некоторые и вовсе сровнялись с землей. Однако Гомес сдаваться не собирался. У них ведь были соседи.
Да, колония была основана. Но удивительно мало новостей сообщалось о ней. В башне Делавер произошло сенсационное убийство, и сообщение о нем вытеснило все новости о колонии. Сэм просматривал недели за неделей и находил лишь краткие сообщения о колонии.
По старинным картам детектив восстановил прежний план района и пришел к выводу, что он почти не отличался от современного. Труд предстоял тяжелый, но не сказать чтобы непосильный. В каком-то из этих домов должны жить потомки погибших в бойне. Не может человек испариться с лица земли как дым — по крайней мере, если его ищет детектив Гомес. Правда, война усложнила задачу до предела.
Конечно, это было не случайно. Харкеры знали, что делали.
Он взял себе помощника и поручил ему обходить с расспросами дом за домом, а сам уехал в Леон, в местечко Приаранса-дель-Бьерсо, где проводились раскопки и эксгумация первой братской могилы гражданской войны. Наверняка вся страна ими усеяна, и Каталония — не исключение. Местные муниципальные власти помогли детективу связаться с бригадой, занятой на раскопках, и он следовал за ней по пятам, дабы убедиться, что никому не попался предмет его поисков.
Сэм выключил экран и задумался. Придется изменить первоначальный план, но ненамного. Он по-прежнему нуждается в данных. И они нужны немедленно. Он судорожно глотнул, вновь ощутив сухость в горле. Его сбережения исчезли. Что же осталось? Только он сам, его опыт, его бесценная тайна, которую он пока не может открыть, — что еще? Документы на землю, оформленные на его имя сорок лет назад, все еще действительны, они не подлежат отмене. Но под своим именем он не может затребовать их, а все другие требования будут незаконны. Ну, этим можно будет заняться позже.
После пространных бесед с родственниками четырнадцати погибших, извлеченных бригадой, Гомес начал чувствовать чужую боль как свою. Антропологи, археологи и эксперты судебной медицины тоже немало способствовали расширению его кругозора.
Сейчас — деньги. Губы Сэма сжались. Он встал и вышел из библиотеки. Он шел искать оружие и жертву. Грабежом не добудешь нескольких тысяч кредитов без сложной подготовки, но он мог отобрать где-нибудь в переулке 20–30 кредитов — если повезет.
Через два дня поиски привели его в Андалузию, где группа генетиков из Гранадского университета рассказала ему о новейших методах судебной медицины, связанных с анализом ДНК.
Ему повезло. И тому человеку, которого он оглушил, тоже, потому что его череп не раскололся от удара носка, набитого булыжниками. Сэм был удивлен, обнаружив, что физически он находиться в гораздо лучшей форме, чем можно было ожидать. Большинство жертв сонного порошка становятся мумиями — мешком с костями — ко времени смерти. Еще одна загадка — как же он провел эти сорок сонных лет?
Вернулся Гомес с целым ворохом смутных гипотез и одним твердым намерением — стребовать с Андреу огромную кучу денег. То, что он собирался предпринять, похоже, станет самым сложным делом в его карьере...
Снова вернулось воспоминание о человеке в тупике. Если бы только у него тогда была ясная голова. Он схватил бы этого наблюдателя за горло и вытряс бы из него информацию. Ну, ладно, и на это будет еще время.
С сорока тремя кредитами в кармане он направился в заведение, которое знавал сорок лет назад. Служители здесь держали рот на замке и работали искусно, а в башнях не происходит быстрых изменений. Он подумал, что они еще там.
Барселона еще не оправилась от последствий воздушных налетов. После тягот обратного пути в Европу, на протяжении которого с ним обращались как с собакой, Жоан Дольгут, одинокий и униженный, принес осколки разбитой любви на руины родного города.
По дороге он миновал несколько больших новых салонов, где мужчин и женщин украшали до степени совершенства. Очевидно, запросы повысились. В башне стало заметно больше щегольства. Повсюду встречались мужчины с тщательно завитыми бородами и локонами. Сэму было необходимы скрытность и благоразумие. Он не очень удивился, увидев, что полулегальное заведение еще действует.
По тротуарам с трудом передвигались жертвы войны. Искалеченные люди ковыляли на деревянных протезах, пытаясь не замечать свои страшные увечья. В буквальном смысле разрезанные пополам, спрятав культи в кожаные мешочки, они заново учились ходить по улицам, где совсем недавно гибли их товарищи. Дети, напрочь лишенные детской беззаботности, плелись в будущее на костылях. Тысячи безруких, хромых, слепых, глухих и немых молили о милостыне уцелевших, которым точно так же, как и этим убогим, было негде преклонить голову.
Нервы его напряглись, когда он остановился у входа. Но, очевидно, на Пути никто не узнал его. Сорок лет назад его лицо было знакомо всем в башнях, но теперь…
Из домов доносились сдавленные крики боли, двери со сбитыми замками едва прикрывали пустоту очагов, ослепшие окна безжизненно глядели в никуда. Стены, испещренные следами пуль, тихо крошились на серый асфальт. Свидетели пережитого кошмара, повсюду валялись кирпичи, некогда составлявшие жилища, где люди радовались, ссорились, ужинали и отдыхали после тяжелого рабочего дня. Что дурного сделал его город, чтобы заслужить столько ненависти? Его квартал... Что стало с его Барселонетой? А его дом? Уж не ошибся ли он улицей? Где его дом? Где отец???
Размышление в мозгу человека строится по определенным образцам. Если на него посмотрят и увидят нечто знакомое, то автоматически решат, что это случайное сходство, не больше. Подсознательное всегда толкает сознательное к наиболее логичному заключению. Иногда происходят удивительные совпадения, это естественно. Но совершенно неестественно увидеть Сэма Рида на Путях таким же, каким он был сорок лет назад. И многие из тех, мимо кого он проходил на Путях, родились после фиаско колонии или видели Сэма Рида равнодушными глазами детства. Те же, кто помнил, были теперь стары, зрение их ослабло, да и множество известных лиц наложилось на тускнеющее воспоминание.
