– Кто эта сука, что вынесла всему этому дерьму приговор? – спросил он. Кавендиш назвал имя.

– Отдайте им обратно, – распорядился Хэтри. – Передайте, что я хочу больше знать о студентах. Свяжите их с бедными и угнетенными, коммунистов лучше не трогать. И дайте нам больше материала о молчаливой оппозиции, которая смотрит на Британию как на демократическую модель для Панамы двадцать первого века. Мне нужен кризис. «Террор идет по улицам Панамы», что-нибудь вроде этого дерьма. На первые полосы, в воскресенье. Подключите Лаксмора. Скажите ему, что пора вытаскивать этих гребаных студентов из кроватей.

Лаксмору никогда не доставалась столь опасная миссия. Он был возбужден и одновременно – испуган. Впрочем, заграница всегда пугала его. Он был совсем одинок, трагически одинок. В кармане лежал всегда производящий неотразимое впечатление паспорт на имя подданного ее величества королевы Меллорса, обеспечивающий его обладателю безопасный перелет через границы. Рядом, на сиденье салона первого класса, лежали две объемистые сумки из черной кожи, опечатанные сургучом с королевским гербом и обвязанные широкими лентами. Инструкции, полученные им, не позволяли ни спать, ни пить во время перелета. Сумки должны были постоянно оставаться в пределах досягаемости и в поле зрения. Ни одна грязная рука не смела осквернить своим прикосновением почту посланника ее величества. Ему было велено не общаться ни с кем, но по чисто оперативным нуждам пришлось исключить из этого более чем обширного списка полную стюардессу британских авиалиний. Примерно на полпути над Атлантикой он вдруг почувствовал необходимость облегчиться. Дважды пытался подавить эти позывы, но ничего не получилось. Наконец, поняв, что не в силах более терпеть, он попросил стюардессу подежурить возле туалета, и, пошатываясь под тяжестью сумок, двинулся крабьей походкой по проходу, немилосердно задевая углами своего багажа дремлющих арабов и наталкиваясь на тележки с напитками.

– А ваши секреты, как я посмотрю, весят немало, – шутливо заметила стюардесса, когда наконец он благополучно добрался до желанной кабинки.

Лаксмор обрадовался, услышав родной шотландский акцент.

– Откуда вы родом, моя дорогая?

– Из Абердина.

– Боже ты мой! Серебряный город!

– А вы?

Лаксмор уже приготовился разразиться возвышенной речью, описывающей все прелести родной провинции, но тут спохватился, что фальшивый паспорт выписан на имя Меллорса из Клэфема. Растерянность его только усугубилась, когда стюардесса любезно придержала для него дверь кабинки, пока он пристраивал рядом сумки. Вернувшись на место, он оглядел ряды кресел в поисках потенциального угонщика и увидел, что ни одному из пассажиров доверять нельзя.

Самолет начал снижаться. «Господи, помоги!» – подумал Лаксмор и вспомнил свой ночной кошмар – самолет падает в море и тонет вместе с драгоценной почтой. К месту катастрофы тут же бросаются спасательные суда из Америки, Кубы, России и Англии! Кем был этот таинственный Меллорс? Почему его сумки пошли прямиком на дно? Почему на поверхности океана не видно плавающих бумаг? Почему никто не запрашивал о нем? Ни вдова, ни дети, ни родственники? Сумки поднимают. Не будет ли правительство ее величества столь любезно объяснить всему миру их столь необычное содержимое?

– Наверняка ваша конечная цель – Майами, верно? – осведомилась стюардесса, когда он поднялся и двинулся к выходу. – Могу побиться об заклад, вы будете просто счастливы принять хорошую горячую ванну, как только избавитесь от этого своего багажа.

Лаксмор понизил голос, на тот случай, чтоб не подслушали арабы. Она была славной шотландской девушкой и заслуживала только правды.

– Панама, – пробормотал он.

Но она уже отошла и не слышала его. Была занята другим, напоминала пассажирам, чтоб те не забыли застегнуть ремни и привести спинки кресел в вертикальное положение.

Глава 19

Гонорары зависят исключительно от чина, – объяснил Молтби, выбирая средней длины клюшку с железной головкой. Флажок развевался футах в восьмидесяти от него. – Солдаты не получают практически ничего. Чиновники – тем больше, чем выше рангом. Говорят, что у генерала вообще нечем платить. – Он выдавил вялую улыбку. – Я нашел выход, – с гордостью заключил он. – Я сержант.

И он ударил по мячу. Тот пролетел шестьдесят ярдов, упал в траву и исчез из виду. Молтби побежал туда. Стормонт последовал за ним. Следом плелся пожилой индеец в соломенной шляпе с набором древних клюшек в плетеной сумке.

Ухоженные лужайки Амадора были просто мечтой любого скверного игрока в гольф, именно таким игроком и являлся Молтби. Они протянулись зелеными полосками между военной базой США, построенной еще в двадцатые, и побережьем у входа в канал. Здесь имелась сторожевая будка. Здесь имелась прямая как стрела и пустая дорога, которую охраняли скучающий американский солдат и столь же скучающий панамский полицейский. Никто не имел права ступать на эту землю, кроме военных и их жен. На горизонте виднелся Эль Чорилло, за ним высились сатанинские башни Пунта Пайтилла, затянутые в этот день серой дымкой облаков. У океанского побережья примостились острова, там же находилась дамба. А чуть дальше выстроились в ряд неподвижные корабли, ожидающие своей очереди войти под мост Америкас.

Но для скверного игрока в гольф самой соблазнительной особенностью этого места являлись прямые поросшие травой окопы глубиной в тридцать футов от уровня моря. Некогда они были частью канала, теперь же служили надежным прибежищем для неточно пробитого мяча. Скверный игрок мог промахнуться, мог не рассчитать силы удара. Окопы, пока он оставался под их попечением, прощали ему все.

– Как Пэдди? Все в порядке? – осведомился Молтби, тайком от партнера поправляя мяч носком потрескавшейся туфли для гольфа. – Кашель получше?

– Не совсем, – ответил Стормонт.

– О, господи! Ну и что они говорят?

– Да ничего определенного.

Молтби ударил снова. Мяч пролетел над зеленой травой и снова исчез из виду. Молтби побежал к нему. Начался дождь. Принимался он каждые десять минут, но Молтби, казалось, не замечал его вовсе. Мяч угодил прямехонько в центр островка из мокрого песка. Старик индеец протянул Молтби соответствующую клюшку.

– Вам надо увезти ее куда-нибудь, – посоветовал посол Стормонту. – В Швейцарию, или куда там возят таких больных. Здесь, в Панаме, совершенно антисанитарные условия. Никогда не знаешь, где подцепишь микроба. Черт!…

Точно некое примитивное насекомое, мяч упорхнул в густые зеленые заросли. Через пелену дождя Стормонт наблюдал за тем, как посол описывает большие круги в его поисках. И вот он напрягся, застыл, потом совершил бросок. Восторженный возглас – мяч нашелся! «Да он окончательно тронулся умом, – подумал Стормонт. – Рехнулся». Сегодня Молтби позвонил ему в час ночи, как раз когда Пэдди уже засыпала. «Всего пара слов, Найджел, если вы, конечно, не возражаете. Просто подумал, мы могли бы встретиться завтра, с утра, немного размять ноги…» – «Как скажете, посол».

– А так, во всех остальных отношениях в посольстве вроде бы сейчас все в порядке, – резюмировал Молтби, длинными скачками направляясь к следующему окопу. – Всего-то и надо, что остановить кашель у Пэдди и мою бедную старую Фиби. – Фиби, его жену, никак нельзя было назвать ни старой, ни бедной.

Молтби был небрит. Крысиного цвета пуловер промок насквозь и походил на кольчугу. «Неужели этот урод не может позволить себе завести приличный дождевик?» – так подумал Стормонт и поморщился – дождь прохладными струйками бежал за воротник.

– Фиби никогда не была счастлива, – говорил между тем Молтби. – Я вообще не понимаю, зачем она вернулась. Я ее ненавижу. Она меня тоже. А дети ненавидят нас обоих. В этом нет абсолютно никакого смысла. Да мы, слава тебе господи, не трахались вот уже несколько лет!

Стормонт был потрясен, но хранил молчание. Ни разу за те полтора года, что они были знакомы, Молтби не говорил ему ничего подобного. И он недоумевал, с чего это вдруг послу понадобилось раскрывать перед ним душу. Нет, это просто уму непостижимо!

– Да, вы тоже прошли через развод, – не унимался Молтби. – И тоже был скандал, и об этом, насколько я помню, немало судачили. Но вы сумели преодолеть все это. И ваши дети с вами разговаривают. И министерство не выбросило вас на улицу.

– Ну, это не совсем так.

– Знаете, я бы хотел, чтоб вы перемолвились словечком с Фиби. Ей будет только на пользу. Скажите, что сами прошли через все это, и что черт не так уж и страшен, как его малюют. Она совершенно не умеет говорить с людьми по душам, в этом отчасти и кроется проблема. Предпочитает командовать ими.

– Может, все-таки лучше, если с ней поговорит Пэдди?

Молтби укладывал мяч для первого удара. Делал он это, как заметил Стормонт, даже не сгибая колен. Просто сложился всем телом пополам, затем распрямился.

