Донован сглотнул тугой ком слюны. Закрыл глаза.

— Обещаю, — наконец сказал он. — Тебе — нет.

Глава четвертая

Он проснулся резко и сразу, будто его кто-то толкнул. Утро было свежим и солнечным. Это чувствовалось сквозь закрытые веки, но он не стал их открывать — по ним бегали резвые солнечные блики. Он усмехнулся и представил, как Айя стоит на пороге хижины и зеркальцем пускает ему в глаза солнечных зайчиков, а сама, еле слышно шевеля губами, шепчет заклинание: «Вставай, лежебока!»

— Солнышко-солнышко, — сказал он и прикрыл глаза рукой, доброе утро!

Айя радостно взвизгнула, вбежала в кампаллу и бросилась к нему на грудь.

— Вставай, ле-же-бо-ка! — восторженно завопила она и принялась его тормошить. Он снова притворился спящим. Тогда она попыталась вывалить его из гамака просто на пол, но он расслабился, сделался тяжелым и совсем не собирался помогать ей в этой затее, и тогда она отстала.

— У-у, тяжелющий! — вздохнула она и снова взорвалась на высокой ноте: — А ну, вставай!

Он сладко причмокнул губами и приоткрыл один глаз. Она засмеялась.

— Солнышко высоко?

— Высоко, высоко!

Он открыл второй глаз.

— А море спокойно?

— Спокойно, спокойно!

— А я небрит?

Она, рассмеялась и протянула ему зеркальце.

— Ты как морская шушандра!

Он посмотрел и улыбнулся. Двухдневная щетина искрами вкрапилась в его лицо.

Какой-то импульс внутри нее подталкивал ее сорваться с места и побежать к лестнице так быстро, как она только могла, оставив позади себя эти мрачные подвалы с их бесконечными темными комнатами, пугающими коллекциями диковин и бесчисленными тайниками, броситься обратно в библиотеку, к камину, к Проктору и миссис Траск – в мир живых. Но этот импульс быстро угас. За всю свою жизнь Констанс никогда ни от чего не убегала. Кроме того, она чувствовала, что в сложившихся обстоятельствах непосредственной угрозы ее жизни нет: книга стихов, перо, цветок – все это никак не могло быть работой злодея. Если бы проникший сюда человек хотел убить ее, он мог бы легко сделать это, пока она спала. Или отравить ее еду. Или заколоть ее, спрятавшись в одной из темных комнат, пока она пересекала коридор на пути к лифту.

— Тогда вперед!

Он вывалился вместе с ней из гамака, стараясь не зашибить, вскочил на ноги и, забросив ее за спину, галопом помчался к Лагуне.

Разум вернул ее к перу, которым было отмечено любовное стихотворение, и к свежей надписи на форзаце незнакомой книги. Это не было капризом ее воображения. Становилось ясно, что проникший в особняк человек уже нашел путь в ее секретные комнаты. Книга, перо, цветок – все это, казалось, являлось кусочками одного послания. Эксцентричного, без сомнения, но послания, которое, как она чувствовала, не несло в себе угрозы.

— Ура-а — звонко, на всю Деревню закричала Айя и немилосердно замолотила пятками, пришпоривая своего скакуна.

Констанс стояла неподвижно около десяти минут. Шок прошел, затем притупилось и чувство страха, но потребовалось гораздо больше времени, чтобы угасло ощущение дискомфорта из-за того, что ее уединение грубо нарушили. В конце концов, и оно угасло, пусть и не до конца.

Донован диким аллюром проскочил рощу, выбежал на берег, на всех парах влетел в воду, но здесь уже не удержался на ногах и они с хохотом и визгом, с тучей брызг, с шумом и плеском полетели в холодную гладь.

Оставив разбитые тарелки и бутылку на полу и взяв запасной фонарь, Констанс вышла из комнаты японских гравюр и пергаментов и начала тщательно обыскивать подвал – коллекцию за коллекцией, комнату за комнатой. Она проводила обыск в совершенной тишине, готовая бдительно отреагировать на любой проблеск света или любой, даже самый слабый звук.

