– Для чего же ему армия?

— Последнее, что мы слышали о миссис Мунган, это то, что она работает в местечке под названием Топанга-Корт. Она дала мне адрес по Приморскому шоссе. Не могу поручиться, что она все еще там. Она ведь пила...

Б. замялся, оглянулся по сторонам. Чайхана была почти пуста, но только почти.

— Только не говорите, откуда взяли адрес, — прибавил мужчина, — у нас и без того врагов хватает.

– Тонкая материя – сказал он вполголоса. – Некоторые полагают, что он готовит переворот и хочет сам стать шахиншахом. Хотя официальные права на престол – у его брата Мозафара. Но сам Зили-султан бунт не поднимет, разве только англичане его поддержат…

В Топанга-Корт я поехал не сразу. Я уже несколько дней не был у себя в конторе, и пора уже было туда заглянуть.

– А они поддержат? – спросил я.

Контора была на втором этаже двухэтажного здания на бульваре Сансет. Я поставил машину в свою ячейку за домом и поднялся по задней лестнице. В агентстве по найму манекенщиц, расположенном на том же этаже, щебетали девицы.

Б. засмеялся.

Табличка на моей двери «Лу Арчер. Частный детектив» показалась странной даже мне. Какое же впечатление она должна была производить на клиентов? Таковых, впрочем, вокруг не наблюдалось. Почта, скопившаяся под дверью в приемной офиса, состояла в основном из счетов и рекламных проспектов.

– Зачем им это? Они и так себя прекрасно здесь чувствуют.

Я забрал ее в свой кабинет, бросил в мусорный ящик проспекты и мысленно сложил цифры, указанные в счетах. Всего получилось около трехсот долларов — как раз на такую сумму и был чек в моем кармане. Еще у меня имелась пара сотен в банке, но она предназначалась для уплаты за квартиру и контору.

Мы еще поговорили о большой политике, хотя Б. все время пытался съехать на дам.

У меня не было мрачных предчувствий, хотя машины за окном и гудели как-то тревожно, словно никак не могли поскорее попасть в место назначения. Я сказал себе, что мои дела обстоят лучше обычного. Я вел расследование и имел дело с людьми, у которых денег куры не клюют.

Вконец захмелев, штабс-ротмистр стал жаловаться, что в Персии ужасно скучно, да еще и командир придирается, в результате чего полковник перессорился не только с офицерами, но и с урядниками. Выяснилось, что вольнолюбивый штабс-ротмистр ужасно страдает, когда им помыкают. Будь его воля, он бы сразу сбежал обратно в Россию. Но сделать это на законных основаниях нельзя, нужно сначала отбыть положенные три года.

Но мне не хотелось зависеть от этих людей. Я решил позвонить Тому Рассо и понять, где мы стоим.

– Да я бы и десять лет жизни отдал, лишь бы вырываться из этого тухлого муравейника, – горячо заявил штабс-ротмистр. – И вообще, надоела мне эта чертова служба, хочу в отставку, домой, в имение. В Европу бы съездил, развлекся. У меня папаша недавно умер, состояние оставил, а я тут штаны просиживаю. И к тому же меня дома невеста ждет. А барышни, сами знаете, с возрастом краше не становятся.

Глядя на печальную физиономию бравого офицера, я мог только посочувствовать его горю. Из разговора, однако, стало ясно, что Б. в высокой политике ориентируется слабо, во дворец не вхож, а, следовательно, в моем деле полезен мне быть не может.

— Дом Тома Рассо, — ответила кузина.

* * *

— Это Арчер.

Когда я вышел из чайханы, меня уже ждал Ганцзалин. Оказывается, он снял нам квартиру за сравнительно небольшие – половина моего жалованья! – деньги.

— Здравствуйте, мистер Арчер, — она быстро оставила свой формальный тон. — Ну как у вас дела?

– Ты с ума сошел? – кротко спросил я его, жалея о временах, когда слуг можно было не только пороть, но и предавать куда более изощренным мукам. – Немедленно пойди и забери деньги назад!

— Продвигаются понемногу. А вы как, Глория?

– Они не вернут, господин.

— В порядке. Вы, наверное, хотите поговорить с Томом?

– Мне это все равно. Ты отдал деньги, ты их назад и заберешь.

— В общем-то да.

Однако Ганцзалин разлился соловьем, описывая все прелести нашего нового жилища. Особенно он упирал на то, что оно, во-первых, расположено в чистой, европейской части города, а, во-вторых, совсем рядом с дворцом шаха.

— Мне жаль его будить. Вчера вечером он кончил работу и до рассвета катался по городу. Когда он вернулся домой, он был в плохом виде. Он говорил о смерти.

– Ты полагаешь, мне придется ходить в гости к шаху каждый день? – спросил я его ядовито.

— Что именно он сказал?

– Это будет ваша обязанность, – отвечал он со всей наглостью, отпущенной ему Буддой.

Я только головой покачал, и мы двинулись осматривать квартиру.

— Мне не хотелось бы повторять это по телефону. Неизвестно, кто тебя подслушивает. Так или иначе, это была какая-то белиберда.

* * *

Жилище мне неожиданно понравилось. Оно было чистым, просторным, удобным и обставленным на европейский лад – настолько, насколько вообще перс может что-то обставить по-европейски.