– Нет, думаю, все же лучше, если это сделаете вы, – сказал он, угрожающе примериваясь клюшкой к мячу. – Она, видите ли, беспокоится обо мне, вот в чем штука. Знает, что сама прекрасно без меня обойдется. Но считает, что я буду названивать ей каждые пять минут и спрашивать, как сварить яйцо или что-нибудь в этом роде. Да я в жизни этого не сделаю! Заведу какую-нибудь шикарную девчонку. И сам хоть весь день буду варить для нее яйца! – Он ударил, мяч взметнулся вверх, перелетел через спасительный окоп, какое-то время катился по прямой к лунке, затем вдруг, словно передумав, вильнул в сторону и скрылся в пелене дождя.

– Вот пердун вонючий! – воскликнул посол, обнаруживая столь глубинные познания в языке, что Стормонт удивился. Он и не подозревал, что Молтби известны такие словечки.

Продолжение игры казалось просто абсурдным. Бросив мяч на произвол судьбы, они направились к эстраде для полкового оркестра, находившейся невдалеке от коттеджей, где жили семейные офицеры. Но старому индейцу почему-то не понравилось это место. Он предпочел укрыться под сенью пальмовых деревьев, стоял там, и потоки воды сбегали по полям его шляпы.

– А во всех остальных отношениях, – говорил Молтби, – у нас все дружно и хорошо. Никакой там грызни, все живы и здоровы, со всех направлений потоком поступают ценнейшие разведывательные данные. Чего еще хотят наши хозяева? Просто ума не приложу!

– А чего именно они хотят?

Но Молтби не спешил с ответом. А затем предпочел отделаться маловразумительными и странными намеками.

– Долго беседовал вчера вечером с разными людьми по секретному телефону Оснарда, – объявил он тоном человека, погрузившегося в самые сладкие воспоминания. – Вы догадываетесь, о чем шла речь?

– Да нет, я бы не сказал, – ответил Стормонт.

– Самые горячие и тревожные новости, сравнимые для нас разве что с бурской войной. Нет, скорее вообще ни с чем не сравнимые. Я под глубочайшим впечатлением. И все до одного такие славные люди! Нет, не то чтобы я с ними встречался. Но, судя по голосам, очень симпатичные. Один почти все время разговора только и знал, что извинялся. Некий господин по фамилии Лаксмор уже на пути к нам. Шотландец. Мы должны называть его Меллорс. Вообще-то мне не следовало бы говорить вам об этом, так что, естественно, говорю. И этот Лаксмор-Меллорс привезет нам совершенно потрясающие новости.

Дождь прекратился, но Молтби, похоже, этого не замечал. Индеец по-прежнему стоял под пальмами, свернул себе толстую сигару из листьев марихуаны и курил.

– Наверное, надо расплатиться с этим парнем, – заметил Стормонт. – Если вы, конечно, не будете больше играть.

Вместе они наскребли несколько отсыревших долларовых бумажек, отдали индейцу и отправили его к зданию клуба вместе с клюшками Молтби. А сами уселись на сухую скамью перед эстрадой и наблюдали, как мчат к Эдему разбухшие потоки воды и как сверкает на каждом листке и цветке солнце.

– Так было решено… и мой голос тут совершенно ничего не значил, Найджел. Было решено, что правительство ее величества королевы должно оказать тайную поддержку и помощь молчаливой оппозиции Панамы. И, естественно, при малейших подозрениях мы все должны отрицать. Лаксмор, которого следует называть Меллорс, прибывает к нам специально, чтобы разъяснить, как именно надо это делать. Я так понимаю, у него с собой целый том инструкций. Под названием «Как вытеснить местное правительство», что-то в этом роде. И мы все должны погрузиться в этот том и изучать его. Не знаю, известно ли вам или нет, но меня попросили пригласить господ Доминго и Абраксаса ночью в мой сад на заднем дворе. Можете, конечно, взять эту миссию на себя. Нет, не потому, что у меня нет сада, но я до сих пор помню, что творил покойный лорд Галифакс, встречаясь тут с разного сорта людьми. Я вижу, вы удивлены. Желаете что-то спросить?…

– Почему бы этим не заняться Оснарду? – спросил Стормонт.

– Мне как послу был сделан намек, что его участие в этом нежелательно. У парня и без того полно самых ответственных дел. И потом он молод. Он еще только учится. А ребята из оппозиции склонны прислушиваться и доверять более опытному человеку. Некоторые из них такие же люди, как мы. Но другие – простые и грубые парни из рабочего класса, портовые грузчики, рыбаки, фермеры, в этом роде. И будет гораздо лучше, если мы возьмем эту ношу на себя. Нам следует также поддержать неких бунтарей-студентов, а это весьма щекотливое дело. Но придется заняться и студентами. Уверен, вы будете с ними любезны. Похоже, вас что-то беспокоит, да, Найджел? Я вас чем-то расстроил?

– Почему бы им не прислать сюда побольше шпионов?

– О, не думаю, что в этом есть необходимость. Нет, здесь будут появляться только люди типа этого Лаксмора-Меллорса, но никого на постоянной основе. И нет необходимости увеличивать штат посольства, это может вызвать кривотолки. Я это особо подчеркнул.

– Вы? – недоверчиво спросил Стормонт.

– Да, именно я. Двух таких опытных, как вы и я, сотрудников вполне достаточно, так я им сказал. И лишние люди в штате нам совершенно ни к чему. Я был тверд. Они только замусорят тут всю округу, так прямо и сказал. Это неприемлемо. У нас тут работают квалифицированные кадры, сказал я им. Вы должны мной гордиться.

Стормонту показалось, что в глазах посла блеснул незнакомый ему прежде огонек, сравнимый с пробуждением желания.

– А по правде, здесь понадобится просто колоссальный штат! – продолжал Молтби, и в голосе его звучало возбуждение мальчишки, увидевшего игрушечную железную дорогу. – Радио, автомобили, курьеры, не говоря уже о материальной части – автоматах, минах, установках для запуска ракет, огромном количестве взрывчатки, детонаторов и прочего. Ни одна современная оппозиция не может без этого обойтись, так они мне сказали. И еще крайне важно иметь запасные части, говорили они. Вы же прекрасно знаете, студенты народ небрежный. Дай им утром радиоустановку, а к обеду она вся будет разрисована граффити. Уверен, что и здешняя молчаливая оппозиция ничем не лучше. Должен вас успокоить, оружие будет исключительно британского производства. Одна очень надежная и проверенная британская компания уже вызвалась поставлять все необходимое, очень мило с их стороны. Министр Кирби о нем высочайшего мнения. Оно великолепно проявило себя еще в Иране… или Ираке? Возможно, и там, и там. Рад сообщить, что и Галли придерживается того же мнения. А в министерстве приняли мое предложение, чтоб его посвятили во все правила игры с этим БУЧАНОМ и нашли ему достойное место в ней. Оснард, конечно, чертыхается на чем свет стоит.

– Ваше предложение? – тупо повторил Стормонт.

– Ну да, Найджел. Я пришел к выводу, что мы с вами вполне подготовленные люди для участия в подобного рода интриге. Помните, я как-то раз говорил вам, что просто мечтаю принять участие в каком-нибудь британском заговоре? И вот, пожалуйста! Условный сигнал прозвучал. Уверен, что мы прекрасно справимся с этой задачей, приложим все силы… Вы, кажется, недовольны чем-то, Найджел? Наверное, просто еще не осознали всей важности того, что я говорю. Наше посольство собирается совершить потрясающий прорыв. Из стоячего дипломатического болота мы превратимся в важнейший стратегический центр. И всем нам светят повышения, медали, разного рода знаки внимания свыше. И не говорите мне, что сомневаетесь в мудрости и дальновидности наших хозяев! Это было бы весьма огорчительно.

– Да нет, не то чтобы сомневаюсь. Просто здесь недостает целого ряда необходимых стадий, – слабым голосом пробормотал Стормонт, силясь представить себе образ совершенно нового посольства.

– Ерунда. Каких именно?

– Прежде всего логики.

– Вот как? – ледяным голосом произнес Молтби. – И в чем же именно вы обнаружили нехватку логики?

– Ну, возьмем, к примеру, молчаливую оппозицию. Да никто о ней, кроме нас, сроду не слыхивал. Почему она до сих пор ничем себя не проявила, почему ничего не просочилось в прессу?

Молтби уже насмешливо улыбался.

– Но, мой дорогой, о чем говорит ее название? Такова их природа. На то она и молчаливая. Держится в тени. Ждет своего часа. А Абраксас никакой не пьяница. Он настоящий герой, мина замедленного действия, революционер от бога и во благо своей страны. А Доминго никакой не торговец наркотиками с непомерным либидо, он бескорыстный борец за демократию. А что касается студентов, тут нечего и рассуждать. Вы же сами знаете, что это за народ. Легкомысленный. Непостоянный. Сегодня у них на уме одно, завтра другое. Боюсь, вы просто устали, Найджел. Панама действует вам на нервы. Пора отвезти Пэдди в Швейцарию. О, и да, чуть не забыл, – продолжил он с озабоченным видом, точно упустил нечто страшно важное. – Мистер Лаксмор-Меллорс везет золотые слитки, – он понизил голос, точно их мог кто-то подслушать. – Банкам и курьерским службам в подобных ситуациях доверять никак нельзя, особенно в этом темном мире интриг, в который мы с вами теперь входим. Так что, Найджел, он выступает в роли посыльного ее величества королевы и везет их дипломатическим багажом.

– Что?