— Бр-р-р! Холодина! — отфыркиваясь, выдохнула Айя, окатила Донована водой из-под ладошки, засмеялась и нырнула от него в глубь Лагуны. Она вынырнула метрах в семи-восьми впереди, крикнула: — Дылда, догоняй! — и снова нырнула.

Она ничего не нашла. Пол целиком состоял из камня и утрамбованной земли, на которых по определению никакая обувь не могла оставить следы. Слой многолетней пыли, как ни странно, не был нарушен. Ничто в этих подземельях не казалось Констанс лежащим не на своем месте, все было в порядке – по крайней мере, она так и не смогла приметить ничего подобного. Огромные галереи с покоившимися в них призраками прошлого провожали ее торжественным безмолвием.

Донован уже хотел броситься ей вслед, но непроизвольно оглянулся и увидел, как по берегу, пыля песком и выбрасывая в стороны длинные суставчатые лапы, мчит «богомол», а из кабины выглядывает Ратмир и машет ему рукой.

Достигнув лестницы, ведущей наверх, Констанс остановилась. Человек – или люди – которые проникли сюда, уже явно ушли, и поэтому не было смысла продолжать поиск.

«Богомол» подкатил поближе, крутнулся на месте и стал, подтянув под себя лапы. Из кабины выпрыгнул Ратмир, тщательно выбритый и не менее тщательно причесанный, и, увязая в песке, зашагал к нему.

Констанс вернулась ко входу в свое потайное убежище и к цветку в хрустальной вазе. Это была орхидея редчайшей красоты, но она не смогла определить ее разновидность. Внешняя часть лабеллума[65] была чистейшего белого цвета, и имела вытянутую форму, а внутренняя часть лепестка переливалась розовыми оттенками, которые становились почти красными ближе к тычинке.

— С добрым утром, Донован, — поздоровался он, подходя, и остановился на самой кромке берега.

Констанс несколько минут рассматривала цветок, ее разум анализировал различные варианты развития событий и ни один из них не казался ей вероятным или даже возможным…

Донован кивнул, буркнул приветствие и начал выходить из воды. — Нам пора, — сказал Ратмир, не глядя на Донована. — Позови Айю, она обещала показать лабиринт.

Покачав головой, она собрала разбитую посуду, сложила ее на серебряный поднос и направилась к лифту, чтобы отдать этот беспорядок миссис Траск. Там она забрала новый поднос с накрытым блюдом, от которого исходил божественный аромат. Рядом с едой в серебряном ведерке с измельченным льдом стояла накрытая льняным полотенцем бутылка «Перье-Жуэ Флёр де Шампань». Констанс отнесла угощения в подвал. Но вместо того, чтобы вернуться в свои секретные покои, она остановилась в комнате, где хранилась обширная коллекция высушенных цветов и других растений доктора Еноха Ленга. Здесь, поставив поднос и ведерко на антикварный стол, она постаралась идентифицировать полученный подарок, для этого она проконсультировалась на эту тему с несколькими энциклопедиями, включая пару штук, посвященных исключительно орхидеям. Работая, она то и дело переводила взгляд на бутылку шампанского и, в конце концов, поддавшись импульсу, она достала ее изо льда, вынула пробку и налила себе бокал.

Донован выбрел из воды и устало, разбито опустился на песок.

Несмотря на тщательный поиск в пыльных томах, Констанс так и не смогла найти совпадение с цветком, который ей оставили. С другой стороны, этим книгам было уже почти столетие, и, наверняка, они попросту не содержали всех образцов орхидей – некоторые могли быть выведены совсем недавно или обнаружены уже после выхода этих томов.

— А я, признаться… — Он скрипнул зубами и перевернулся ничком. — Забыл я обо всем, Ратмир.

Ратмир вздохнул и сел рядом с ним.

Констанс направилась в свои покои, закрыв за собой каменную дверь. Войдя в маленькую библиотеку, она села за стол, налила себе еще бокал шампанского и загрузила ноутбук, который – благодаря установленному в подвале ретранслятору Wi-Fi – имел доступ к интернету.

Вот и все, с болью подумал Донован. Где ты, мой солнечный зайчик?