Прежде, чем укладываться на ночь, я позвал Ганцзалина и сказал:

Я решил, что раз у меня есть клиент, надо нанести ему визит.

– Я же велел тебе выбросить яд, зачем же ты его оставил у себя? Ведь ты жизнью рисковал…

Секунду Ганцзалин смотрел на меня в недоумении, потом проговорил:

Дверь открыла Глория. Она вымыла голову и сушила волосы, раскинув их по плечам, предварительно подложив под них толстое полотенце.

— Если бы вы сказали, что придете, я бы не стала мыть голову.

– Я не оставлял яд. Я закопал его.

— Я решил, что лучше поговорить с Томом лично.

Теперь уже настала моя очередь остолбенело глядеть на него. А откуда же взялась этикетка с надписью «цианид»?

— Он еще спит. Разбудить его?

– Я закопал яд, – упрямо повторил Ганцзалин.

— Я сам его разбужу. — Мне хотелось взглянуть на Тома с неофициальной обстановке.

– Хочешь сказать, что тебя отравили намеренно? Но кто и как?

Глория проводила меня в его комнату и отворила дверь. Старые деревянные венецианские ставни были закрыты, и Том храпел в полумраке. Я распахнул ставни, в комнату ударил свет, но не разбудил спящего. За окном на заднем дворе зеленели джунгли питоспорума, сквозь которые тянулись к свету красные герани.

На это Ганцзалин ответить не мог. Сказал только, что попробовал супа из солдатской миски, который налил ему повар, и очень скоро почувствовал себя нехорошо.

Том скорчился под легким одеялом в позе зародыша. Один кулак он прижал к груди, другой подложил под щеку. Нижняя часть лица была усыпана, словно перцем, щетиной. Смятая подушка была в единственном числе, и нигде я не приметил следов от губной помады.

Я посмотрел на Глорию. Словно прочитав мои мысли, она сказала с порога:

Картина происходящего менялась прямо на глазах. Видно, преследователи от нас не отступились, и теперь нужно быть начеку круглые сутки.

— К вашему сведению, я с ним не сплю. — Голос ее был ровный, без эмоций. — Он ни на кого, кроме Лорел, и не смотрит. К тому же, у меня имеется свой кавалер.

– Но для чего же убийца оставил этикетку? – удивился я. – Тебя спасло только то, что я знал, чем тебя отравили и какой антидот искать.

— А где вы спите?

– Может, просто уронил? – не совсем уверенно предположил Ганцзалин. – Отклеилась, упала, он не заметил.

– Может, и не заметил – сказал я, хотя и не верю в такие случайности: они хороши лишь для криминальных романов в духе Эдгара По. – А, может быть, и не ронял, а специально оставил.

— Сегодня? Я спала в комнате для гостей. Было уже поздно возвращаться домой.

– Думаете, не хотели убивать? – догадался Ганцзалин. – Думаете, хотели просто припугнуть?

– Не исключено, – отвечал я мрачно. – Меня больше волнует другое: кто этот загадочный отравитель и почему он действует так непоследовательно?

Ганцзалин некоторое время угрюмо молчал, затем выдал очередную чепуху:

Том застонал и повернулся на спину, заслоняясь от света кулаками. Его заспанное лицо было воплощением печали, а в уголках глаз блестели слезы. Он зарыдал и отвернулся от меня.

– Молись да крестись – тут тебе и аминь!

— Я пытался согреть ее, — проговорил он, — но она была холодной. Мамочка была холодной-прехолодной.

Я посмотрел на него иронически.

— На него опять нашло, — сказала Глория. — Подождите, это ненадолго.

– Я вижу, ты разуверился в моих способностях? Конечно, мы в чужой стороне, у нас нет никаких полномочий и вести расследование в таком положении довольно трудно. Трудно, но не безнадежно. Скажу тебе, друг Газолин, что детективное дело подобно шахматам. Бывают партии простые, бывают сложные. Но в расследовании, как в шахматах, есть свои правила. Первое – сначала рассматривать самые простые и очевидные варианты, то есть шахи, взятия и нападения. Нападение у нас уже состоялось: ты отравился после того, как тебя накормил повар. Значит, поваром и займемся с утра пораньше. Ставлю девять из десяти, что отравитель именно он. И он же приведет нас к заказчикам преступления. А теперь спать!

— Закройте, пожалуйста, дверь.

Глория обиженно посмотрела на меня, но подчинилась. Я остался один на один с Томом.

Глава шестая. Орден убийц

— Почему же мамочка сделалась холодная-прехолодная? — спросил я.

Назавтра я встал пораньше, чтобы успеть с утра переговорить с поваром в казармах. Но как ни рано я появился на службе, полковник Караваев уже был на месте. Он встретил меня возле фонтана с видом крайне мрачным и лишь кивнул головой на мое приветствие.

— Я толкнул ее, и она упала. — Он словно подражал речи ребенка. — Я не хотел, чтобы она упала. Я не хотел, чтобы она умерла. Но у нее сделался липкий затылок. — Он посмотрел на свои чистые руки фармацевта. — Она была холодная-прехолодная, и я не мог ее согреть.

— Люди не сразу делаются холодными, когда умирают, Том.

– Что-то случилось? – спросил я его.

– Случилось, – отвечал Караваев. – Повара утром нашли в петле.