– Да золотые слитки! Полагаю, что именно ими будут расплачиваться с молчаливой оппозицией, а не долларами, фунтами или там швейцарскими франками. Должен сказать, это имеет смысл. Разве можно представить себе, чтобы молчаливую оппозицию подпитывали, допустим, фунтами стерлингов? Да они обесценятся прежде, чем состоится первый мало-мальски серьезный путч. И еще мне сказали, что эта самая оппозиция обойдется нам недешево, – добавил он тем же многозначительным тоном. – Нет, в наши дни несколько миллионов, конечно, ничто. Но не следует забывать, что придется еще покупать и будущее правительство. Так что на обоих фронтах необходимо очень умелое дирижирование. Впрочем, думаю, мы справимся, верно, Найджел? Лично я принимаю это как вызов судьбы, как испытание, должное показать, кто чего стоит. Да о таком случае, человек, озабоченный карьерой, может только мечтать! Дипломатический Эльдорадо, только без пота, жары и грязи джунглей.

Молтби погрузился в размышления. Стормонт, сидевший рядом поджав губы, никогда прежде не видел своего шефа в таком приподнятом и умиротворенном настроении. Но сам для себя так до сих пор и не решил, как следует ко всему этому относиться. Многое казалось непонятным и совершенно необъяснимым. Солнце ярко сияло в небе. Сидевший в тени эстрады, он чувствовал себя приговоренным к пожизненному заключению, узником, не верившим, что дверь его клетки когда-нибудь распахнется. Его призывали блефовать, но что именно это за блеф? Кого еще он будет обманывать, кроме себя, наблюдая за тем, как процветает посольство благодаря неусыпным манипуляциям Оснарда? «Знаешь, не нравится мне все это, – как-то сказал он Пэдди, когда та осмелилась предположить, что вся эта история с БУЧАНОМ слишком уж грандиозна, чтобы быть правдой. – Особенно если узнаешь этого Энди чуть получше».

Молтби между тем продолжал философствовать.

– Наше посольство пока что не в силах адекватно оценить все это, Найджел. Мы можем иметь только самое общее представление. Мы знаем местные условия. Да, это несомненно. И иногда то, что мы наблюдаем здесь, входит в противоречие с тем, что сообщают наши доброжелатели. Но, слава создателю, он не лишил нас органов чувств. Мы видим, слышим, можем даже принюхаться. Но у нас, увы, нет всех этих файлов, компьютеров, аналитиков, десятков восхитительно молодых дебютантов, которые сновали бы по нашим коридорам. Мы замкнуты, ограничены в пространстве. Не в силах оценить игры, ведущиеся на мировом уровне. Особенно в таком маленьком и незначительном посольстве, как наше. Мы просто грубые мужланы, недоучки. Вы согласны со мной?

– Это вы им тоже сказали?

– Да, представьте, сказал, по волшебному телефону Оснарда. Слова имеют больше веса, если произносятся втайне, вы согласны? Мы осознаем пределы своих возможностей, так я сказал. Работа у нас скучная, рутинная. Лишь время от времени можем заглянуть в большой мир. И БУЧАН стал окном, которое позволяет нам это сделать. И мы благодарны судьбе за это, мы горды. И не следует требовать от такого крошечного посольства, как наше, задачей которого является слежение за настроениями в стране и пропаганда взглядов собственного правительства, объективного суждения по глобальным вопросам.

– Что заставило вас так сказать им? – спросил Стормонт. Хотел произнести это громче, но почувствовал, как перехватило горло.

– Естественно, БУЧАН. Министерство обвинило меня в том, что я не восторгаюсь поступившими от него в последнее время материалами. Кстати, аналогичное обвинение было высказано и в ваш адрес. «Восторгаюсь? – ответил я. – Да по части восторгов за мной не пропадет. Оснард очаровательный парень, ответственный, безупречный во всех отношениях, а его операция БУЧАН открыла нам глаза и дала массу пищи для размышлений. Мы восхищаемся ею. Мы целиком и полностью поддерживаем его. Он оживил наш маленький дружный коллектив. Но пока что мы не в силах отыскать этой операции достойное место в великой схеме мирового порядка. Этим должны заняться аналитики и начальство».

– И они с вами согласились?

– Съели как миленькие. Энди действительно обаятельнейший человек, сказал я им. Умеет обращаться с дамами. Ценное приобретение для нашего посольства. – Молтби умолк на секунду, затем продолжил уже более спокойным тоном: – Ладно, я допускаю, может, он не всегда играет по правилам. Мухлюет, так, по мелочам. Но кто этого не делает? Но мое мнение таково: это не имеет ни малейшего отношения ни к вам, ни ко мне, ни к кому бы то ни было в нашем посольстве. Все до одного, возможно, за исключением молодого Энди, считают эту возню с БУЧАНОМ полным вздором и ерундой!

Стормонт недаром заслужил репутацию человека выдержанного, особенно в критические моменты. Какое-то время он сидел совершенно неподвижно – скамья была жесткая, из тикового дерева, без спинки, а у него уже давно побаливала спина, особенно в сырую погоду. Он сидел и смотрел на застывшую линию кораблей на горизонте, мост Америкас, старый город и его безобразную младшую сестру по ту сторону от залива. Закинул ногу на ногу, потом передумал, снял правую и закинул левую. И размышлял над тем, не настал ли конец его карьере по неким, еще не совсем понятным причинам или же, наоборот, это есть начало новой карьеры, очертания которой еще не вполне ясны.

Молтби же, напротив, пребывал в самом приподнятом состоянии духа. Откинулся на спинку, уперся затылком продолговатой козлиной головы в металлическую стойку эстрады, и тон его был преисполнен благодушия.

– Сейчас ни вы, ни я не знаем, – говорил он, – кто именно заварил всю эту кашу. Сам ли БУЧАН? Или миссис БУЧАН? Или же то дело рук источников – Абраксаса, Доминго, этой женщины по имени Сабина или этого совершенно отвратительного журналистишки, который постоянно здесь сшивается, Тедди, как его там дальше? А может быть, все это придумал наш Энди, господь да благословит его грешную душу? А все остальное – чушь и сплошные выдумки? Он молод. Они вполне могли его обмануть. Но, с другой стороны, он человек весьма неглупый, к тому же отъявленный плут. Да, все дело в нем. Он насквозь прогнил. От него исходит все это дерьмо.

– А мне казалось, он вам нравится.

– О, да, да, он мне сразу страшно понравился. И лично я ничего не имею против него. В наши дни развелось немало обманщиков, но, как правило, это скверные игроки, вроде меня. Напакостят, а потом извиняются. Да я сам практически пару раз опустился до извинений. – Он выдавил стыдливую улыбку в адрес двух больших желтых бабочек, решивших, видимо, присоединиться к их беседе. – Но Энди совсем другой. Он победитель. А обманщики-победители – это самое страшное. Как, кстати, он ладит с Пэдди?

– Пэдди его просто обожает.

– Но, надеюсь, это обожание не переходит границ? Он трахает Фрэн. Мне крайне неприятно об этом говорить, но это факт.

– Ерунда! – пылко воскликнул Стормонт. – Да они едва разговаривают!

– Это потому, что они решили скрывать свои отношения. Они трахаются вот уже несколько месяцев. Бедняжка, похоже, совсем потеряла голову.

– Да с чего это вы взяли?

– Дорогой мой, вы, должно быть, давно уже заметили, я просто не в силах оторвать от нее глаз. Слежу за каждым ее шагом. Иногда даже езжу за ней следом. Думаю, она об этом не подозревает. И видел, как недавно она вышла из своей квартиры и поехала к Оснарду. И не выходила оттуда ни вечером, ни ночью. На следующий день, в семь утра, я под предлогом, что получена срочная телеграмма, начал названивать ей в квартиру. Она не подошла. Не отвечала. Так что все, по-моему, ясно.

– И вы ни слова не сказали Оснарду?

– Но зачем? Фрэн ангел, он дерьмо, я похотливый дурак. Чего мы добьемся подобными разговорами?

Снова хлынул дождь, по деревянному настилу эстрады забарабанили крупные капли. Молтби и Стормонт ждали, когда из-за туч снова выглянет солнышко.

– И что же вы теперь собираетесь делать? – грубо спросил Стормонт, отметая все вопросы, которые собирался задать в первую очередь себе.

– Делать, Найджел? – Перед ним снова был прежний Молтби, которого всегда знал Стормонт: сухой, педантичный и надменный. – О чем это вы?

– БУЧАН. Лаксмор. Молчаливая оппозиция. Студенты. Люди по ту сторону моста, кем бы они там ни были. Оснард. Теперь это факт: БУЧАН просто фикция. И все эти доклады Оснарда, как вы сами выразились, полная чушь.

– Но, мой дорогой, нас же и не просят что-либо делать. Мы лишь слуги, исполнители высочайшей воли.

– Но если Лондон все это съел, а вы считаете материалы полной ерундой и…

Молтби подался вперед, напоминая при этом прилежного и внимательного ученика, сложил пальцы рук вместе. «Продолжайте!»

– Тогда вы должны им сообщить, – отважно заявил Стормонт.

– Зачем?

– Чтоб предотвратить последствия, к которым это может привести.

– Но, Найджел, мы ведь уже вроде бы договорились, оценка, анализ – это не наше дело.

Тут в их владения вторглась маленькая юркая оливковая птичка и принялась клевать крошки.

– Больше мне нечего вам сказать, – встревоженно и торопливо заметил Молтби. – О, черт! – воскликнул он и засунул руки в карманы поглубже. – Позже, – обещал он. – Приходите завтра. Нет, лучше послезавтра, примерно в это же время. На нашу голову должен свалиться еще один шпион.

– В подобных обстоятельствах, Найджел, наша обязанность здесь, в посольстве, обеспечить логическую поддержку, – говорил Молтби сухим деловым тоном. – Вы со мной согласны?