Жоан Дольгут бродил и бродил кругами. Там, где раньше стоял их дом, громоздились горы черных обломков, как будто здание выжгли направленным огнем. Прохожие даже не оборачивались, под грузом собственных лишений равнодушные к чужой беде.
Нет, он в безопасности, если не считать крайних случаев. Он вошел в стеклянную дверь и обратился к слушателю с обычным заказом.
Что случилось с людьми, почему они смотрят и не видят? Разве они не замечают, что сделали с его домом? И где его язык? С каких пор здесь говорят на кастильском? Почему на него косятся с такой неприязнью? Или это страх?
— Постоянно или временно?
В глазах горожан поселился вечный траур. Даже когда они смеялись, невидимые слезы застилали их лица.
— Временно, — сказал Сэм после короткой паузы.
Его Барселона была вся пропитана безграничной скорбью. И мальчишка, потерявший все, даже, кажется, самого себя, не знал, куда податься со своим отчаянием. Гонимый жгучей болью, он бежал, не разбирая направления, пока не очутился на старом волнорезе. Вот единственный мостик, связывающий его с прошлым. И, изливая горе в морскую даль, он закричал что было сил:
— Быстрая смена? — Так называлось быстрое изменение наружности, часто необходимое клиентуре этого заведения.
— Папаааа!!! За чтоооо?! За что?!!!
— Да.
Мягкий шелест волн отвечал соленым молчанием.
Художник принялся за работу. Он был анатомом и психологом, а не только специалистом по маскировке. Голову Сэма он оставил лысой, красивые брови и веки покрасил и отбелил. Для бороды они выбрали грязно-белый цвет.
Жоан скорчился на самом краю волнореза. Один шаг отделял его от последнего предела. Час за часом он лелеял мысль: как хорошо будет погрузиться во тьму безотказной пучины. Исчезнуть, как исчезло все... И вечный покой.
Зачем ему жить? Он потерял отца и самое прекрасное, что у него было, — маленькую воздушную фею. Ни матери, ни братьев, ни дяди, ни тети, ни бабки с дедом — он давно уже шел своим путем в одиночку. Никто его не ждал, и он научился ни от кого ничего не ждать. Ни пищи, ни крова над головой. Все его имущество составлял голод, уже ставший привычным, почти безболезненным, да серая тетрадка, а еще республиканский пропуск и костюм для особых случаев, пришедший в такое же негодное состояние, как и он сам.
Он переделал нос и уши Сэма так, как их переделало бы время. Искусственными наращениями он проложил несколько морщин в нужных местах. Борода не скрывала лицо Сэма, но когда художник кончил, с лица Сэма глядело сорок лишних тяжелых лет жизни.
Нет, жить ему незачем. Без любви он лишь механизм на холостом ходу, пустая скорлупа...
Там, куда он отправится, не понадобится ничего, даже пропуск, заботливо врученный отцом на вокзале 31 июля четыре долгих года назад. Он погрузится в текучее ничто. В небытие без снов.
— Для быстрого изменения, — сказал мастер, — снимете бороду и измените выражение. Убрать морщины быстро невозможно, но их можно разгладить правильным выражением. Попробуйте, пожалуйста. — Он повернул кресло Сэма к зеркалу и заставил его практиковаться, пока оба не были удовлетворены.
На изменчивой поверхности моря колыхались силуэты дорогих людей. Волны манили белыми гребешками. Жоан встал, раскинув руки как крылья. Он уйдет и заберет с собой нерожденные сонаты, спящие в кончиках его пальцев.
— Хорошо, — сказал наконец Сэм. — Мне нужен костюм. — Они выбрали три вещи: шляпу, плащ, башмаки. Простота и быстрота — вот факторы, определявшие выбор. Каждый предмет особого устройства. Шляпа легко меняла форму. Плащ темный, но из такой ткани, что, сжатый, помещался в кармане. Он мог скрыть то обстоятельство, что под ним не старческое тело. Башмаки неожиданного цвета, как и шляпа, но под их большими тусклыми пряжками скрывались пышные голубые банты.
Он уже готов был сделать последний шаг, как вдруг вечерний ветер донес до него нежные звуки Tristesse. Старая повозка, запряженная лошадьми, везла пианино в сторону Виа Лайетана. Какой-то человек играл на нем, целиком уйдя в Шопена и не обращая внимания на глазеющих прохожих.
И эти скорбные звуки вернули Жоану волю к жизни. Нет, он не один — музыка не предаст его, не покинет. Он снова начнет играть, чтобы не меркла память о Соледад, играть во исполнение обета, данного между поцелуями на пляже.
Сэм вышел через черный ход. Двигаясь неловко, как под грузом восьмидесяти лет, он вернулся в библиотеку. Глядя на свое отражение, решил, что у него хорошая маскировка. Сойдет.
И пока он играет, Соледад будет с ним.
Юноша ушел с волнореза, оставив на нем все мысли о смерти. Не хлебом единым жив человек... пока на свете есть рояль.
Теперь ему нужно было изучить хронику текущих преступлений.
Вернувшись в Барселонету, он принялся искать знакомые лица, но встречные отворачивались и в разговоры не вступали. Он уже собрался покинуть квартал, когда его позвали приглушенным шепотом:
— Эй... Жоан!
В некотором смысле преступные группы напоминают крестьян — если посмотреть на них с такого широкого поля, как Сэм. Они движутся вслед за кормом, с одного пастбища на другое, более зеленое. Глядя на экран, Сэм видел, что преступления не очень изменились. Основа их осталась прежней. Порок меняется меньше, чем добродетель.
Он огляделся. Голос доносился из-за приоткрытой двери.
Наконец он нащупал современное зеленое пастбище. Он купил бутылочку с жидкой красной краской и мощную дымовую бомбу. Инструкция объясняла, как применять бомбу в гидропонных садах для уничтожения вредных насекомых. Сэм не читал ее, он уже использовал такую бомбу раньше.
— Ты мальчик Дольгута, верно?
Теперь ему нужно было выбрать место для ловушки.
Жоан кивнул.
Ему нужны были два переулка, находящиеся поблизости и выходящие на не слишком оживленный Путь. В одном из переулков, как помнил Сэм, находился подвал. Сейчас, как и раньше, он пустовал. Подобрав у входа несколько кусков металла размером с кулак, Сэм спрятал в подвале дымовую бомбу. После этого он был готов к следующему шагу.