— Но мамочка сразу сделалась холодной-холодной. — Он стал качать головой из стороны в сторону. — Она не пускала меня к ним в постель. Она велела мне оставаться в комнате с маленькой девочкой. Она вылезла из постели и сказала, что отшлепает меня. Дядя сказал, не надо, пусть просто уходит, но она сказала: нет, отшлепаю. Она стала меня шлепать, а я ее толкнул и она упала на пол и заснула. И не проснулась, даже когда я стал петь.

— Что ты пел?

Секунду я еще надеялся, что, может быть, это не тот повар, с которым я собирался поговорить, но полковник меня разуверил: повар был именно тот. Я только головой покачал – гримаса судьбы, иначе не скажешь.

— \"Джингл Беллз\"[2]. Кровать скрипела, и они говорили, что это звенят колокольчики. Она даже называла его Джингл Беллз, и они оба смеялись.

– Самоубийство? – спросил я.

— Как он выглядел?

– Бог его знает, – отвечал Караваев. – Выглядит именно так, но… Самоубийство для мусульман – великий грех. Да и с чего вдруг ему накладывать на себя руки? Каковы, так сказать, причины?

— Дядя как дядя.

И он опять крайне хмуро посмотрел на меня. Я поднял брови.

— Молодой, старый?

– Вы, кажется, меня в чем-то подозреваете, господин полковник?

— Не знаю.

— Как он был одет?

– Ни в чем я вас не подозреваю, – отрезал тот. – Но поймите и вы меня. В первый же день, как вы приехали, у нас в казармах отравился ваш денщик. Через день повара, который, возможно, причастен к его отравлению, находят повешенным.

— Не знаю, — Том тревожно посмотрел на меня, судорожно комкая в руках одеяло так, словно временные пласты под ним заколебались, угрожая поглотить его. — Он сказал, что еще придет и со мной разберется, если я наябедничаю на него.

Я пожал плечами.

— Он не вернется, Том. Это было давно.

– Вы думаете, эти два события как-то связаны?

Он услышал и, кажется, понял меня. Я ждал, пока он не выйдет из этого полусна. Новые слезы показались на глазах, словно защитные линзы. Постепенно они рассосались, и Том меня узнал.

– Именно, – отвечал полковник, поворачиваясь ко мне спиной и мрачно оглядывая двери мастерских. – Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы видеть эту связь.

— Арчер? Лорел не умерла? Мне снилось, что ее нет в живых.

– Может быть, по-вашему, это я убил повара? Так сказать, из соображений мести…

— Это только сон. Насколько я знаю, она жива.

– Я такого не говорил.

— Где она тогда? — голос у него был все еще слегка безумный.

Мы помолчали.

— Похоже, ее похитили.

– Черт с ним, с поваром, в конце-то концов… – снова заговорил Караваев. – Но с тех пор, как вы приехали, в бригаде творится какой-то первобытный хаос.

Настроение полковника было понятно: мне самому этот хаос не нравился совершенно. Я спросил, могу ли я посмотреть на покойного.

— То есть как?

– Зачем это, – через плечо покосился полковник, – любопытство заело?

Я сказал, что есть основания полагать, что вся эта история направлена лично против меня.

— Ее родителям позвонили и потребовали за ее освобождение денег. Они собираются платить. Но есть подозрение, что это не настоящее похищение и Лорел тут замешана. Это возможно?

– И что вам даст осмотр трупа? – поинтересовался полковник.

– Можно будет хотя бы понять, самоубийство ли это или что-то иное…

— Но у Лорел уйма денег.

– Да я вам и так скажу, что никакое это не самоубийство, без всякого осмотра. А, впрочем, как хотите.

— Деньги у ее родных, но она с ними в сложных отношениях. И насколько мне известно, когда ей было пятнадцать, она уже один раз инсценировала похищение.

Он посмотрел на меня с такой ненавистью, что я замолчал. Его глаза превратились в темные щелочки, нижняя губа чуть выпятилась. В его щетине виднелись пятнышки седины, словно семена старости дали первые ростки. Он вполне годился мне в сыновья, ему было ровно столько лет, сколько было и мне, когда я потерял жену.

Караваев махнул рукой и указал на караулку, где, ожидая местного прозектора, лежало тело бедняги повара. Даже беглого осмотра трупа было достаточно, чтобы версия о самоубийстве отпала, как несостоятельная. Всюду имелись следы насилия. На предплечьях у покойного были синяки – видимо, его удерживали за руки. Странгуляционная полоса казалась слишком широкой для веревки: значит, душили руками. Крылья носа оказались исчерканы царапинами. Я заглянул покойнику в рот – там зияла лунка от свежевыбитого зуба и нитки: видимо, чтобы он не кричал, ему зажали нос и забили в рот кляп. Я ощупал голову – на затылке вздулась изрядная шишка.

— Я читал ваше письмо Лорел, — сказал я.

— Которое?

– Ну, кое-что проясняется, – заметил я.

— То, что вы отправили ей на адрес бабки в Сихорс-лейн. Лорел написала ответ на обратной стороне. Но она так и не отослала его.

– Что проясняется? – спросил полковник, несколько брезгливо наблюдавший за моими манипуляциями.

— Что же она написала?