– Думаю, да, – в голосе Стормонта звучало сомнение.

– Помогать там, где помощь будет полезна и необходима. Аплодировать, ободрять, охлаждать чрезмерный пыл. Облегчить ношу тем, кто находится у руля на линии.

– Просто у руля, – рассеянно поправил его Стормонт. – Или на линии огня, если, конечно, вы это имели в виду.

– Спасибо. Почему всякий раз, когда я пытаюсь подобрать соответствующую метафору, в голове происходит путаница? Наверное, в этот момент я представлял себе танк. Оплаченный золотыми слитками.

– Наверное, сэр.

Голос Молтби снова набирал силу, точно у эстрады собралась большая аудитория, но там, кроме них, не было ни души.

– Так что Лондону я предложил самое чистосердечное сотрудничество. И уверен, вы согласитесь со мной в том, что Эндрю Оснарду, несмотря на все его достоинства, никак нельзя доверить столь огромные деньги, наличными или в форме золотых слитков. Просто в силу его недостаточной опытности. И будет только честно, если к нему приставят помощника, обязанного присутствовать при всех расчетах. В качестве посла я добровольно взял на себя эту миссию. Лондон мудро согласился с этими доводами. Пусть Оснард и не слишком доволен, но возражать не осмелится. Особенно когда мы – вы и я, Найджел, – в должное время установим связи с молчаливой оппозицией и студентами. За деньги, поступившие из тайных фондов, всегда очень сложно отчитываться. И совершенно невозможно вернуть, если они вдруг попадут не в те руки. Тем более важно скрупулезно следить за экономией средств, пока они находятся у нас. Я попросил, чтоб канцелярию обеспечили сейфом того же типа, что имеется у Оснарда. Золото и все остальное будет храниться там, и только у вас и у меня будут ключи. Если Оснард вдруг решит, что ему необходима крупная сумма, он должен прийти к нам и обосновать свои требования. Ну, и если их сочтут разумными, мы с вами вместе откроем этот сейф и выдадим ему наличные. И проследим, чтоб деньги попали куда следует. Скажите, вы человек богатый, а, Найджел?

– Нет.

– Я тоже. Наверное, сильно обеднели в результате развода?

– Да.

– Могу себе представить! Что ж, и в моем случае все сложится не лучше. Удовлетворить Фиби будет нелегко. – Он покосился на Стормонта, как бы ища подтверждения последнему своему предположению, но лицо Найджела, обращенное в сторону океана, было непроницаемым.

– Как все же несправедливо устроена жизнь! – продолжал жаловаться Молтби. – Взять, к примеру, нас с вами. Мужчины среднего возраста, вполне здоровые, со здоровыми аппетитами. Да, совершили несколько ошибок, но уже расплатились за них сполна, приняли к сведению эти уроки. И осталось-то нам всего ничего, всего лишь несколько драгоценных лет, а потом наступит зима. Лишь одно обстоятельство все портит, а в остальном перспективы, казалось бы, не самые худшие. Но мы разорены.

Стормонт оторвал взгляд от моря и перевел его выше, на череду круглых белых облаков, скопившихся над далекими островами. Показалось, что он видит там снег. А Пэдди, счастливо излечившаяся от кашля, весело шагает по тропинке к уютному маленькому шале, несет из деревни покупки.

– Они хотят, чтоб я прощупал американцев, – неожиданно для самого себя выпалил Стормонт.

– Кто? – быстро спросил Молтби.

– Лондон, – тем же безжизненным тоном ответил он.

– В каком смысле?

– Хотят знать, насколько те осведомлены. Знают ли о молчаливой оппозиции. О студентах. О тайных встречах и переговорах с японцами. Я должен их прощупать, но ни в коем случае не проговориться. Просто слушать внимательно, как янки болтают о разных пустяках, запуске змеев, смокингах, прочих вещах, о которых болтают люди, когда им нечего делать. Как те, в Лондоне, что просиживают задницы в креслах. Ни госчиновники, ни ЦРУ не видели материалов Оснарда, это очевидно. И я должен узнать их независимые суждения на этот счет.

– Иначе говоря, знают ли они?

– Если угодно, да, – ответил Стормонт. Молтби возмутился:

– О, я просто терпеть не могу этих американцев! Считают, что и все остальные должны стремиться попасть в лапы дьяволу, как это сделали они, и чем скорее, тем лучше. Все быстро, все с наскока. Но так дела не делаются. Посмотрите на нас.

– Допустим, американцы ничего не знают. Или сделают вид, что не знают.

– Допустим, тут и вовсе нечего знать. Последнее кажется мне более вероятным.

– Нет, доля истины в этом, наверное, все же есть, – упрямо покачал головой Стормонт.

– Исходя из того же принципа, что сломанные часы все же показывают верное время два раза в сутки. Да, в таком случае что-то может оказаться и правдой, – презрительно заметил Молтби.

– Допустим, американцы в это поверят. Причем неважно, правда это или нет, – упрямо гнул свое Стормонт. – Ну, купятся на это, если так вам больше нравится. Лондон-то купился.

– Какой именно Лондон? Не наш, это ясно. И нет, разумеется, американцы никогда в это не поверят. Их системы куда совершенней наших. И они очень быстро выяснят, что все это бред, скажут, что будут иметь в виду, и пошлют всех к чертовой матери.

Но Стормонт не унимался:

– Люди не слишком доверяют всем этим системам. Разведка – это как экзамены. Всегда почему-то кажется, что парень, сидящий за соседней партой, знает больше, чем ты.

– Найджел, – строгим начальственным тоном заметил Молтби, – позвольте еще раз напомнить, мы не даем оценок. Жизнь предоставила нам редчайшую возможность находить постоянное удовлетворение в своей работе и верой и правдой служить обществу. Перед нами прекрасное светлое будущее. И сомневаться в этом – тяжелейший грех.

Все еще смотревшего в небо Стормонта уже не утешали cвоим видом белые облака. До сих пор он ясно представлял себе свое будущее. Пэдди сжирал этот проклятый кашель. Они могут позволить себе обратиться лишь к жалкой полуразвалившейся системе британского здравоохранения. Не за горами и преждевременная отставка, предполагающая, что они должны вернуться в Сассекс. Все прежние мечты пошли прахом. Вместе с Англией, которую он некогда так любил.

Глава 20

Они лежали в мастерской для шитья, прямо на полу, на куче ковриков, которые женщины индейского племени куна держали здесь для своих гостей – бесчисленных двоюродных братьев и сестер, а также дядюшек и тетушек из Сан-Блас. Над головами у них висели ряды пиджаков, в ожидании, когда в них сделают петли для пуговиц. Источником света было только небо, а также красноватые отблески городских реклам. Единственными звуками – шум движения на Виа Эспанья и Марта, тихонько мурлыкавшая что-то ему на ухо. Оба они были одеты. Она уткнулась изуродованным лицом ему в шею. И еще она вся дрожала. И Пендель – тоже. Вместе они составляли одно испуганное тело. Они чувствовали себя детьми в пустом заброшенном доме.

– Они сказали, что ты мухлюешь с налогами, – шептала Марта. – Я в ответ говорю: налоги он платит. «Я сама веду все приходно-расходные книги, так прямо им и сказала. – Уж я-то знаю».

Тут она умолкла и ждала, что он что-нибудь скажет, но Пендель молчал.

– Тогда они сказали, что ты жульничал со страховкой. А я и говорю: «Вот и неправда, я сама занимаюсь страховкой. И там все в порядке». Тут они заорали, чтоб я не смела задавать вопросов, что на меня есть досье. Но я не испугалась, я ведь уже битая, у меня иммунитет. – Она еще теснее прижалась к нему. «Никаких вопросов я не задавала». Тогда они сказали, что запишут в досье, будто бы у меня в спальне висят на стене портреты Че Гевары и Кастро. Что я опять связалась со студентами-радикалами. Я сказала, что ничего подобного, хотя на самом деле это правда. И еще они говорили, что ты шпион. И Мики – тоже. Сказали, что он нарочно притворяется пьяницей, чтоб никто не заподозрил его в шпионаже. Да они просто с ума посходили!

Она умолкла, но Пенделю нужно было время, чтобы осмыслить услышанное. Затем он навалился на нее всем телом, взял ее лицо в ладони, крепко прижал к своему, чтоб их лица стали одним лицом.

– А они говорили, каким именно шпионом я стал?

– А разве есть какие-то другие?

– Настоящие.

Зазвонил телефон.

Он звонил прямо у них над головами, как это обычно и делали телефоны в жизни Пенделя. Он всегда считал этот аппарат предметом рабочей обстановки и инструментом для внутреннего общения, но вдруг вспомнил, что его женщины куна буквально жили этим телефоном, смеялись и плакали в него, могли на любом слове вдруг повесить трубку, слушая своих мужей, любовников, отцов, вождей, детей и бесчисленных родственников с их бесконечными и неразрешимыми личными проблемами. И после того, как телефон закончил звонить – ему показалось, что длилось это вечность, но в реальности прозвучало всего четыре звонка, – он вдруг заметил, что Марты рядом нет. Она выскользнула из его объятий, стояла рядом и застегивала блузку, поскольку никак не могла ответить на звонок в столь неподобающем виде. И еще она хотела бы знать, здесь он или нет, она всегда спрашивала это, если должен был прозвучать какой-то нежелательный звонок. Тут на него накатило упрямство – он тоже поднялся, и они снова оказались совсем рядом, вместе, как только что, когда лежали на полу.