На то, чтобы найти совпадение, ушло пятнадцать минут. Этот вид Орхидных был недавно обнаружен в Гималаях близ тибетско-индийской границы. Он носил название Cattleya Constanciana…

Айя выскочила из воды и прямо так, мокрым холодным лягушонком, прыгнула ему на спину.

Констанс застыла. Это было безумие. Не может быть, чтобы этот цветок назвали в ее честь? Невозможно, нет, должно быть, это просто совпадение. И все же, то место, где нашли эту орхидею… неужели оно тоже было простым совпадением? А ведь это было совсем недалеко от тибетского монастыря, где в настоящее время скрывался ее сын. Орхидея была обнаружена и названа около шести месяцев назад, но нигде не было указано, кто именно ее обнаружил.

— Чего ты меня не догонял?

Констанс продолжила свои исследования и, наконец, наткнулась на статью «Обзор Орхидей», опубликованную Королевским Садоводческим Обществом. Первооткрыватель, судя по этой статье, решил остаться инкогнито.

Донован обернулся, поднял ее на руки и встал. Через силу улыбнулся.

Этот цветок назвали в ее честь. Слишком много совпадений! Другого объяснения просто не могло быть.

— Да так… Нам пора в Город.

— Ну вот, — Айя насупилась и исподлобья посмотрела на Ратмира. — Будто мы среди дня не можем туда поехать…

Констанс выключила ноутбук и застыла. Она должна сообщить об этом вторжении Проктору. Но, подумав об этом, она вдруг, к собственному удивлению, поняла, что не хочет этого делать. Проктор, разумеется, не отреагирует на это вторжение сколько-нибудь положительно – он лишь сочтет это прорывом периметра в его смену. Если сравнивать Проктора с инструментом, то он был тупым прибором, предназначенным для грубой работы. Сложившаяся же ситуация – какова бы ни была ее истинная природа – по мнению Констанс, требовала определенной утонченности. Она была уверена в своей способности справиться с тем, что могло произойти дальше. Ей хватало средств самообороны: она встречалась с достаточным количеством опасностей, чтобы знать это наверняка. К тому же, ее собственные вспышки гнева и склонность к внезапному, но эффективному насильственному поведению, были ее лучшей защитой. Ах, если бы только Алоизий был здесь! Он бы знал, что происходит.

— Надо, — сказал Донован и опустил ее на песок. — Понимаешь, надо. — Он вздохнул. — Сбегай, пожалуйста, принеси мне одежду.

Алоизий. Она осознала, что за последний час ни разу не подумала о своем опекуне. И сейчас, мысли о нем не вызвали, как прежде, ставшей уже привычной волны горя. Может быть, она, наконец, свыклась с мыслью о его гибели?

Айя выскользнула у него из рук и медленно, всем своим видом выражая недовольство, направилась в Деревню. Она поминутно останавливалась, оглядывалась на Донована, в надежде, что, может быть, он все-таки махнет рукой на этот Город и позовет ее назад. Вид у нее было очень обиженный.

Нет. Она не расскажет Проктору о случившемся. По крайней мере, пока не расскажет. Констанс сейчас находилась в своей стихии: она знала множество мест в этих обширных подземельях, где можно было затаиться и спрятаться. К тому же некое шестое чувство подсказывало ей, что прятаться нет никакой необходимости. То, что произошло, безусловно, было вторжением, но оно не ощущалось, как насилие или грубость. Констанс чувствовала, что здесь замешано… что-то другое. Она не знала, что именно. Не могла даже сказать, почему была так в этом уверена, но была не в силах переубедить себя в том, что человек, проникший сюда в минуты ее томительного уединения и одиночества, был ее родственной душой.

Иди, молча кивнул Донован и отвернулся.

В ту ночь, когда она, наконец-то, вернулась в свою спальню, она тщательно закрыла на стальной засов каменную дверь, ведущую из комнаты японских гравюр. Она также очень тщательно заперла и свою спальню, при этом неотрывно держа при себе стилет Маниаго[66]. Но перед всем этим она забрала прекрасную орхидею в столь же чудесной вазе с собой, чтобы поставить ее на свой письменный стол.

Ратмир посмотрел на Донована, достал из кармана брюк тюбик депилата и аккуратно надрезал его.