— Если пропуск, что дал отец, при тебе, избавься от него. По нынешним временам проку от него никакого, а хлопот не оберешься. Да, и не говори по-каталонски, иначе нарвешься на неприятности. Иди, сынок. Больше мне сказать нечего.
Он не разрешал себе думать, сколько шагов еще предстоит ему одолеть. Но когда думал, то вспоминал, что теперь у него много времени — и это погружало его в ликующее, пьянящее настроение, далекое от настоятельной необходимости немедленно обеспечить свое будущее. Он вынужден был напоминать себе о наркотике, о необходимости денег и лечения.
— А мой отец? Где он?
Он отправился на современное зеленое пастбище и пил самое дешевое виски. И ни на минуту не забывал, что он очень стар. Он не позволял себе полностью наполнять легкие воздухом перед тем, как заговорить: у стариков не хватает дыхания, а голоса их тусклы. Результат был убедителен. К тому же он двигался медленно и осторожно, заставляя себя предварительно обдумывать каждое движение. Хромота не обозначает возраста, но действия, возникающие в результате работы старого мозга, обозначают его. Старик вынужден двигаться медленно, чтобы успеть обдумать, смогут ли его неловкие руки и ноги преодолеть препятствие. Мир столь же опасен для очень старых людей, как и для малышей, но дети не знают опасностей тяготения.
— Пропал без вести, как и многие другие. Хотел бы я помочь тебе, но у самого в кармане одна дыра. Давай уноси ноги отсюда.
Поэтому Сэм не хромал. Но он двигался очень медленно — и в Джем-о-Венус сидел, пил виски и заметно пьянел настоящий старик.
Дверь захлопнулась. Жоан снова остался один на один с тишиной и лихорадочными размышлениями.
Это был ресторанчик. Очень колоритный ресторанчик, один из множества подобных, какие могли встретиться в императорском Риме, с обрывками костюмов и обычаев, попадавших сюда с более высоких социальных уровней, так что глаз мог уловить тут и там блеск позолоченного пояса, кровавую алость украшенной перьями шляпы, водоворот радужного плаща.
Пропал без вести. Что это означает? «Пропавший без вести» — это то же самое, что «мертвый», или нет? Испарившийся человек? Или несуществующий? Позже он узнал, что «пропавший без вести» — самое ходовое понятие послевоенного лексикона.
Но в основном Джем-о-Венус предназначался для выпивки, игры и более грязных способов провести время. В высших классах играли в сложные, усовершенствованные древние игры типа рулетки.
Он шел долго, устал до смерти, и вдруг его осенило: надо пойти по гостиницам, может, кому понадобится прислужник для черной работы. Учитывая, что французским он владеет превосходно, кастильским и того лучше, глядишь и возьмут официантом. Если повезет.
В Джем-о-Венус тоже были механические игры, но основным все же оставались кости и карты. Лица не были знакомы Сэму, но типы он хорошо знал. Некоторые посетители не заботились о том, где сидят, другие всегда сидели лицом к двери. Именно они интересовали Сэма. Заинтересовала его и игра в карты. Игроки были слишком пьяны, чтобы сохранять осторожность. Сначала Сэм давал непрошеные советы. Спустя некоторое время он вступил в игру.
Тут в витрине шляпного магазина мелькнуло его отражение, и Жоан испугался собственного вида. Никто не захочет иметь дело с таким оборванцем. Он направился в школу, где учился ребенком, и спросил того священника, который некогда поощрял его увлечение фортепиано. Оказалось, священник тоже пропал без вести. Ему дали кое-какой одежды и велели убираться поскорее.
Он был удивлен, обнаружив, что карты изменились. Они стали больше, были украшены экзотическими рисунками. Сорок лет назад старые земные карты уже начали входить в моду, но Сэм поразился тому, как они распространились за сорок лет.
Он тщательно подобрал напарников и мог поэтому выигрывать не очень заметно. Ставки не были высоки, но Сэм не рассчитывал здесь на наживу. В любом случае карты слишком ненадежны. Ему нужно было лишь произвести впечатление, и ему удалось создать впечатление, что в карманах у него припрятано немало денег. В этом мире нищие не котировались.
Две недели спустя Жоан Дольгут прислуживал в заурядном ресторанчике неподалеку от порта, получая в качестве оплаты еду и постель. Немного придя в себя, он с началом осенних дождей решил испытать удачу... и удача ему улыбнулась. На проспекте Хосе Антонио Примо де Ривера он нашел свое место. Приятная внешность и навыки, приобретенные в «Карлтоне», помогли ему получить работу в лучшем отеле Барселоны — в «Рице». Он снова стал официантом в роскошной гостинице, но не совсем таким, как раньше. Жоан сторонился общения с кем бы то ни было, жизнерадостность и оптимизм наивного мальчишки испарились, на смену им пришла грусть, больше свойственная людям пожилым, которая и осталась с ним до конца жизни. Разбитые грезы отучили его с надеждой смотреть в будущее.
Вскоре он внезапно прервал игру, протестуя тонким старческим голосом. Потом вышел из Джем-о-Венус и постоял немного, слегка покачиваясь. Следовавшему за ним человеку он казался совсем пьяным.
Республиканский пропуск лежал в потайном уголке вместе с реликвией краткой юности — серой тетрадкой, хранящей историю любви. Жоану Дольгуту судьба преждевременно выдала аттестат зрелости.
— Слушай, дед, хочешь еще сыграть?
Сэм осторожно осмотрел его.
— Сезонник?
И Соледад Урданета в Боготе изменилась до неузнаваемости. Отрочество пролетело, едва задев ее крылом. Ее сердце состарилось вмиг, на всю жизнь искалеченное несбывшейся любовью. Она так и не узнала, как близко был ее пианист и на какие уловки пошел отец, чтобы выдворить его из страны. Дни бежали один за другим, как страницы книги, которую листают, не вчитываясь. Родители воспринимали ее замкнутость как долгожданное взросление: наконец-то в семье Урданета Мальярино воцарился мир. На самом же деле Соледад просто решила максимально ограничить свое взаимодействие с окружающими. Все, включая Жоана, наказали ее самой страшной пыткой: оставили в живых. Она не сумела его возненавидеть, даже уверившись, что никогда не получит ответа на свои письма.