– Я еще здесь, а тебя уже нет, – шепнул он ей на ухо.

Это не было ни шуткой, ни выражением любви – в нем сработал некий защитный механизм. И в качестве меры предосторожности он встал между Мартой и телефоном и в розоватых отблесках неба над головой – на нем сквозь туманную дымку пробилось несколько звездочек – рассматривал аппарат. А тот все продолжал звонить, и Пендель никак не мог угадать, кто бы это мог быть. Всегда сначала предполагай самое худшее, – так наставлял его Оснард. Он призадумался, худшим вариантом казался сам Оснард. Значит, Оснард, подумал он. Затем в голову пришел Медведь. Потом он подумал, что полиция. И затем, только потому, что он думал о ней все время, решил, что это Луиза.

Но Луиза не таила в себе угрозы. Она была жертвой несчастного случая, который он сам подготовил давным-давно, вместе с ее отцом и матерью, и Брейтвейтом, и дядей Бенни, с сестрами милосердия и всеми другими людьми, которые сделали из него того, кем он стал. И она не столько угрожала ему, сколько являлась постоянным напоминанием ошибочной природы их взаимоотношений. Того, как все пошло наперекосяк, вопреки его самым благим намерениям, вопреки любви и заботе, которые он изливал на нее. Об этой ошибке он размышлял часто. Задавался одним и тем же вопросом: мы не должны были строить такие отношения, но если б не делали этого, чем тогда еще заниматься?

И вот, когда не было больше о чем размышлять, Пендель потянулся к телефону и снял трубку. В тот же момент Марта поднесла другую его руку к губам и начала быстро и нежно покусывать ее. И этот ее жест страшно возбудил его, но вместо того чтоб снова опуститься на пол, он выпрямился, не отрывая трубки от уха, и заговорил по-испански звонким четким, не лишенным даже некой игривости голосом, должным показать, что еще остался в нем боевой задор, что жизнь его не сводится к бесконечному подчинению обстоятельствам.

– «Пендель и Брайтвейт» вас слушают! Добрый вечер и чем могу служить?

Но легкий юмор, чисто подсознательно предназначенный для смягчения удара, не понадобился, потому что обстрел уже начался. Первые залпы достигли его, не дав закончить последней фразы: гул отдельных взрывов, к которому примешивался треск автоматных очередей, грохот пушек и торжествующий визг отлетевших рикошетом осколков. Секунду-другую Пендель был просто уверен, что началось второе вторжение; с той, впрочем, разницей, что на этот раз он находился вместе с Мартой в Эль Чорилло и она целовала ему руку. Затем в звуках стрельбы прорезались стоны и крики жертв. Они разносились эхом, и в них слышались и протесты, и обвинения, и проклятия, и зовы о помощи. И все это было замешано на ярости и страхе, мольбах прощения у самого господа бога, пока наконец все эти голоса не превратились постепенно в один голос. И принадлежал этот голос Ане, девушке Мики Абраксаса, подруге детства Марты. И единственной в Панаме женщине, которая терпела Мики, ухаживала и убирала за ним, когда его рвало всякой дрянью, которой он наглотался, выслушивала все его жалобы и ворчание.

И, едва узнав голос Аны, Пендель тут же понял, что она собирается ему сказать, несмотря на тот факт, что подобно всем хорошим рассказчикам она приберегала самое интересное под конец. Именно поэтому он и не передал трубку Марте, а продолжал прижимать ее к уху и был столь же тверд в своих намерениях, как и тогда, когда не позволил солдатам разорвать девушку на куски.

Однако монолог Аны состоял из множества извилистых тропинок, и Пенделю нужна была карта, чтобы пробиться к основному смыслу.

– Это даже не дом моего отца, отец лишь сдавал его мне, причем без всякой охоты, потому что я ему наврала. Сказала, что буду жить здесь с подружкой, Эстеллой, никого больше не пущу. Та самая Эстелла, с которой я и Марта еще ходили в монастырскую школу. И это было ложью, поскольку я обещала, что и ноги Мики в этом доме не будет, дом принадлежал начальнику цеха с фабрики, где делают петарды и фейерверки для разных фестивалей и карнавалов в Панаме, и называется она Ла Негра Вьеха, в Гуараре. И мой отец – друг этого самого начальника и даже был шафером на его свадьбе, и начальник сказал: можешь использовать мой дом для разных там праздников, пока меня не будет, потому что он отправился в свадебное путешествие в Аруба. Но мой отец не любит фейерверки, и потому он позволил мне поселиться в этом доме, но при условии, что я не буду приводить туда этого подонка Мики. И я солгала, обещала, что не буду приводить, что со мной будет жить только Эстелла, моя подружка по монастырской школе и любовница торговца лесом из Дейвида. А в Гуараре по пять дней на неделе проводят бои быков, и разные там танцы и фейерверки, таких в Панаме больше нигде не увидишь, да не то что в Панаме, во всем мире не увидишь. Но никакой Эстеллы я туда не привела. А привела Мики, потому что Мики страшно нуждался во мне, он был так напуган, и в полной депрессии, и одновременно взвинчен, весь на нервах. Говорил, что полиция, эти идиоты, ему угрожает, называет британским шпионом, прямо как при Норьеге. И все только потому, что, учась в Оксфорде, он пару семестров только и занимался тем, что пил, и еще его уговорили стать управляющим какого-то английского клуба в Панаме.

И тут Ана начала так громко хохотать, что Пендель не мог толком расслышать ее слов и вообще сообразить, зачем она все это ему рассказывает. Но он набрался терпения, и суть истории была в общих чертах ясна и заключалась в том, что никогда прежде она еще не видела Мики в таком состоянии: то смеется, то рыдает, то погружается во мрак, то веселится. И, боже милостивый, с чего это он? И что, скажите на милость, скажет она отцу? Кто будет мыть и чистить стены, потолки? Еще слава богу, что полы здесь плиточные, а не деревянные, по крайней мере, хватило ума сделать такие в кухне, да здесь теперь и тысячи долларов не хватит, чтоб произвести побелку и покраску. А отец ее – истовый католик, придерживается весьма строгих взглядов на самоубийство и презирает еретиков. Да, он пил, они все пили, а что еще прикажете делать во время праздника или фестиваля, как не пить, плясать и трахаться и любоваться фейерверками? Чем она и занималась, как вдруг услышала за спиной хлопок. Да откуда он только его взял, он же никогда не носил при себе пистолета, хоть много раз грозился вышибить себе мозги, должно быть, купил, после того как полиция его навестила, обвинила в том, что он великий шпион, напомнила, чем кончилось дело в прошлый раз, это когда его упекли в кутузку. И обещали засадить снова, и неважно, что он уже не тот хорошенький мальчик, каким был тогда, старые заключенные не привередливы. И вот она стояла и визжала, и хохотала, и втягивала голову в плечи, и закрывала глаза, а потом обернулась, чтобы посмотреть, кто же запустил эту ракету или что это там было. И увидела всю эту кашу, все это месиво, вокруг на полу, на стенах и даже на своем новом платье, а сам Мики лежит на полу лицом вниз.

Пендель силился представить, как это может получиться, чтоб подорвавшийся на бомбе труп лежал на полу в такой позе. Труп его друга, товарища по заключению, назначенного отныне и во веки веков лидером панамской молчаливой оппозиции.

Он опустил трубку, и вторжение закончилось, и жертвы перестали стенать и жаловаться. Оставалось лишь прибраться. Он успел записать адрес в Гуараре извлеченным из кармана сверхтвердым карандашом. Он выводил тонкие, но вполне различимые линии. Затем вспомнил, что должен дать Марте денег. Потом вспомнил, что в правом, застегнутом на пуговку, кармане брюк лежит пачка пятидесятидолларовых купюр, которые дал ему Оснард. И вот он протянул ей деньги, и она взяла их, по всей видимости, не осознавая того, что делает.

– Это Ана, – сказал он. – Мики покончил с собой.

Но она, конечно, уже и без этого знала. Ведь недаром во время разговора прижималась щекой к его щеке, сразу же узнала голос подруги, и лишь уважение к крепкой дружбе Мики и Пенделя остановило ее от того, чтоб выхватить из его руки трубку.

– Это не твоя вина, – лихорадочно зашептала она. И повторила несколько раз, чтоб вбить ему в голову. – Он бы все равно рано или поздно это сделал, сколько бы ты его ни отговаривал, понял? И ему не нужен был предлог. Он убивал себя каждый день. Ты слышишь, что я говорю?

– Да, да, слышу.

И не стал говорить ей: это целиком моя вина, просто не видел в том смысла.

Тут она вдруг вся задрожала, точно в лихорадке, и если б он ее не удержал, тоже оказалась бы на полу, как Мики, лицом вниз.

– Хочу, чтоб ты завтра же уехала в Майами, – сказал он. И вспомнил название отеля, о котором рассказывал ему Рафи Доминго. – Остановишься в «Гранд Бей». Это на Коконат Гроув. Там по утрам совершенно замечательный шведский стол, – глупо добавил он. И тут же подумал о подстраховке, как учил его Оснард. – Если тебя вдруг не станут пускать, скажешь, что пришла за почтой. Там работают очень славные и любезные люди. Можешь упомянуть имя Рафи.

– Это не твоя вина, – повторила она, уже плача. – Его слишком сильно избивали в тюрьме. А он был еще ребенком. Толстый такой мальчишка с чувствительной кожей.

– Знаю, – кивнул Пендель. – Все мы такие. И нам не следует мучить друг друга. Никто не должен никого мучить.