— Возьми, побрейся, — сказал он, протягивая тюбик.

14

Донован молча взял тюбик и, глядя в воду себе под ноги, как в зеркало, снял с лица ржавую щетину. Обмыв лицо, он обернулся, чтобы отдать тюбик Ратмиру, но вместо него прямо перед собой увидел запыхавшуюся, раскрасневшуюся Айю. Ком одежды лежал тут же, на песке, а она стояла рядом, глубоко, с надрывом, дыша, и протягивала ему полотенце. Видно, пулей назад летела.

Констанс оторвала взгляд от своего дневника.

Он улыбнулся.

Что могло так внезапно привлечь ее внимание? Какой-то шум? Она прислушалась, но в подвале было тихо, как в склепе. Может, это просто сквозняк? Нет, сама мысль об этом – абсурдна. В этом древнем замурованном подземелье не могло быть никаких сквозняков, они не проникали сюда с улиц Манхэттена.

— Спасибо, кроха, — поблагодарил он и взял полотенце. Айя расцвела.

Констанс вздохнула.

— Только сперва меня. Дылда! — крикнула она громко и требовательно. — Сперва меня…

Ничего не произошло, она просто ощутила беспокойство и отвлеклась. Она взглянула на часы: десять минут третьего ночи. Невольно Констанс с грустью подумала, что ее часы были подарком Пендергаста на прошлое Рождество – женской моделью «Ролекса» с платиновым циферблатом. Они были так похожи на те часы, которые он носил на собственном запястье…

Донован усмехнулся. Обмотав полотенце вокруг шеи, чтобы не мешало, он схватил ее в охапку и с силой зашвырнул в Лагуну. Айя завизжала, задрыгала в воздухе ногами, плюхнулась в воду и сразу же, как ошпаренная, выскочила на берег. Донован поймал ее, укутал в полотенце, как в простыню, стал растирать, а у нее глаза от удовольствия стали масляными, превратились в щелочки, и она даже похрюкивала.

Констанс резко захлопнула дневник. Невозможно было избежать воспоминаний об Алоизии: все вокруг напоминало о нем.

— А теперь, — сказал Донован и легонько шлепнул ее, — шагом марш в машину.

Она проснулась полчаса назад. В последнее время – что было весьма нехарактерно для нее – она нарушила режим сна и могла запросто проснуться посреди ночи, только затем, чтобы обнаружить, что не может заснуть снова. Возможно, это объяснялось тем, что в последнее время после обеда она частенько впадала в дремоту, которая неизбежно превращалась в почти летаргические несколько часов сна. Но, по крайней мере, Констанс осознала, что не может винить в бессоннице недавние события, смерть Алоизия или признаки явного вторжения в ее убежище. Она начала просыпаться в неожиданные для нее часы начиная с того самого момента, как они с Алоизием отправились в Эксмут, штата Массачусетс. В то время ее ночная бдительность помогла сделать существенный прорыв в расследовании. Теперь же… она лишь раздражала Констанс.

Айя отпрыгнула в сторону и обиженно стала пятиться к «богомолу». Губы она нарочито надула, как две оладьи, но в глазах прыгали смешливые бесики.

— Бесстыдник ты. Дылда, — проговорила она. — Рад, что здоровый вымахал, — знаешь, что сдачи не дам…

Поэтому, проснувшись сегодня, она поднялась с постели и направилась в свою библиотеку, чтобы заняться дневником. Обычно это успокаивающее занятие помогало ей привести мысли в порядок, но сейчас и оно принесло ей одно лишь разочарование – слова просто не шли к ней.

Она явно подзадоривала его, чтобы он сыграл с ней в догонялки. Но Донован игры не принял. Он молча оделся и пошел к «богомолу».

Ее взгляд переместился с закрытого дневника к посуде, оставшейся с прошлого вечера и сложенной на серебряном подносе. Весь преподнесенный обед оказался охлажденным – как будто миссис Траск знала, что Констанс будет слишком взволнованна, чтобы есть горячее. Поэтому она приготовила порцию холодных омаров в соусе rémoulade[67], перепелиные яйца au diable[68] и, конечно же, добавила бутылку шампанского, которую Констанс уже почти осушила. Сейчас она корила себя за это, чувствуя пульсирующую боль в висках.