– Ну, во-первых, это, конечно, убийство.

— Главная идея была в том, что она вас любит. Она собирается вернуться к вам, если сможет.

При этих словах Караваев дернулся, хотя раньше как будто и сам так считал. Я привел ему свои резоны, он не спорил, только глядел угрюмо. Очевидно, убийц было как минимум двое, а то и трое – в противном случае они бы не справились без шума: повар защищался изо всех сил. Видимо, его оглушили ударом сзади, и он потерял сознание. Затем несчастному вставили в рот кляп – (нитки от него я обнаружил во рту) и стали запихивать в петлю. Он пришел в себя и начал сопротивляться. Его пришлось удерживать, отсюда и синяки на руках. В конце концов, его придушили руками, следы от которых остались на шее, а потом повесили. Впрочем, все это было важно скорее для меня: теперь я мог быть уверен, что мой преследователь действует не один.

— Я на это надеюсь.

– Интересно, где это вас так учили дедукции? – подозрительно спросил полковник. – В лейб-гвардии Его императорского величества?

Я коротко отвечал, что биография у меня была весьма пестрая.

Но в голосе его не было никакой надежды. Он сел на кровати, свесив ноги, как человек, тяжело раненный в битве с кошмарами. Я ушел, оставив его удерживать тот крошечный плацдарм, который ему все же удалось отвоевать.

– О, это я уже понял, – кивнул Караваев. Потом оглянулся, хотя в караулке мы были одни, и сказал: – Послушайте, могу я вас попросить об одолжении?

Глория ждала в узком коридоре. Я не мог понять, планировала ли она получить Тома по наследству, или это должно было произойти само собой. Я также спросил себя, не желал ли я подсознательно унаследовать Лорел.

Мы прошли в кухню, где так легко и просто общались накануне.

Я уже догадался, о каком одолжении он собирается меня просить, и не возражал. Тем более, что оказать полковнику услугу было в моих интересах.

— Что случилось с матерью Тома, Глория?

– Разумеется, можете – сказал я. – Если, конечно, одолжение это в рамках закона.

Она обхватила себя руками, словно пыталась стиснуть в себе озноб.

— Я не хочу говорить об этом. Том всегда страшно расстраивается...

Полковник уверил меня, что все законно, и, понизив голос, попросил провести свое собственное расследование и найти убийц. Повар – бедный перс, вряд ли местная полиция будет усердствовать в раскрытии преступления. Запишут самоубийство и похоронят так, как велит традиция. Но он, полковник, не сможет жить спокойно, зная, что у него в бригаде служат убийцы.

— Ему не обязательно знать про наш разговор.

— Вы хотите, чтобы я судачила о нем за его спиной? — запальчиво осведомилась Глория.

– А почему вы считаете, что это свои, а не пришлые? – удивился я.

— Том нанял меня расследовать это дело — значит, он мне доверяет.

Полковник открыл рот, чтобы ответить, но в этот миг в караулку сунулся Ганцзалин и принялся безбожно скандалить. Моего верного помощника до глубины души возмутило, что его не выпускают из казарм. Я повернулся к полковнику:

— Может быть. Но он доверяет многим. Что же, мне им всем рассказывать семейные тайны?

– Казармы заперты?

– Ну разумеется, – криво усмехнулся он. – У меня тут труп, и вы полагаете, что я позволю кому угодно входить и выходить?

— Но мне вы все-таки расскажите. Вдруг это связано с тем, что случилось с Лорел?

– Это интересно – сказал я. – Скажите, а на ночь казармы тоже запираются?

Полковник отвечал утвердительно и добавил, что на ночь ставится усиленный караул.

— А что случилось с Лорел?

Я вспомнил о вечно сонных караульных у ворот и подумал, что через такую преграду убийцы бы прошли как нож сквозь масло. Но полковник заметил, что в эту ночь на постах стояли кавказцы-мухаджиры, а они – люди куда более надежные, чем простые персы. Скорее всего, убийцы не вышли отсюда ни ночью, ни утром.

— Я сам этого не знаю. Мать Тома погибла?

– Раз так, наши шансы поймать мерзавцев существенно повышаются – сказал я.

— Да, ее застрелили, — глаза Глории потемнели. — Я не думаю, чтобы Том об этом помнил — разве что в его кошмарах. Они у него случаются.

– Если вы их поймаете, я буду вам безмерно благодарен, – отвечал полковник.

— Как часто?

На мой взгляд, сказано это было несколько напыщенно, но полковник жил тут уже больше года и, видно, набрался персидской торжественности.

— Точно не могу сказать. Я здесь бываю от случая к случаю. Это происходит циклами. Когда с ним что-то такое случается, его отбрасывает назад, в прошлое.

Я попросил его выстроить всех военнослужащих на территории казарм – всех, кроме тех, кто стоял ночью на посту. Пока урядники суетились, пытаясь соорудить из здешней вольницы более-менее ровный фрунт, я присмотрелся к паре персидских офицеров и попросил Караваева рассказать мне о них, что тот и исполнил в лучшем виде.

— Что отбросило его на сей раз? Исчезновение Лорел?

Она кивнула.