Тут его внимание привлек ряд пиджаков на вешалках, ожидавших, когда в них сделают петли и пришьют пуговицы. И самым выдающимся среди них был костюм Мики из светло-серой альпаки и с дополнительной парой брюк, в которых, по словам друга, тот выглядел преждевременно состарившимся.

– Я иду с тобой, – сказала она. – Моя помощь может пригодиться. Позабочусь об Ане.

Он отрицательно помотал головой. Потом крепко стиснул ее в объятиях и снова затряс головой.

Я его предал. А ты не предавала. Я сделал его лидером этой чертовой оппозиции, а ты говорила мне, что не надо этого делать.

Он пытался произнести все эти слова, но, должно быть, лицо все сказало за него, потому что она уже начала извиваться, вырываться, точно ей было страшно и больно смотреть на него.

– Марта, ты меня слышишь? Слушай и перестань смотреть на меня вот так!

– Да, – сказала она.

– Спасибо за студентов и все остальное, – продолжал он. – Спасибо тебе за все. Мне, правда, страшно жаль. Прости!

– Тебе понадобится бензин, – сказала она и протянула ему сто долларов.

После чего они долго стояли молча, а их мир рушился.

– Тебе вовсе необязательно было меня благодарить, – произнесла она тихим и отстраненным голосом. – Я люблю тебя. А все остальное мало что для меня значит. Даже Мики.

Похоже, она уже давно пришла к этой мысли, лишь не решалась прежде высказать вслух, и вот теперь расслабилась, успокоилась, а глаза ее, как всегда, светились любовью.

Тем же вечером и в тот же час в британском посольстве, находившемся по адресу, Калле, 53, Марбелла, Панама-Сити, было созвано срочное совещание бучанцев. Длилось оно уже больше часа; и, сидя в душном и мрачном, без окон, убежище Оснарда в восточном крыле здания, Франческе Дин пришлось постоянно напоминать себе о том, что ни порядок вещей, ни мир вокруг не изменились. Что там, за пределами этой унылой комнаты, продолжается прежняя, нормальная и спокойная жизнь, в то время как все сидящие здесь обсуждали вооружение и финансирование сверхзасекреченной группы панамских диссидентов из представителей правящего класса, известной под названием «молчаливая оппозиция». Необходимо было также отбирать и переманивать на свою сторону воинствующих студентов, и все это – с целью последующего свержения легитимного панамского правительства и создания на его базе Временного административного комитета, призванного защитить канал от заговора, нити которого тянулись на Юго-Восток.

Мужчины, участники этого тайного совета, всем своим видом лишь подчеркивали серьезность происходящего. Фрэн, единственная здесь женщина, исподтишка разглядывала лица собравшихся за тесным круглым столом. Это читалось в их позах, в напрягшихся плечах. В том, как ее коллеги играли желваками, как сурово окаменели их подбородки, в залегших вокруг жадных беспокойных глаз тенях. «Я единственная белая в этой комнате черных». Невидящим взором окинула она лицо Оснарда, и почему-то сразу вспомнилась женщина крупье из третьего казино: Так, значит, ты его девушка, говорило ее лицо. Что ж, хочу, чтоб ты знала, дорогая. Мы с твоим милым проделывали такие штучки, которые не приснятся тебе и в самом грязном сне. «Мужчины в подобных ситуациях обращаются с тобой, как с женщиной, которую спасают из огня, – подумала она. – И что бы они с тобой ни проделывали, ожидают, что ты будешь считать их самим совершенством. Я должна появиться на пороге их владений. На мне непременно должно быть длинное белое платье, и я должна прижимать к груди их младенцев. И долго махать платочком вслед, провожая их на войну. Я должна сказать им: привет, я Фрэн. Я первый приз, который вы получите, возвратясь домой с победой. Мужчинам, членам тайного конклава, свойственно чувство вины, оно лишь усугубляется приглушенным светом ламп и этим уродливым стальным ящичком на тонких ножках, издающим ровное и тихое гудение, чтобы защитить все сказанное здесь от прослушивания. От таких мужчин и пахнет совсем иначе. У всех у них жар…»

И Фрэн, как все они, тоже была возбуждена, хотя в ее возбуждении проскальзывал скептицизм. Мужчины же были взвинчены и устремлены в едином порыве к богу войны, пусть даже на деле этим богом в данный момент являлся маленький бородатый мистер Меллорс, нервно примостившийся на самом дальнем от нее краю стола и называвший собравшихся «джантельманами» – с сильным шотландским акцентом. А на Фрэн посматривал так, точно делал для нее исключение, позволил присутствовать здесь, во владениях, принадлежавших исключительно мужчинам. «Вы не поверите, джантельманы, но на протяжении целых двадцати четырех часов я не смыкал глаз!» Правда, позднее почему-то признался, что длились его мучения на двадцать часов больше.

– Мне просто не хватает слов, джантельманы, чтобы подчеркнуть огромное национальное, и еще я бы сказал, геополитическое значение, которое придается этой операции высшими эшелонами правительства ее величества, – заверял он всех в разгаре дискуссии. Смогут ли обеспечить джунгли Дарьена надежное укрытие для двух тысяч единиц полуавтоматического оружия или же следует подыскать для базы другое, более центральное место?

А мужчины прямо упивались всем этим. Глотали все подряд, не задумываясь, потому что план был чудовищный, но тайный, а раз тайный, стало быть, не такой уж и чудовищный. «Сбрили бы вы ему эту дурацкую шотландскую бородку, – хотелось крикнуть ей. – Вышвырните его отсюда. Отберите эти сумки. Пусть рассказывает все эти байки в автобусе по дороге в Пайтилу. Тогда посмотрим, согласитесь ли вы хотя бы с одним его словом».

Но они не вышвырнули его вон и сумок не отобрали. Они ему поверили. Они восхищались им. Буквально боготворили! Да достаточно было взглянуть хотя бы на Молтби! Ее Молтби, ее смешного, педантичного, умного, женатого, несчастного посла, который нигде и никогда не чувствовал себя в безопасности – ни в такси, ни даже в коридорах этого здания. Скептик из скептиков, человек во всех отношениях сдержанный и осторожный, но кто как не он громко воскликнул: Господи, как же она прекрасна! – когда она, Фрэн, нырнула в его бассейн. Так вот, ее Молтби сидел, точно послушный ученик, по правую руку от Меллорса, что-то невнятно бормотал в знак одобрения и мелко и часто кивал головой на длинной шее, напоминая при этом птичку, пьющую воду из грязной пластиковой мисочки. И призывал мрачного Найджела Стормонта согласиться с ним.

– Вы ведь согласны с этим, да, Найджел? – то и дело восклицал Молтби. – Да, он согласен. С этим все ясно, Меллорс.

Или: «Мы даем им золото, они покупают себе оружие, через Галли. Куда как проще, нежели поставлять им напрямую. И уж гораздо безопаснее, верно, Найджел? Правильно, Галли? Продолжайте, Меллорс!»

Или: «Нет, нет, мистер Меллорс, лишние люди нам для этого не нужны. Мы с Найджелом прекрасно справимся с этой задачей, верно, Найджел? А у нашего Галли имеются соответствующие связи. Что стоит вашим друзьям раздобыть несколько сотен противопехотных мин, а, Галли? Сделанных в Бирмингеме. Сущий пустяк!»

И Галли, беспрестанно теребящий усы, прилежно строчил что-то в книгу заказов, а Меллорс подталкивал к нему через стол нечто напоминающее список покупок и при этом смешно возводил глаза к небесам, словно давая понять, что не видел, не читал того, что там перечислено.

– С одобрения самого министра, – выдыхал он при этом, как бы подчеркивая: уж кого-кого, а меня винить во всем этом никак нельзя.

– Мы имеем лишь одну серьезную проблему, Меллорс. Как свести круг посвященных к абсолютному минимуму, – с особым нажимом подчеркивал Молтби. – А это означает, что мы должны оградить всех наших сотрудников от малейших подозрений. И если вдруг кто-либо из них ошибочно попадется, к примеру, молодой Саймон, – тут он многозначительно покосился на Саймона Питта, застывшего рядом с Галли в шоке и оцепенении, – пусть знает: стоит ему проболтаться хотя бы одним словом, и его ждет пожизненное заключение. Ясно, Саймон? Договорились, да?

– Договорились, – нехотя, точно под пыткой, выдавил помрачневший Саймон.

Это был совсем другой Молтби, совсем не тот, которого привыкла видеть Фрэн, хоть и догадывалась – ведь он постоянно страдал от того, что не нужен и недооценен. И совсем другой Стормонт, который, даже отвечая на вопросы, смотрел в пустоту невидящим взором и соглашался с каждым словом Молтби.

«И другой Энди? Или та же самая модель, только я с самого начала не видела и не понимала этого?»

И она исподтишка перевела взгляд на него.

Да, совершенно изменившийся человек. Нет, не выше, не толще и не худее, чем прежде. И такой бесконечно далекий, что она едва узнавала его. Теперь она поняла: отдаление это началось еще в казино и лишь набирало скорость после поступления известия о приезде Меллорса.

– Кому нужно все это дерьмо? – яростно вопрошал он ее, точно она призвала сюда этого противного человечка. – БУЧАН не пожелает с ним встретиться. БУЧАН ДВА – тоже. Да она даже меня не желает видеть. Никто из них не станет с ним встречаться. Я уже говорил ему это.

– Так скажи еще раз.

– Это моя тропа, черт бы его побрал! Моя гребаная операция! При чем здесь он?