— Нет.
Когда изображение на снимке окончательно стерлось от поцелуев, она отнесла в проявку один из негативов, принесенных воздушным змеем Жоана на покидающий Канны корабль. Эту фотографию Соледад никогда не целовала, чтобы не портить, только смотрела на нее подолгу. Дорогую реликвию она хранила вместе с ржавым проволочным колечком, платьем, которое было на ней в день первого поцелуя в Каннах, куском коры с вырезанными инициалами в сердечке и собственной косой, отрезанной как дань памяти погибшему счастью. (Родители усмотрели в ее желании постричься всего лишь следование законам моды.) Сокровища ее лежали спрятанные в шкафу, и все постепенно забыли о каннском «инциденте». Все, кроме Соледад.
Сэм остался доволен осмотром. Позволил втянуть себя в разговор, но держался настороже, пока не убедился, что цель — не темный переулок, а третьеразрядный игорный дом, который он помнил как ресторан.
Девушка целиком посвятила себя пению, и «Аве Марию» в ее исполнении стали называть чудом певческого искусства. Она неизменно распугивала ухажеров, которых подбирал ей Бенхамин. Отец даже заподозрил ее в намерении уйти в монастырь, что никак не вязалось с его планами удачно пристроить дочь замуж и спокойно дожидаться момента, когда можно будет передать внуку по наследству свое дело и немалое состояние.
На этот раз игра шла более привычными картами. Играя с трезвыми партнерами, Сэм не мошенничал и в результате проиграл все, что имел, и вдобавок наделал долгов. Как обычно, Сэм играл из расчета в 300 процентов на свой капитал.
И вот его отвели к доку Малларду. Так называл себя низкорослый, лишенный шеи человек с курчавыми волосами и лицом, смазанным коричневым маслом. Док Маллард холодно взглянул на Сэма.
О летних путешествиях даже разговоров больше не заводили. Было принято негласное решение с ними покончить. Во-первых, следовало избегать повторения каннской истории, во-вторых, мировая война отнюдь не способствовала увеселительным поездкам. Теперь семья проводила каникулы в поместьях, рассыпанных по всему департаменту Кундинамарка.
— В чем дело? Мне не нужны расписки.
Сэм вдруг осознал, что сорок лет назад этот человек был молокососом, изучавшим то, что Сэму уже давно было известно. Все на мгновение уменьшилось перед ним, как будто он смотрел на Малларда с огромной высоты. Он бессмертен…
В восемнадцать лет Соледад Урданета благодаря своей загадочной красоте — фарфоровому совершенству черт, оттененному неизменной печалью, — была избрана королевой красоты среди студентов. Бенхамин Урданета позаботился о том, чтобы все светское общество Боготы явилось чествовать его дочь. Пышная церемония коронации проводилась в Театре Колумба, специально арендованном для торжества. Звуки оркестра, длинные платья и драгоценности, приветствия и аплодисменты — местная аристократия почитала себя хранительницей лондонских традиций. Соледад держалась поистине Снежной королевой, не присоединяясь к взрывам смеха, демонстрируя фотографам свою самую прекрасную ледяную улыбку и раздавая автографы млеющим от восхищения поклонникам. Бенхамин любого из них готов был принять в качестве будущего зятя — все эти юноши принадлежали к старейшим знатным родам столицы.
Но уязвим. Он убрал из голоса пьяные интонации, но не возраст. Сказал:
Но Соледад никто не нравился. Зато ее благочестие росло на глазах. Покончив с королевскими обязанностями, она целиком сосредоточилась на церковном пении. Одного Господа желала она славить своим несравненным голосом и вскоре превратилась в самое знаменитое сопрано кафедрального собора.
— Поговорим наедине. — Маллард осмотрел его пристально. Сэм едва не улыбнулся. Когда они остались наедине, он спросил: — Слышали когда-нибудь о Сэме Риде?
Месса стала чем-то вроде изысканного воскресного концерта, и церковь переполняли прихожане — в основном молодые люди, околдованные певицей. У иных от одного ее вида случались приступы слез и обмороки. Зависть и ревность старых дев и замужних дам не знали границ: в лице Соледад они обзавелись непобедимой соперницей. Из-за ее постоянных отказов некоторые мужчины начинали крепко пить. Свет единодушно решил, что за всю свою историю Богота не порождала более капризной красавицы.
— Рид? Рид? А, этот парень колонии. Конечно. Сонный порошок, так?
Урданете не хотелось отпускать дочь за границу, но когда она достигла совершеннолетия — двадцати одного года — он все же сдался. Соледад недолго оставалось до статуса старой девы, и ее отцу отнюдь не улыбалась перспектива сделаться предметом насмешек всего города. Кроме того, война кончилась, Париж вернул себе звание столицы мира, и в рафинированных семьях Боготы снова вошло в моду отправлять своих отпрысков путешествовать по Европе. Родители обсуждали их маршруты и приключения за чаепитиями, игрой в бридж, гольф или поло.
— Не совсем. Но на очень долгий срок. Я Сэм Рид. В первый момент Маллард не реагировал. Он, очевидно, рылся в памяти в поисках подробностей давно забытого скандала времен своего детства. Но поскольку афера с колонией была уникальной в истории башни, он спустя некоторое время вспомнил.
1946 год, проведенный во Франции, стал для Соледад годом тоски и воспоминаний. В каждом встречном ей чудился Жоан. Хотя она и жила у монахинь, избегая таким образом навязчивых поклонников, навсегда похоронить себя заживо в монастыре ей недоставало мужества.
— Рид мертв, — заявил он. — Все знают…
В пении она достигла вершины мастерства, усердно посещая занятия в Сорбонне. Девушка ни с кем не общалась, хотя желающих завязать знакомство находилось множество. Приступы лунатизма иногда повторялись и здесь, но каким-то чудом не привели к неприятностям. Иной раз она просыпалась среди ночи на набережной Сены в безмолвной компании таких же бродяг не от мира сего, которые искали во тьме угасший в их жизни свет. Сердце было ей единственным верным спутником; оно, хотя и продолжало изнывать от любви, уже не болело.