Собранные казаки поглядывали в нашу сторону с некоторым страхом – и не зря. Полковник объявил рядовым и офицерам, что я, их новый ротмистр Нестор-мирза – могущественный факир и владею искусством читать мысли. В доказательство я как бы наугад ткнул в одного персидского офицера, потом во второго, и рассказал о них такие вещи, которые могли знать только они сами (или их начальник). Бригада была поражена моим «всезнанием», и все замерли, благоговейно пожирая меня глазами.

— И еще одно. Моя мать снова заговорила о гибели его матери.

Я объявил, что сейчас я пойду вдоль строя, чтобы найти убийц. Полковник же строго-настрого велел всем смотреть прямо мне в глаза и не отводить взгляда, чтобы я мог беспрепятственно читать мысли. Еле слышный вздох ужаса пронесся по цепи.

— В присутствии Тома?

Я пошел вдоль строя, переводя суровый взгляд с одного человека на другого. Некоторые выдерживали мой взгляд, некоторые, моргнув, отводили. Но меня интересовали не глаза, я следил за руками. И был вознагражден: заметил, как один коренастый рядовой все время тихонько вытирает ладони о форму. Подойдя к нему, я указал на него пальцем и сказал по-персидски: «ты убил!» Глаза его выкатились, рот перекосило, и он упал передо мной на колени, выкрикивая непонятные слова. Урядники бросились и скрутили его, заведя ему руки за спину.

Она снова кивнула.

– Где твой сообщник? Где сообщник? – громко спросил я.

Тот, трудно вращая головой по сторонам, закричал что-то неразборчивое. Но мне и не нужно было разбирать. Вон из строя рванулся долговязый малый с вислыми усами и побежал прямо к выходу. Однако Ганцзалин, которого я предусмотрительно поставил у выхода, дал ему такую подножку, что тот покатился по земле. Спустя секунду на беднягу насели персидские офицеры и принялись колотить с удивительной жестокостью. Если бы не вмешательство полковника, они бы, наверное, забили его до смерти.

— Я не сумела ей помешать. Мама временами делается очень уж эмоциональной. И она считает, что если заставить Тома вспомнить это, по-настоящему вспомнить, то тогда можно будет понять, кто именно убил ее. Она так и не отказалась от мысли отыскать убийцу, хоть и прошло уже много лет.

Мы на всякий случай проверили шкафы обоих негодяев, и тут подозрения мои подтвердились: в шкафу долговязого нашли смятый и запачканный кровью кляп.

Я попросил у полковника позволить допросить преступников с глазу на глаз. Полковник, ухмыльнувшись, отвечал мне, что у него нет возражений. Но есть одна сложность – эти солдаты говорят только на персидском языке, а я его не знаю.

— Сколько?

— Больше двадцати пяти. Я тогда была еще крохой.

Вот так сюрприз! И что прикажете делать? К счастью, Кузьмин-Караваев сам разрешил эту задачку: отрядил мне в помощь штатного переводчика бригады, Мартирос-хана. Пришлось согласиться, да и что мне оставалось еще? Плохо, что о приватности речи уже не шло, переводчик все равно донес бы суть разговора командиру бригады, но я решил вести допрос как можно более аккуратно.

— Почему вы не рассказали мне об этом вчера?

— Я не могла... Мы об этом даже между собой не говорим.

– Советую быть с Мартирос-ханом полюбезнее – сказал полковник. – Во-первых, он носит персидский чин сартипа, то есть генерал-майора. Во-вторых, он не просто переводчик, а учитель самого Насер ад-Дина: дает ему уроки русского языка.

— Кто стрелял в нее?

— Неизвестно. Убийцу не нашли. Не знаю, зачем я вам это рассказываю. Мать меня просто убьет... — Она осеклась. — Я не в том смысле. Мать вообще-то и мухи не обидит, а уж меня тем более. Она сама свой худший враг. А у других от нее и волос с головы не упадет. — Глория рассеянно погладила свои мокрые волосы.

Тут я вспомнил Ясмин, которая говорила, что в русском шах не продвинулся и на пол-уса, и заподозрил, что перевод, который я услышу, будет крайне приблизительным. Однако выбирать не приходилось.

— В каких она была отношениях с матерью Тома?

Допрос решили устроить в лазарете – может, это было самое укромное место в казармах, а, может, наоборот, хорошо прослушивалось снаружи. Когда в лазарете появился сам Мартирос-хан, я, признаюсь, был несколько обескуражен. Я думал, что переводчик – перс, а это оказался русский армянин. Мартиросом и армянином он был от рождения, а вот ханом его сделал шахиншах – в благодарность за его уроки.

— Они сестры, почти ровесницы. И были очень близки в свое время. Я никак не могла взять в толк, почему мама так грустит, пока не узнала причины.

— Она не станет со мной говорить на эту тему?

* * *

— Сомневаюсь. По крайней мере я ее об этом просить не стану.

– И как же проходит учеба? – полюбопытствовал я. – Хороший ли ученик его величество?

— А где она сейчас?

– Прекрасный, просто замечательный, – отвечал Мартирос, но вид у него при этом сделался несколько загадочным.

— Не скажу! — В голосе Глории послышалось такое упрямство, что мне стало интересно: что же она скрывает?

Наконец привели убийц и посадили на кровати. Руки у них были связаны, и выглядели оба весьма плачевно – на их физиономиях уже проступили синяки от битья. Поначалу я опасался, что убийцы станут запираться, так что придется давить на них и запугивать прямо при переводчике. Но опасался я напрасно. Оба находились в таком ужасе, что сразу выложили все.