– Нечего на меня кричать. Я же не он. А он твой босс, Энди. Он послал тебя сюда. Я не посылала. Пастырь имеет право проверить, как поживает его паства. Наверное, даже в вашей конторе.

– Да пошли вы все куда подальше! – огрызнулся он. И в следующую минуту она уже спокойно собирала свои вещи, а Энди советовал ей прежде убедиться, что в ванной не осталось этих совершенно отвратительных маленьких волосков.

– А с чего это ты вдруг так переполошился? – холодно спросила она. – Боишься, что он их обнаружит? Но ведь он не твой любовник, верно? И ты не давал ему клятвы верности? Или все же давал? Да, у тебя здесь бывала женщина. Ну и что с того? Причем вовсе необязательно говорить, что это была я.

– Да. Необязательно.

– Энди!

Последовало довольно неуклюжее и неубедительное раскаяние.

– Просто не люблю, когда за мной шпионят, вот и все, – мрачно пробормотал он.

Но когда она, восприняв это как шутку, громко и с облегчением рассмеялась, он выхватил из комода ключи от ее машины, сунул ей в руку, подхватил ее сумки и проводил к лифту. И весь день им удавалось избегать друг друга, вплоть до вечера, до настоящего момента, когда оба они были вынуждены сесть за один стол, в унылой комнате с белыми стенами, где господствовал Энди, а Фрэн молчала и приберегала свою улыбку для незнакомца. Последний же, к ее раздражению, всячески восхвалял Энди и не уставал твердить, что целиком полагается на его опыт, причем делалось все это в тошнотворно слащавом стиле.

– Как вам кажется, Эндрю, эти предложения имеют смысл? – спрашивал он, со свистом втягивая воздух сквозь зубы. – Говорите же, мой юный друг Оснард. Все благодаря исключительно вашим стараниям! Вы здесь у нас главный человек, звезда, не считая, разумеется, его превосходительства господина посла. И негоже человеку, находящемуся на передовой, робеть и смущаться перед какими-то там административными барьерами. Так и скажите нам, Эндрю, прямо сейчас! Никто из сидящих за этим столом не осудит и не нанесет ущерба вашим просто образцовым действиям!

Молтби тут же присоединяется ко всей этой сентиментальной бредятине, за ним, несколькими секундами позже и с чуть меньшим энтузиазмом, – Стормонт. А предметом обсуждения служит система из двух дополняющих друг друга ключей, с помощью которых можно контролировать средства молчаливой оппозиции. Задача, которую, по общему мнению, можно доверить лишь старшим офицерам.

Так почему Энди молчит? Ведь он должен радоваться, что столь тяжкий груз свалился с его плеч. Почему не благодарит Молтби и Стормонта за то, что они согласились нести за него эту ношу?

– Это уж вам решать, – злобно покосившись на Молтби, говорит он. И вновь погружается в молчание.

А когда речь заходит о том, как убедить Абраксаса, Доминго и других членов молчаливой оппозиции решать все финансовые и организационные вопросы исключительно через Стормонта, Энди едва не срывается снова.

– Почему бы вам не забрать все эту гребаную сеть в свои руки, раз уж вы здесь оказались? – кричит он, и лицо его багровеет. – Руководить ею из казначейства в рабочие часы пять дней в неделю! И дело в шляпе! Радуйтесь и веселитесь!

– Эндрю, Эндрю, успокойтесь, прошу вас! И не надо столь резких и обидных слов, пожалуйста! – восклицает Меллорс, напоминая при этом квохчущую курицу. – Мы ведь с вами одна команда, разве нет? Вам просто предлагается рука помощи, совет мудрецов, дополнительные средства для завершения столь блистательно начатой операции. Я прав, посол? – Прищелкивание языком, отеческая морщинка озабоченности, нравоучительно-торжественный тон. – Ведь эти ребята из оппозиции, они наверняка будут торговаться, как черти, Эндрю. Постараются связать нас разного рода обязательствами. А решения нам придется принимать нешуточные. Слишком уж глубокие и мутные воды для парня столь нежного возраста. Так что уж лучше положиться в решении всех этих проблем на людей опытных.

Эндрю мрачнеет еще больше. Стормонт по-прежнему смотрит в никуда. Но добрый милый Молтби решается добавить несколько утешительных слов от себя:

– Мой дорогой друг, не можете же вы один вести всю эту игру, верно, Найджел? Делить и еще раз справедливо делить обязанности – именно на этом принципе строится работа в нашем посольстве, правильно я говорю, Найджел? И никто не собирается отнимать у вас шпионские дела. У вас есть своя сеть, свой плацдарм работы – встречаться с людьми, собирать информацию, платить осведомителям и все такое прочее. Нам нужна лишь ваша оппозиция. По-моему, это только честно, не так ли?

Но Энди, к растерянности Фрэн, отказывается принять столь любезно протянутую ему руку. Сидит и переводит блестящие маленькие глазки с Молтби на Стормонта, потом опять на Молтби. Затем бормочет нечто нечленораздельное, никто так и не расслышал, что именно, но, может, оно и к лучшему. А затем горько усмехается и кивает, как человек, которого только что жестоко обманули.

Осталась одна символическая церемония. И вот Меллорс поднимается, потом ныряет под стол и достает две черные кожаные сумки с печатями ее величества королевы. И с помощью ремней вешает их на плечи.

– Будьте так любезны, Эндрю, откройте нам свою комнату-сейф, – командует он.

Все встали. Фрэн тоже поднялась. Шепард первым направляется к комнате-сейфу, отпирает решетку длинным медным ключом, за ней открывается толстая стальная дверца сейфа с черным диском посередине. Вот Меллорс кивает, Энди выходит вперед и с выражением такой жгучей злобы на лице, что она радуется, что никогда прежде не видела его в подобном состоянии, поворачивает диск в одну, потом в другую сторону. Замок сейфа щелкает. Даже сейчас Молтби вынужден сказать что-то ободряющее, и вот Энди отступает от дверцы и с насмешливым поклоном приглашает посла и начальника казначейства подойти поближе. Все еще стоящая у стола Фрэн видит огромный красный телефон, прикрепленный к какой-то непонятной конструкции, напоминающей пылесос, рядом с ним – стальная дверца сейфа с двумя скважинами для ключей. Отец ее был судьей, и когда-то у него в спальне стоял в точности такой же сейф.

– Так, теперь открывайте, по очереди! – нервно пискнул Меллорс.

На несколько секунд Фрэн мысленно перенеслась в старую школьную часовню. Вот она стоит на коленях в первом ряду и видит, как красивые молодые священники, повернувшись к ней спинами, колдуют у алтаря, занятые последними таинственными приготовлениями к ее первой конфирмации. Но тут в поле ее зрения попадает Энди. И она видит, как он под присмотром Меллорса вручает сперва Молтби, а потом Стормонту по длинному посеребренному ключу. Наступает некоторое замешательство, типично английский повод для юмора, который Энди совершенно не разделяет: каждый из мужчин сует свой ключ не в ту скважину, затем Молтби торжествующе восклицает: «Понял!», и дверца сейфа распахивается.

Но Фрэн уже не смотрит на сейф. Она не сводит глаз с Энди, а тот, в свою очередь, не спускает их с золотых слитков, которые по одному достает из кожаной сумки Меллорс, затем передает Шепарду, и уже тот укладывает их крест-накрест, как в игре в бирюльки. Страдальческое лицо Энди так и притягивает взгляд, потому что сейчас, только сейчас оно говорит ей то, что она не знала, да и не хотела о нем знать. Она понимает, он попался, мало того, на чем именно попался, хотя совсем не уверена, что другие, кто «схватил» его сейчас за руку, отдают себе в этом отчет. Теперь она знает, что он лжец, знает источник тех пятидесяти тысяч долларов, которые он поставил на красное. Она так ясно помнит этот момент. Она наконец понимает, почему он так злился, когда его заставили отдать ключи от сейфа. И после всего этого Фрэн просто не в силах видеть происходящее – отчасти потому, что глаза ее затуманились слезами унижения, отвращения к самой себе, а отчасти из-за того, что на нее надвигается внушительная фигура Молтби. И он с пиратской ухмылкой на губах спрашивает, не сочтет ли она оскорблением, если он отвезет ее в «Паво Рил», съесть яичко вкрутую.

– Фиби решила бросить меня, – с гордостью объясняет он. – Мы разводимся, причем немедленно. Найджел набрался мужества и высказал ей все, что думает по этому поводу. Она бы ни за что не поверила, если б это исходило от меня.

Фрэн замешкалась и отвечает не сразу, поскольку первым ее побуждением было содрогнуться, сказать: нет, большое спасибо, не стоит. Лишь теперь ей стали ясны многие вещи, которых она просто не понимала прежде. Что на протяжении многих месяцев Молтби самым трогательным образом выказывал ей свою преданность, был благодарен просто за ее присутствие рядом, жаждал ее всем телом и душой столь безнадежно и бескорыстно. И что робкое обожание Молтби стало для нее бесценной поддержкой сейчас, когда она мучилась от осознания того, что делила жизнь с совершенно аморальным человеком, полное отсутствие стыда и совести в котором сперва казалось даже привлекательным, а теперь отталкивающим. Что его интерес к ней был продиктован самыми низменными плотскими и хищническими соображениями, что он опутал ее, околдовал, и поэтому робкое обожание посла осталось незамеченным.

И, рационально обдумав все это, Фрэн пришла к выводу, что уже очень давно не была так благодарна за приглашение.