— Я Сэм Рид. Я не мертв. Конечно, я спал под воздействием порошка, но это можно излечить. Я долго находился на поверхности. И теперь вернулся.
— Ну и что?
Отец с матерью писали и звонили каждую неделю, Соледад отвечала вежливо и холодно, пряча истинные чувства за избитыми формальностями. Ее письма были регулярны, но монотонны; они отличались друг от друга лишь датой да замечаниями о погоде, меняющимися вместе с временами года.
— Ничего особенного. Я упомянул об этом, чтобы доказать, что мои расписки имеют цену.
Когда родители попросили ее вернуться, Соледад не удивилась. С невозмутимым спокойствием она согласилась: видно, такова ее судьба. Она вернется туда, откуда приехала, — в свою золотую клетку.
Маллард фыркнул.
Но у Бенхамина Урданеты были на нее совершенно иные планы... впрочем, и она не говорила родителям всей правды. Прежде чем уехать в Боготу, она намеревалась посетить Барселону.
— Вы ничего не доказали. Никто не возвращается с поверхности богатым.
— Я оставил деньги здесь, перед уходом.
— Я помню все. Правительство отыскало ваши тайники. После этого у вас не осталось и пенни. — Маллард говорил раздраженно.
Тем временем в отеле «Риц» Жоан Дольгут сделался любимчиком ценителей фортепианной музыки. Пять долгих лет он проработал официантом, но однажды, когда он играл на рояле, уверенный, что вокруг ни души, его случайно подслушал директор. С тех пор ему поручили заменять пианиста, если тот брал выходной, а потом старого и вовсе уволили, назначив Жоана на его место. Барселона при Франко кишела военными и фалангистами, которые, едва заслышав музыку Жоана, приходили в восторг и оставались в отеле надолго. Юноша взял себе за правило быть только пианистом и не более, исполнителем не от мира сего, без личной жизни и политических суждений. Его рояль создавал атмосферу, не замутненную враждой и политикой — ведь музыка не имеет ни национальности, ни идеологии, это всего лишь звуки, прекрасные, эфемерные звуки. Поток флюидов из души в душу, от исполнителя к слушателю — в то время как вся страна погружается в пучину регламентированного страха. В салоне отеля «Риц», чтобы провернуть кое-какие сделки, встречались спекулянты, принося с собой отголоски своей торгашеской среды: строжайшую секретность и двойную мораль. Послевоенный период сформировал новую Барселону, к которой Жоан никак не мог привыкнуть. Конечно, мягкий уклон Виа Лайетана все так же манил прогуляться в приглушенном свете фонарей, многострадальные улицы еще хранили отзвук иных шагов, без солдатских сапог, церковные колокола, как и прежде, отмечали течение времени, но эпоха сменилась.
Сэм заставил себя говорить хрипло.
Одинокий молодой сирота не мог не привлекать внимания. Он не ставил перед собой подобной цели, и тем не менее его сонаты околдовали не только постояльцев отеля, но и симпатичную, простую девушку, натиравшую полы. Трини приехала из Уэльвы на поезде «Севильяно» вместе с другими андалузскими эмигрантами. Увидев из окна Французский вокзал, она поняла, что хочет умереть в этом городе, — ведь здесь так красиво, и даже нищета какая-то другая, не как у них в деревне. Она надеялась тут выйти замуж, родить детей и даже, может быть, научиться писать.
— Вы считаете, что семь тысяч кредитов — ничто? — воскликнул он в старческом гневе.
Натирая до блеска мраморный пол салона и слушая пианиста, Трини влюбилась в хрупкого печального юношу, но, будучи девушкой застенчивой, долго не решалась с ним познакомиться.
Маллард улыбнулся легкости, с какой он поймал старого дурака.
— Откуда я знаю, что вы Сэм Рид? Можете доказать?
Жоан, чье сердце с известных пор было глухо к романтическим порывам, по наивности не понял намеков Трини и постепенно начал относиться к ней дружески, не подозревая, что она уже спит и видит, как назвать его своим женихом. Как и он, она испытала на себе губительное дыхание войны. Ее отца казнили за приверженность республиканским идеям, а мать спустя год скончалась от воспаления легких.
— Отпечатки пальцев…
Молодые люди ходили гулять по воскресеньям и редкие свободные от работы часы тоже проводили вместе. Впрочем, случалось это нечасто, поскольку работа в роскошном отеле выжимала из них все время и силы в обмен на горстку песет, которых едва хватало на пропитание.
— Слишком легко подделать. Впрочем, сетчатка глаза, — Маллард колебался. По-видимому, он не мог принять решение. Но немного спустя он повернулся и заговорил в микрофон. Раскрылась дверь, и вошел человек с громоздким фотоаппаратом. По его требованию Сэм посмотрел в объектив и чуть не ослеп от вспышки. Потом они долго ждали в молчании.
Так или иначе, Жоан воспринимал Трини исключительно как приятеля, по случайности принадлежащего к противоположному полу. Никаких более чувств он не испытывал — сердцем его безраздельно владела маленькая воздушная фея. Прошло уже семь лет с той поездки в Колумбию, но рана нисколько не затянулась, кровоточила день за днем. Однако Трини с провинциальной непосредственностью упорно шла к своей цели.
Настольный передатчик зажужжал перед Маллардом. Тонкий голос произнес:
— О\'кей, доктор. Снимок сверен с материалами картотеки. Это ваш человек.
Соледад Урданета сошла с поезда в Барселоне. Ей было страшно, и она не представляла толком, куда теперь идти.
Маллард щелкнул переключателем и сказал:
Французский вокзал встретил ее потрепанными конными экипажами и соленой влажностью воздуха, свидетельствующей о близости моря. Она понимала, что искать Жоана в огромном городе — чистой воды безумие: ведь ей даже неизвестно, здесь ли он вообще, ее путешествие было продиктовано внезапным импульсом. Но если по воле случая они встретились однажды, почему бы судьбе не сотворить чудо и во второй раз?