Долговязый, который, очевидно, был у них за главного, заявил, что убить повара им велел какой-то суфий. Я чертыхнулся про себя: поистине, суфиев в Персии больше, чем тараканов.

— Неужели вас не волнует то, что случилось с вашей теткой? Как ее звали?

– И как же он выглядел, этот суфий? – спросил я.

Суфий, по словам проштрафившихся, выглядел в точности как суфий. Я вспомнил, что в день отравления Ганцзалина на площади сидела целая компания суфиев, или, как они сами себя называют, тасаввуф. И хотя я слышал байки про суфиев-убийц, но полагал, что они рождены страхом перед необыкновенными людьми, которыми суфии казались обывателям. Теперь же выходило, что в действительности есть некий загадочный орден отверженных, которых хлебом не корми – дай кого-нибудь отравить или повесить. Вопрос состоял в том, действуют ли суфии-убийцы сами по себе или по чьему-то наущению.

— Тетя Элли. Элисон Рассо. Конечно, волнует. Но мне не хотелось бы, чтобы мама снова думала об этом. Она и так хлебнула...

– А вас не удивило, что святой человек, суфий, велел вам убить вашего повара? – полюбопытствовал я.

— Том тоже. Но может, это как раз поможет им облегчить душу.

Они отвечали, что, конечно, удивило: ведь он заплатил за убийство какого-то паршивого повара целых триста туманов, то есть почти тысячу рублей на русские деньги. Если учесть, что жалованье рядового составляет один туман в месяц, для них это было целое состояние. Серебреники эти они успели спрятать у себя дома еще до того, как напали на повара. Но убежать после убийства, увы, не смогли – и все из-за бдительных мухаджиров, стоявших в ту ночь на карауле.

Она покачала головой.

Вот, собственно, и все, что могли сказать задержанные по этому делу. Я велел караульным увести их и передать полковнику, что они меня больше не интересуют и он может делать с ними что пожелает – хоть в землю их вкапывать вместо телеграфных столбов. А сам тем временем решил получше познакомиться с Мартирос-ханом, который показался мне весьма любопытной фигурой.

— Нет, из этого ничего не выйдет. То же я сказала моему кавалеру, когда он стал проявлять интерес. В нашей семье лучший способ решить проблему — не вмешиваться в ход событий.

Я пригласил его продолжить разговор в ближайшей харчевне, подальше от посторонних ушей. Поначалу Мартирос-хан, жеманный и хитрый толстяк, держался крайне настороженно. Но потом выяснилось, что у нас много общего, например, мы оба любим армянский коньяк. А когда я невзначай обмолвился, что мать моего отца была армянкой (да простит мне такую вольность покойная моя бабушка), почтенный переводчик совершенно размяк и рассказал мне про двор и шаха много любопытного.

— Но Тому это не помогло. Видите, смерть матери не дает ему покоя, ему снятся кошмары...

Как я и полагал, обучение Насер ад-Дина было чистой синекурой. Мартирос ходил к нему не регулярно, а лишь когда шах сам позовет. Но даже и тогда уроки случались не каждый раз. Бывает, вызовет к себе шах Мартироса, но пока тот доберется до дворца, повелитель уже передумает, решив, что лучше поваляться в эндеруне. Понятно, что при таком подходе шах просто не мог ничего выучить за вычетом нескольких слов, которые он при этом коверкал до неузнаваемости.

— Ночные кошмары лучше, чем дневные.

– Как вы думаете, что это может такое значить? – лукаво спрашивал Мартирос и, надувшись и поводя усами, произносил важно: – Лош жир.

— Откуда вы знаете?

Я лишь руками разводил – угадать в этих звуках русский язык было мудрено.

— У меня было и то, и другое, — сказала Глория.

– Лошадь жирная, – хихикая, переводил Мартирос-хан. – А вот это – больш пиль?

— Том никогда не обращался к психиатру?

– Боль и шпиль? – предполагал я, но опять оказывался бессилен перед лингвистическим гением царя царей. Разгадка, впрочем, оказывалась совсем простой, а именно – большая пыль.

— Нет, конечно. У него с головой порядок.

– Но в целом, – спохватившись, говорил Мартирос, – в целом его величество необычайно способный ученик.

Я посмотрел на часы. Утро было на исходе, а мне нужно было к двенадцати успеть в Сихорс-лейн. Я поблагодарил Глорию и двинулся к выходу. Она проводила меня до дверей.

Я серьезно кивал, косясь на подошедшего к нам слишком близко хозяина харчевни…

Расстались мы с Мартирос-ханом друзьями – и, как выяснилось в дальнейшем, это оказалась очень полезная дружба.

— Вы не обижаетесь, что я вам не все рассказала?

* * *

Вечером, когда я уже ложился спать, в дверь моего дома раздался стук. Ганцзалин мгновенно занял позицию сбоку за дверью, я сунул в халат револьвер и пошел открывать.

— Нет, — сказал я. — Берегите Тома.

– Кто там? – спросил я, на всякий случай стоя несколько наискосок к выходу – некоторые убийцы любят стрелять на голос прямо сквозь дверь.