Марта сидела, сгорбившись, на скамье в отделочной мастерской, смотрела на зажатую в руке пачку долларов, которые дал ей Пендель, и думала: «Мики мертв, он думает, что убил его, а, возможно, так оно и есть, за ним следит полиция, а он хочет, чтоб я уехала в Майами, сидела там на пляже и завтракала за шведским столом в „Гранд Бей“. И покупала себе одежду, и ждала, когда он за ней приедет. И была бы счастлива, и верила в него, и купалась, и загорала, и, может, от этого лицо стало бы выглядеть лучше. И завела бы себе какого-нибудь славного паренька, похожего на Гарри Пенделя в молодости, он всегда очень этого хотел, и занималась бы с ним любовью, пока он, Пендель, будет хранить верность своей Луизе. Таков уж он, ее Гарри, сложный человек и одновременно простой. И для каждого у Гарри была мечта. Гарри выдумал жизнь для каждого из нас и всякий раз при этом портил эти жизни. Потому что, во-первых, я не хочу уезжать из Панамы. Хочу остаться здесь, и лгать полиции, спасая его, и сидеть у его постели, как он когда-то сидел у моей, и выслушивать все его жалобы, и стараться ему помочь. Хочу потом сказать ему, что пора бы встать и походить по комнате, потому что если долго лежать, появляется такое ощущение, будто тебя избили. И потом, когда ты встаешь, ты будто заново обретаешь достоинство, это он сам говорил. А во-вторых, я никак не могу уехать из Панамы потому, что полиция отобрала у меня паспорт. Это для того, чтоб заставить шпионить за ним».

Семь тысяч долларов.

Она пересчитала деньги на рабочем столе. Семь тысяч долларов, которые он достал из заднего кармана брюк и с виноватым видом сунул ей в руку, как только узнал о смерти Мики. Вот, возьми, это деньги Оснарда, деньги иуды, деньги Мики, теперь они твои. Думаешь, человек, отправляющийся делать то, что должен был сделать ее Гарри, стал бы носить при себе эти деньги, на всякий крайний случай? Заплатить владельцу похоронного бюро. Заплатить полиции. Дать денег девушке Мики. Но Гарри едва успел повесить трубку, прежде чем вытащил эти деньги, и в этом жесте просматривалось желание избавиться от каждого грязного доллара. Откуда они у вас? – наверняка спросят в полиции.

– Ты ведь не какая-то там дурочка, Марта. Ты читаешь книги, учишься, умеешь делать бомбы, возглавлять разные там марши. Кто дал ему эти деньги? Может, Абраксас? Может, он работает на Абраксаса, а тот, в свою очередь, на британцев? Что он дает Абраксасу взамен?

– Я не знаю. Мой босс мне ничего не говорит. Убирайтесь из моей квартиры.

– Он ведь тебя трахает, верно?

– Нет, он меня не трахает. Просто приходит навестить, потому что у меня бывают приступы сильной головной боли и тошноты, а я у него работаю, и потом он был со мной, когда меня избили. Он очень добрый, заботливый человек и счастлив в браке.

Нет, он меня не трахает, по крайней мере, это было правдой, хотя ей было в тысячу раз трудней сказать им эту правду, нежели много раз солгать по разным мелочам. Нет, офицер, он меня не трахает. Нет, офицер, я никогда не просила его об этом. Мы лежали в постели, я клала руку ему на ширинку, но только снаружи, он запускал руку мне под блузку, но трогал только одну грудь, вот и все, что он себе позволял. Хотя и знал, что мог бы в любой момент добиться от меня всего, чего хотел, потому что я и без того целиком и полностью принадлежу ему. Но им владеет чувство вины, он все время чувствует себя виноватым, хоть и грехов у него немного. А я рассказываю ему разные истории о том, кем бы мы могли быть, если б снова стали храбрыми и молодыми, если б мне тогда не изуродовали лицо дубинками. И это и есть любовь.

Марта почувствовала, что голова у нее снова раскалывается от боли, а к горлу подкатывает тошнота. Она поднялась, сжимая в руках деньги. Она не могла больше оставаться в этой комнате ни на секунду. Вышла в коридор, дошла до двери в свою комнату и, остановившись на пороге, начала комментировать, точно экскурсовод, пришедший сюда с группой туристов лет сто спустя:

«Именно здесь, в этой комнате, сидела полукровка Марта и вела бухгалтерские отчеты для портного Пенделя. Вот здесь, на полках, вы видите ее книги по социологии и истории, которые Марта читала в свободное время, чтобы подняться по социальной лестнице и воплотить мечты покойного отца-плотника в жизнь. Всегда очень уважительно относившийся к самообразованию, портной Пендель заботился о всех своих служащих, но с особой симпатией относился к полукровке Марте. А вот здесь находится кухня, где Марта готовила свои знаменитые сандвичи, все сколько-нибудь выдающиеся люди Панамы всегда восторгались сандвичами Марты, в том числе и Мики Абраксас, знаменитый самоубийца и шпион. Особенно удавались ей сандвичи с тунцом, но часто ее обуревало желание приправить их все ядом, за исключением тех, что подавались Мики и ее боссу Пенделю. А вот здесь, в уголке, прямо вон за тем столом, находится место, где в 1998 году портной Пендель, предварительно заперев за собой дверь, заключил Марту в объятия и, несмотря на все ее возражения, признался в вечной любви. Портной Пендель предложил затем поехать в какую-нибудь гостиницу, но Марта предпочла отвезти его к себе на квартиру. И именно по дороге домой Марта подверглась нападению, после чего лицо ее осталось изуродованным. И именно ее друг, студент Абраксас, заставил трусливого врача заняться ею, и тот, видно, так нервничал, что шрамы так и остались. Этот врач так боялся потерять практику, что не мог справиться с собственными руками, они тряслись у него все время. Тот же врач и донес потом на Абраксаса, что в конечном счете и привело к гибели последнего».

Затворив дверь и расставшись, таким образом, с собственным призраком, Марта прошла по коридору к мастерской Пенделя. «Я оставлю деньги здесь, в верхнем ящике стола». Дверь была нараспашку. В комнате горел свет. Марта не удивилась. Совсем еще недавно ее Гарри был человеком неукоснительной дисциплины, но последние несколько недель весь распорядок пополз по швам, и все его судорожные попытки как-то сшить эти разрозненные куски жизни оказались ему не по плечу. Она толкнула дверь. «Теперь мы находимся в раскроечной портного Пенделя, известной его клиентам и сотрудникам как святая святых. Никому не дозволялось входить сюда без стука или в отсутствие мастера». Кроме, разумеется, его супруги Луизы, которая сидела за столом мужа в очках, со стопкой каких-то старых его блокнотов у локтя, кучей карандашей, книгой заказов. И еще прямо перед ней стоял баллончик со спреем от мух, с отвинченным основанием, а в руках она вертела красивую зажигалку, которую, по словам мужа, подарил ему какой-то богатый араб. Хотя ни одного богатого араба в книге заказов «П и Б» или в записных книжках Пенделя не значилось.

Она надела красный домашний халатик из тонкого хлопка. Больше, судя по всему, на ней ничего не было, потому что когда она наклонялась, видны были голые груди. Она щелкала зажигалкой и улыбалась, глядя на Марту через тонкий язычок пламени.

– Где мой муж? – спросила Луиза. Щелк.

– Уехал в Гуараре, – ответила Марта. – Мики Абраксас покончил с собой во время фейерверка.

– Сожалею.

– Я тоже. И ваш муж.

– Впрочем, этого следовало ожидать. Мы лет пять ждали этого события, и все наши старания и уговоры, как видите, ни к чему не привели, – подытожила Луиза.

Щелк.

– Он был потрясен, – сказала Марта.

– Кто? Мики?

– Ваш муж, – ответила Марта.

– Почему мой муж держал для счетов и заказов мистера Оснарда отдельную книгу? Щелк.

– Не знаю. Сама удивляюсь, – ответила Марта.

– Ты его любовница?

– Нет.

– А вообще у него есть любовница? – Щелк.

– Нет.

– Это его деньги у тебя в руках?

– Да.

– Зачем? – Щелк.

– Он мне дал, – ответила Марта.

– Заплатил за траханье?

– Нет. Дал на хранение. Они были у него в кармане, как раз когда он узнал о Мики.

– Откуда они взялись?

Щелчок, и пламя полыхнуло так близко к левому глазу Луизы, что Марта удивилась, как это не вспыхнули у нее брови и ресницы и почему не загорелся красный халатик.

– Я не знаю, – ответила Марта. – Многие клиенты платят наличными. А он не всегда знает, что с ними делать. Он вас любит. Он любит свою семью больше, чем что-либо на свете! Он и Мики тоже любил.

– А еще кого-нибудь он любит?

– Да.

– Кого?

– Меня.

Она разглядывала какой-то листок бумаги.

– Это что, здешний домашний адрес мистера Оснарда? Торре дель Map. Пунта Пайтилла. – Щелк.

– Да, – ответила Марта.

Разговор был окончен, но Марта поняла это не сразу, потому что Луиза продолжала щелкать зажигалкой и, улыбаясь, смотреть на пламя. Еще несколько щелчков и улыбок, прежде чем Марта наконец поняла, что Луиза пьяна в стельку. Так напивался брат Марты, когда жизнь ему вдруг опостылевала. И это было не того рода опьянение, когда человек поет, или рыдает, или вовсе не держится на ногах. Нет, голова ее ясна, мыслит ясно и четко, все видит и замечает. Такого рода опьянение, когда человек в полной мере осознает, от чего хочет избавиться в пьяном забвении, а оно все не приходит. И еще – совсем голая под этим халатиком.