— Ладно, парни, заходите. — Двери открылись, и вошли четверо. Маллард бросил им через плечо: — Это Сэм Рид, парни. Он хочет отдать нам семь тысяч кредитов. Поговорите с ним об этом.
В Каннах они познакомились потому, что отец хотел уберечь Жоана от ужасов гражданской войны в Испании. Все войны закончились. Логично предположить, что Жоан вернулся в родной город, спеша воссоединиться с отцом.
Четверо придвинулись к Сэму Риду.
Стоя на этой земле, вспоминать своего пианиста было еще больнее. Соледад охватила тревога. Она осмотрелась, но взгляд натыкался лишь на изношенные пальто и шляпы. Под одной из них вполне могло скрываться дорогое лицо...
Методы допроса не изменились. Здесь, на Скид Роу, они основывались главным образом на физической боли и обычно действовали. Подействовали они и на Сэма Рида. Он выдерживал столько, сколько может старик, а потом заговорил. Был момент, когда он испугался, что борода выдаст его. Но художник знал свое дело. Суррогатная ткань держалась прочно, пока Сэм не глотнул из бутылки, которую держал в кармане.
В этот самый момент буквально в двух шагах от вокзала Жоан и Трини совершали привычную воскресную прогулку по парку Цитадели. Девушка считала дни в ожидании, когда же Жоан наконец с ней объяснится, а потому потратила все утро, чтобы в меру своих скромных возможностей принарядиться получше. Сегодня она вызовет его на серьезный разговор.
Дыша коротко и тяжело, он отвечал на вопросы дока Малларда.
— Ты никогда не рассказываешь о своем прошлом, — начала она. — Неужели с тобой судьба обошлась еще хуже, чем со мной? Отчего ты такой нелюдимый?
— У меня… есть тайник. Открывается кориумным ключом…
— Я тебе уже говорил, что не хочу затрагивать эту тему, — ответил Жоан, пряча глаза.
— Сколько кориума?
— Если боль держать в себе, она никогда не пройдет.
— Фунт… и три четверти…
— А я, может, не хочу, чтобы она прошла.
— Почему вы до сих пор не взяли эти семь тысяч?
— Нельзя же всю жизнь вот так молчать целыми днями.
— Я только… только что с поверхности. Все остальные тайники… нашли… но не этот. И я не могу открыть его без кориумного ключа. Где мне… взять столько кориума? Я разбит. Семь тысяч кредитов… а я не могу купить ключ, чтобы открыть замок!
— Молчание, знаешь ли, тоже ценно. Для меня по крайней мере...
Маллард почесал за ухом.
— Для тебя важно лелеять свои страдания, — перебила Трини.
— Порядочно кориума, — заметил он. — Впрочем, это самый безопасный замок в мире.
Жоан помрачнел. Ему не хотелось это обсуждать.
Сэм кивнул со стариковской гордостью.
— Позволь помочь тебе!
— Его не открыть без точного количества радиоактивности… сфокусированной на замке. Я был хитер в старые дни. Вы должны знать точное количество…
— Это никому не под силу. Того, что мне нужно, у тебя нет.
— Фунт и три четверти, — прервал его Маллард. Он сказал одному из своих людей: — Выясните, сколько это стоит.
— Откуда такая уверенность? Да, пусть я неграмотная, пусть я невежда, пусть! Но одно я тебе скажу точно: любовь тебе нужна, вот и все. Любовь — единственное, что может тебя спасти, а я... — Девушка осеклась, застыдившись. — Знаю, не должна тебе говорить того, что сейчас скажу, но если не я, то кто это сделает, а? Я люблю тебя, Жоан. Неважно, что это не взаимно, со временем и ты меня полюбишь. Я научу тебя.
Сэм откинулся, скрывая улыбку в бороде. Это была холодная улыбка. Ему не нравился Маллард и его методы. Старый знакомый гнев, с которым он прожил сорок лет, возвращался к нему — знакомое нетерпение, желание уничтожить все, что стоит на его пути. Теперь Маллард… Сэм сжал пальцы в кулак, думая о том, как приятно было бы сжать ими обмазанную маслом шею.
Жоан впервые посмотрел на нее внимательно и только сейчас заметил ее своеобразную андалузскую красоту: крепкое женское тело, самой природой созданное для работы в поле. Пышные бедра обещали здоровых детей и жаркую постель. Именно на таких ему следовало бы заглядываться с самого начала. На тех, кто ему ровня. На женщин из лука, хлеба и оливок, пахнущих плодами земли, а не французскими духами и ароматическими маслами для ванной. Это его удел.
И вдруг впервые ему пришла в голову новая мысль. Разве убийство удовлетворительное мщение для бессмертного? Теперь перед ним открывались и другие возможности. Он мог подождать и наблюдать, как медленно будет умирать его враг. Он мог позволить ему состариться.
— Ничего не обещаю. — Жоан робко взял ее за руку.
Он поиграл этой мыслью. Время… как много его впереди и как мало! Но он должен сделать все, чтобы иметь возможность использовать свое бессмертие.
— Это означает «да»?
Первый шаг — это тайник, куда он пойдет вместе с бандой.
— Да.
Один неловкий шаг восьмидесятилетнего старика.
Они не целовались — франкистский режим запрещал нежности в публичных местах, и от молодежи на улицах веяло загнанной в клетку страстью, — но рук не разнимали до конца прогулки. Жоан чувствовал себя странно, сжимая женские пальцы, не принадлежащие Соледад. В глубине души зародилось подозрение, что он не настолько омертвел, как ему казалось. Его так давно никто не любил!
В подвале Сэм неохотно показал доку, куда поместить кориумный ключ. Кориум — активированный уран 233 — явно не был игрушкой. Он находился в специально изолированном ящике, слишком большом, чтобы поместиться в кармане. Вместе с ним док принес и сложенный щит — приспособление для защиты от излучения. Он поставил ящик в указанное Сэмом место.
Они бродили по проспекту Маркес д\'Архентера, ничем не выделяясь среди прочих пар, и прошли совсем рядом с Соледад, которая, не найдя приличного такси, как раз садилась в повозку. Извозчик обомлел от восторга. Он в жизни не видел ангела прекрасней: женщину окружал ореол заграничной элегантности и богатства.