Уже на улице я вспомнил, что забыл попросить доплату. Возможно, подсознательно я не хотел брать у него деньги.

Оказалось, что принесли письмо от русского посланника. Мельников писал, что ближайший смотр, где будет присутствовать Насер ад-Дин, в казачьей бригаде состоится неизвестно когда, а, значит, представить меня шаху на плацу в ближайшее время не удастся. Поэтому надо делать это прямо во дворце. Завтра планируется шахский салам – то есть парадный выход повелителя – в честь праздника Курбан-байрам. Если при знакомстве я смогу очаровать шаха, дальнейшее будет зависеть только от меня.

Глава 18

Местечко Топанга-Корт, где жила Марта Мунган, было далеко от «Экскалибура». Оно являло собой стайку домов с облупившейся штукатуркой, зажатых между приморским шоссе и разрушающейся горой. Оползень у подножья напоминал ту горстку на дне песочных часов, когда время уже почти истекло.

Все отправляющиеся на шахский салам сначала собирались у Наиб-э Султана – сына шаха и военного министра. Только после этого публика двигалась прямо к шаху Каджару. Однако, когда мы с Мельниковым явились в дом министра, тот еще облачался в парадный мундир, так что нам пришлось подождать. Время, впрочем, мы потратили не зря: посланник вприглядку знакомил меня со свитой министра и пришедшими сюда же дипломатами. Меня он никому не представлял, а незаметно указывал на ту или иную персону и давал ей краткую, но исчерпывающую характеристику. Мне он посоветовал держаться незаметно, сказав только:

Я поставил машину у главного здания. Там был плакат, предлагавший квартиры для семей с кухней и без оной на любой срок. Когда я открыл парадную дверь, звякнул колокольчик. За конторкой был сводчатый проход, откуда доносились голоса в телевизоре. Женщина отозвалась из темноты:

– Насколько я понимаю, вам пока не следует мозолить глаза здешнему высшему обществу. Когда будет нужно, они и так увидят вас во всей красе.

— Кто там?

На конторке лежала незаполненная регистрационная карточка. Я мысленно вписал: «Лу Арчер. Странствующий ловец воров, охотник за трупами». Я крикнул:

* * *

— Вы знаете Джозефа Сперлинга?

— Джо? Ну, конечно. Как дела, Джо?

Надо сказать, что собрание наше у министра выглядело весьма экзотически. В огромном зале, где мы сошлись, мебели почти не было. Персы сидели на коврах, поджав ноги, иностранцы по большей части стояли, разбившись на группки. Впрочем, имелись здесь и сидящие на стульях – это были европейцы в весьма разнообразных и подчас неожиданных костюмах, как будто их изъяли прямо из XVIII века. Тут фигурировали самые пышные наряды, как военные, так и штатские, и самые замысловатые шляпы – от круглых до треуголок. В основном щеголяли всем этим великолепием австрийцы, французы и итальянцы; подданные королевы Виктории выглядели более сдержанно.

Я не ответил. Я стоял и слушал медленно приближающиеся шаги. Наконец, она появилась — пожилая женщина в рыжем парике и кимоно, переливающем всеми цветами радуги. Она щурилась от света, словно застигнутое врасплох ночное животное.

В другом углу, тоже на стульях, восседали наши русские офицеры во главе с полковником Караваевым – в кавказских черкесках и папахах и с дорогим оружием. Я извинился перед посланником и отправился поприветствовать товарищей и командира. Тут я тоже попросил прощения, что не могу составить им компанию – якобы из-за некоего дипломатического дела. В действительности же Мельников велел держаться мне рядом с собой, чтобы я не затерялся и был непременно особым образом представлен шаху.

— Вы не Джо Сперлинг! Зачем вы хотите меня провести?

Некоторые персидские генералы прямо тут же, в зале, курили кальян, сидя на полу. Вообще, как мне показалось, кальяны в Персии приносят всем, кто только пожелает – своего рода местный аперитив перед любым событием, будь то выход шаха, театральное представление, казнь или любое другое занимательное зрелище. Вдобавок почти каждый вельможа приводит в собрание прислужников, которые шныряют среди публики и без стеснения толкают всех, кроме своих господ.

Спустя недолгое время посреди залы постелили скатерти, по которым в одних чулках стали бегать слуги и ставить на них чашки с едой. Тут были плов, лаваши, шербет, сладости, фрукты и прочее восточное великолепие. Все это оказалось праздничным обедом для истомленной ожиданием публики. Те, кто проголодался, подсаживались к скатерти и ели с нее прямо руками. Впрочем, справедливости ради скажу, что европейцы – да и наши русские инструкторы тоже – за эти дастарханы не садились.

— Я и не выдавал себя за Сперлинга, — возразил я и назвался. — Мы с Джо немного потолковали сегодня утром.

Когда обед окончился, зал наполнился движением: гости отправились в комнату, где сидел военный министр Наиб-э Султан – поздравлять его с праздником. Тут сразу стало видно привилегированное положение посольских. Дипломаты – то есть и я с Мельниковым тоже – прошли в отдельную комнату и уже там обратились с поздравлением к Наиб-э Султану.

— А как он вообще? Давно его не видела.