В подвале, кроме Сэма, находилось четверо: док Маллард и трое его подчиненных. Все они были вооружены. Сэм — нет. Снаружи, в переулке, находился еще один человек. Единственное приготовление, которое успел сделать Сэм, заключалось в том, что он налил «открепляющую» жидкость в бороду. Теперь этот придаток легко снимался.
Было так тихо, что хорошо слышались звуки дыхания. Сэм начал глубоко дышать, накапливая запасы кислорода: скоро они ему понадобятся. Он следил, как Маллард тщательно прилаживает щит и ящики с кориумом. Ящик очень походил на фотоаппарат и, как фотоаппарат, имел спусковой механизм и защитное устройство типа диафрагмы.
— В отель «Риц», пожалуйста, — попросила она.
— Здесь? — спросил Маллард, тыча пальцем в пластиковую стену.
Сэм кивнул.
Через несколько секунд после того как экипаж тронулся, благоухание роз, источаемое ее волосами, достигло ноздрей Жоана, напомнив о давнем вечере в Каннах, который он только что решил похоронить в своей памяти навеки. Ради самого себя и... своей невесты. Отныне, если он хочет взять от жизни хоть что-то, ему придется жестоко подавлять воспоминания.
Маллард нажал кнопку и отступил за щит. Щелк!
И все.
Вечером, вдоволь нагулявшись, они отметили помолвку в кино, продержавшись за руки весь сеанс.
Сэм торопливо сказал:
— Тайник чуть выше, чем я говорил. — Он, спотыкаясь, двинулся вперед. Но один из сопровождающих схватил его за плечо.
Тем временем в Боготе Бенхамин Урданета, воспользовавшись отсутствием Соледад, вел переговоры о ее замужестве. Он не мог позволить, чтобы единственная дочь оставила его без наследника — и хорошо бы у нее родился мальчик! В узких кругах начинали поговаривать, что Соледад Урданета страдает неким психическим расстройством, из-за чего родители и предпочли отослать ее за границу. Ходили даже слухи, что ее содержат в парижской клинике.
— Только покажите нам, — сказал он. — Может, вместе с деньгами лежит пистолет.
Сэм показал. Маллард ощупал кирпич пальцами. Удовлетворенно хмыкнул.
Но стоит ей обручиться с серьезным, уважаемым человеком, злые языки немедленно умолкнут.
— Я думаю… — начал он и потянул на себя кирпич.
Избранник не какой-нибудь расфранченный пустомеля, говорил Бенхамин жене, но человек достойный во всех отношениях. Конечно, не первой молодости, ровно на двадцать четыре года старше их дочери, но это не повод отказываться от столь удачной партии. Самый завидный холостяк в клубе.
Сэм сделал глубокий вздох и держал глаза открытыми, пока не увидел, как облако дыма начало выходить из тайника. В то же время он не терял из виду ящика с кориумом. Затем начал двигаться. Двигался он быстро, слыша звуки удивленных голосов, а затем звук выстрела. Луч не тронул его. Он ощутил в руке острые углы ящика с кориумом и, наклонившись, свободной рукой подобрал другой кирпич у стены. Кориум исчез в углублении стены, и кирпич плотно закрыл вход в тайник.
По происхождению он каталонец. Его семья бежала от войны, вложив все свои деньги в текстильную промышленность. В Боготе он владеет сетью магазинов, где зажиточные горожане покупают сукно, атлас и шелка, привезенные из Англии. У них с Бенхамином завязались приятельские отношения в клубе, где оба играли в гольф. Нрава он сдержанного, даже педантичного, зато, как истинный сын Каталонии, отличается бережливостью и трудолюбием.
— Не стреляйте, — кричал Маллард. — К двери! Поллард! Не входите сюда! Задержите Рида…
Претендентов на руку Соледад было множество, но она так долго их отпугивала, что весь цвет аристократической молодежи уже успел пережениться.
Сэм был уже у двери. Открыв глаза, он ничего не увидел в густом облаке дыма, переливавшемся через порог, но услышал чей-то вопросительный возглас. Поллард! Он согнулся, нащупывая кусок металла, который приметил здесь. Его не было. Нет, он коснулся его, пальцы его любовно сжали жесткий холодный металл. Сквозь дым он увидел Полларда.
Тот наставил на него пистолет. Сэм спросил:
Жауме Вильямари был человеком рассудительным. Как и многие другие, он уже несколько лет был влюблен в Соледад Урданету, но никогда к ней даже не приближался, полагая, что не заслуживает столь юного цветка. Однако теперь, когда потенциальный тесть в буквальном смысле преподносил ее на блюдечке, он не собирался упускать свой шанс.
— Где Рид? Он…
Бенхамин уже предупредил его, что добиться расположения дочери будет непросто, но хладнокровного, терпеливого Вильямари трудности не пугали. Он привык преодолевать их поэтапно, шаг за шагом.
Этого было довольно. Пальцы Полларда на мгновение отпустили курок, он пытался рассмотреть, что за фигура появилась перед ним в дыму. Оружие Сэма было наготове. Он ударил им Полларда в лицо. Услышал приглушенный вскрик. Поллард начал падать. Прежде чем он упал, Сэм перепрыгнул через его тело и побежал. Пробежав 14 футов, он завернул за угол. Немедленно сбросил плащ и бороду. Они отправились в карман, не образовав заметных утолщений. Он сорвал шляпу, искусно изменил ее форму и снова надел ее. Упал на тротуар, повернулся в противоположную сторону и быстрым движением сменил пряжки на башмаках, так что открылись яркие банты. Надобности в красной краске не было: у него и так руки были в крови, не его собственной. Он обмазал кровью лицо.
Вдвоем они спокойно все спланировали. Знакомство состоится в клубе, якобы совершенно случайно, а уж дальше, как рассчитывал Урданета, каталонские достоинства будущего зятя сделают свое дело.
Потом посмотрел назад и тут же услышал топот.
Жауме умел ждать. Это качество, в числе прочих, существенно облегчило ему путь в высший свет. Он ведь не принадлежал к влиятельным семьям Боготы, и тем не менее добился почетного места в кругу богатых и знаменитых.
Док Маллард и один из его бандитов выбежали из-за угла. Они остановились, оглядываясь, и, увидев Сэма, бросились к нему. Еще один выбежал в переулок и направился к Малларду, размахивая пистолетом.
На полях для гольфа в клубе «Кантри», как и на ипподроме, он проводил свободное время бок о бок со сливками столичного общества, и уже скоро ни одно торжественное мероприятие не мыслилось без его участия. Не было праздника, на который не пригласили бы Жауме Вильямари: от свадеб и крещений до вручений дипломов и светских дебютов. Не одна семья мечтала с ним породниться.
Сэм ощупал подбородок, помигал и сделал неуверенный жест. Он сказал:
Бенхамин сообщил ему, что дочь на несколько дней задерживается в Европе вследствие каких-то сложностей, возникших в последний момент, — подробностей он и сам не знает. За это время они как раз успеют организовать праздник в честь ее возвращения: ужин и танцы в помещении клуба в сопровождении лучшего городского оркестра.
— Ч… что… — голос у него больше не был старческим.
В переулок выбежал четвертый бандит.
— Поллард мертв, — крикнул он.
Сложности не заставили себя ждать. Свой первый воскресный вечер в Барселоне Соледад провела в невеселых размышлениях. Единственное, чем она могла заняться до возвращения в Америку, — ходить по улицам в поисках своего пианиста. Разложив перед собой карту и вспоминая рассказы Жоана, она отметила как первоочередную цель порт и его окрестности. Он много говорил о волнорезе в Барселонете — название легко запоминалось благодаря сходству с именем города. Обойти несколько кварталов не так уж трудно, особенно если всесильный случай будет к ней благосклонен. Она начнет завтра с утра пораньше и, если потребуется, разместит объявление в газете.
— Заткнись! — сказал Маллард, скривив рот. Он посмотрел на Сэма. Куда он пошел? Старик…
— Туда, — показал Сэм. — Он… налетел на меня из-за угла. Я… у меня кровь идет из носа. — Он посмотрел на свои окровавленные пальцы. Да. Вон туда…
На следующий день Соледад поднялась ни свет ни заря, вызвала такси и отправилась к почтовому отделению в порту. Для начала следовало прогуляться и ознакомиться с районом. Несмотря на разрушения военного времени, Барселона завораживала ее. Здесь было море, по которому она так тосковала в вечных туманах Боготы. Будь у нее право выбора, она поселилась бы здесь навсегда. Но увы. Она обязана вернуться домой.
Маллард не стал ждать. Окликнув своих людей, он вместе с ними бросился в указанном Сэмом направлении. Сэм осмотрелся. На Пути народу не было, но один прохожий направлялся к Сэму.
Время от времени уточняя направление у прохожих, она добралась до места, откуда Жоан чуть не бросился в море шесть лет назад. Он говорил, что приходил сюда каждый день, никогда не пропускал свидание с морем. Но ведь тогда он был совсем ребенок... Сохранилась ли эта привычка до сих пор? Не проверишь — не узнаешь.
Сэм встал и знаком попросил доброго самаритянина продолжить свой путь.
— Все в порядке. Я не ранен. — Вытерев кровь с лица, он пошел.
Она расположилась на самом краю волнореза и весь день просидела, наблюдая за портовыми буднями. Корабли приходили и уходили, в небе надрывались чайки, рыбацкие лодки разгружали свой улов. Парочки любовались морской далью, дети бросали в воду, покрытую масляными пятнами, бумажные кораблики, которые терпели крушение, едва начав плавание. От запаха дегтя, гнилых канатов и тухлой рыбы перехватывало дыхание. Только ей могла прийти в голову безумная затея искать здесь Жоана.
Завернул в тот переулок, откуда появился. Особой необходимости торопиться не было. Маллард гонится за стариком, уверенный, что тот никуда не денется. Сэм решил, что позже он вернется в подвал, но не немедленно.
Когда над головой сгустились сумерки, Соледад оставила свою вахту. Завтра она попытается снова. От волнения она забыла о еде, и у нее подвело желудок от голода.
Дым все еще валил из двери. Сэм споткнулся о тело Полларда и благодаря этому определил, где вход. Внутри, в подвале, он сориентировался в темноте и затем отыскал незакрепленный кирпич. Достав ящик с кориумом, он положил кирпич на место. Тридцать секунд спустя самый быстрый Путь уносил его от дока Малларда и его компании.
Был понедельник. Три дня до отъезда.
Что дальше?
Вернувшись в отель, она заказала в номер легкий ужин, потом заснула как убитая. А тем временем в большом зале «Рица» пары кружились под модные романтические мелодии, которые Жоан исполнял в своей неподражаемой манере.
Кориум можно продать. Но только не при условии, если будут задавать вопросы. Придется реализовать добычу нелегальными путями. В Сэме больше нельзя было узнать старика, одурачившего Малларда. Тем не менее опасно заниматься этой сделкой — пока он не укрепит свои позиции. Маллард будет теперь следить за подпольной торговлей кориумом.
С принятым накануне решением в нем что-то изменилось. Ему предстояло привыкнуть к мысли, что у него теперь есть невеста — не та, о которой он мечтал, но та, которую послала в утешение судьба. Он постепенно приходил к выводу, что надо все силы употребить на служение этой новой судьбе.
Какие каналы сбыта могли остаться неизменными через сорок лет?
Да, вопреки себе самому он жаждал привязанности. Можно ли любить, не будучи влюбленным? Не впадая в любовное безумие? Что же она такое — настоящая любовь?
Быть может, в один прекрасный день они с Трини будут танцевать, глядя друг другу в глаза, как танцуют эти пары, и рояль зарыдает под пальцами другого пианиста... быть может.
Те же, но руководимые другими людьми. Неутешительно. В подобных сделках нужно хорошо знать тех, с кем имеешь дело. Лучше всего иметь дело с теми, кто на вершине и был на ней сорок лет назад. Только, конечно, не Харкеры. Сэм улыбнулся и облизал губы, осознав снова, как сухо у него в горле.
Кто же?
Он три часа разъезжал по Путям, приходя в ярость от этой простой проблемы. Он надул дока Малларда на несколько тысяч кредитов. У него в руках кориум. Но он утратил все свои контакты.