Министр оказался фигурой по-своему примечательной и, очевидно, типичным персом. Во всяком случае, разодет он был, как жар-птица: красные штаны, белый мундир, усыпанный орденами и драгоценными камнями, с голубой лентой через плечо, в маленькой кокетливой шапочке, да еще и с накрашенными бровями. Благосклонно приняв положенные чествования, он вышел в зал и там уже сам поздравил тех «нечистых», которые не были допущены к личным поздравлениям. Затем, окруженный слугами и солдатами, двинулся прямо на шахский салам.

— По-моему, неплохо. Но постарел.

Во дворце, который сам шах назначил для приема, имелась закрытая сверху терраса, на которой возвышался трон – пока еще пустой. На террасе вдоль по стенам рассыпался разноцветный горох – приближенные шаха. Внизу террасы, в саду, с одной стороны выстроились пестро одетые персидские министры, мирзы и чиновники, с другой – европейские инструкторы и их подчиненные. Ближе всего к террасе оказался военный министр.

— Как и все мы. — Она подняла глаза, удивительно живые на ее обрюзгшем лице. — Вы, значит, беседовали с Джо. Обо мне?

День был жаркий, но истому от яркого солнца несколько смягчал огромный бассейн с фонтаном посредине.

Прямо перед террасой стоял человек с копьем в руках, на конце которого висел бесформенный бурый кусок. Когда я пригляделся, меня замутило – это был кусок мяса. Я тут же вспомнил варварский обычай персов на Курбан-байрам убивать верблюда. Причем убийство это, как говорят, совершается самым живодерским образом. Верблюда выводят перед толпой зевак, напротив него встает человек с длинным копьем. Его задача – ударить верблюда копьем в бок так, чтобы тот повалился бездыханным, и тем же копьем вырвать из него кусок мяса, который позже будет преподнесен шаху. Говорят, однако, что убить верблюда с одного удара удается крайне редко, обычно он падает на колени, и мясо из него вырывают у еще живого. Бедное животное жалобно кричит, а собравшаяся толпа бросается к верблюду и начинает вырезать из него куски, не дожидаясь, пока он испустит дух. К счастью, все это безумие происходит за пределами шахского дворца. Мне трудно было бы спокойно переносить подобное зрелище без желания самому насадить на копье извергов.

* * *

Шах, как и военный министр до этого, с выходом не спешил. Я не стал выяснять причину такой неторопливости: она, очевидно, заключалась в персидском характере. Думается, здесь последний нищий может заставить ожидать английскую королеву, а шах – и подавно.

В конце концов, все-таки зазвучали крики «внимание!» и «смирно!», после чего шах под музыку и парадные экзерциции караула вышел на террасу. Все тут же начали ему кланяться – исключая посольских, которые наблюдали салам не с улицы, а из дворцовых окон. Не буду описывать всю церемонию, скажу только, что тут лишний раз проявилась особость дипломатического корпуса: мы поздравляли шаха отдельно.

В облике шаха, знакомом мне по фотографиям, меня поразила не важность его, понятная для восточного сатрапа, и даже не то, что весь он был усыпан орденами и драгоценностями. Меня удивило, что на владыке красовались очки, которые он время от времени снимал и протирал платком. Понятно, что царь царей – такой же человек, как и остальные, у него тоже может быть слабое зрение, однако тут, мне показалось, было несколько иное. Очки шахиншах носил не затем, чтобы улучшить зрение, а для пущей важности. Позже я убедился в правильности своей догадки – а быту Насер ад-Дин прекрасно обходился без очков.

Когда всеобщий салам закончился, начался, если так можно выразиться, салам дипломатический. Шах вернулся во дворец, где его уже ждали посольские из разных стран. Усевшись на некоторое подобие богато украшенной семейной постели, он важно произнес: «Мубарек!», то есть «поздравляю!».

После этого дипломаты в свою очередь стали подходить к нему с поздравлениями. Сопровождалась эта однообразная, на мой взгляд, церемония подношением подарков. Опять же, довольно однообразных – тут были золотые блюда, альбомы, картины и все в том же роде.

Когда пришел наш черед, посланник кивнул мне, и мы направились прямо к шаху. Поскольку Мельников много лет жил в стране и персидским языком владел свободно, он сам, лично, представил меня царю царей. Я же из сказанного посланником ухватил только пару слов, одно из которых означало «герой». Так или иначе, похоже, аттестовали меня наилучшим образом, поскольку шахиншах смотрел на меня с явным благоволением.

– Вид брав! – с поощрительной улыбкой заметил Насер ад-Дин.

Я догадался, что повелитель демонстрирует мне свои познания в русском и сразу вспомнил Мартирос-хана с его «лош жир» и «больш пиль». Шах оглядел меня с ног до головы, лицо его затуманилось, и он с некоторым разочарованием заметил, тыча себе куда-то под нос:

– Ус мал…

Поскольку усы самого шаха маленькими назвать было никак нельзя, я понял, что речь идет обо мне. Усы у меня, действительно, были далеки от персидских, да я и не стремился их отращивать, завел только в угоду местным обыкновениям.

Я вежливо наклонил голову и заговорил по-тюркски:

– Я приветствую царя царей, да продлятся его дни на земле сверх всякой меры!

Услышав знакомые с детства звуки, Насер ад-Дин даже подпрыгнул от восторга и разулыбался во все лицо.

– Говорите по-тюркски? – спросил он меня.