— Залезай, — приказал он Айе, и она беспрекословно подчинилась. Подошел Ратмир.

Ее вдруг посетила странная мысль: а действительно ли именно миссис Траск приготовила для нее все эти блюда? Впрочем, а кто же еще мог это сделать? Никто в этом доме в отсутствие Алоизия не мог нанять другого повара. Да и к тому же экономка довольно ревностно относилась к своей вотчине, всегда исполняла свои обязанности исправно и не позволяла кому-либо другому хозяйничать на кухне.

— Ну что, поехали? — спросил он.

— Поехали, — буркнул Донован и, пропустив Ратмира вперед, рывком забросил тело в кабину.

Констанс положила авторучку на стол. Она явно была не в духе. Вероятно, это было связано с выпитой накануне бутылкой шампанского наряду с обильной и изысканной едой. В конце концов, стоило пресечь это. И – хотя Констанс до сих пор считала это плохой идеей – пожалуй, все-таки стоило поговорить с Проктором об этих недавних проникновениях в подвал.

Феликс уже сидел в водительском кресле. Он обернулся, кивком поздоровался с Донованом.

Снова взяв авторучку, Констанс открыла один из ящиков стола, достала лист глянцевой бумаги и написала каллиграфическим почерком:

— Шлем застегни, — подсказал он и тронул машину с места.



…На этот раз они въехали в Город с северной окраины. Город начинался сразу же, вырастая из песка дымными развалинами. Здесь, с краю, дома были более целыми, еще похожими на дома, с золотым песочным оттенком.

«Дорогая миссис Траск,

На одном из перекрестков Айя задергала Донована за рукав.



— Смотри, смотри! — указала она пальцем. — Чучело!

Благодарю вас за столь любезное внимание к моей персоне в последнее время. Я весьма ценю вашу заботу о моем благополучии. Однако я хотела бы попросить вас готовить для меня более простые обеды и не приносить больше спиртного. Блюда, которые вы готовили с момента вашего возвращения из Олбани, были восхитительными, но, боюсь, они слишком сложны для моего упрощенного вкуса.

На втором этаже дома стоял застывший кибер. Руками он держал огромный блок стены с проемом окна. Видно, хотел его поставить, но в это время для него прекратили подачу энергии.

Если бы вы могли также оказать мне услугу и сообщить Проктору, что я хотела бы поговорить с ним, я была бы вам премного благодарна. Он может оставить для меня записку в лифте, предложив удобное для него время.

Атлант, подумал Донован, и ему страшно захотелось увидеть Кирша и посмотреть ему в глаза.



Вход в лабиринт был загорожен гусеничным краулером, и если бы не Айя, они навряд ли отыскали бы его. Протиснувшись между краулером и стеной, они увидели огромную дыру, всю закопченную; из полуобвалившихся стен крючьями торчала арматура, а откуда-то с потолка сочился ручеек и, журча, убегал в темноту. Из провала тянуло промозглой сыростью, ржавым металлом и гнилой, мертвой биоэлектроникой.

С наилучшими пожеланиями,

Констанс».

Ратмир принюхался, поплямкал губами, словно пробуя воздух на вкус.



— Не нравится мне все это…

Сложив записку пополам, она поднялась из-за стола, надела шелковый халат, включила фонарь, подняла поднос с посудой и бутылкой и, положив записку поверх них, миновала короткий коридор.

Айя передернула плечами.

Она открыла дверь и остановилась. На этот раз Констанс не выпустила поднос из рук и не стала извлекать стилет. Вместо этого она осторожно отставила поднос в сторону, пригладила халат, убеждаясь, что клинок все еще с ней, а затем направила луч фонаря на вещи, оставленные перед дверью.

— Он тут, — сказала она. — Только тут ходов много, запутаться можно и не просто так, а надолго. Кирш говорил, что неделю можно ходить-ходить, а может быть, даже и больше, и выхода не найти.

— Да, окопался, — проговорил Феликс, с интересом осматриваясь по сторонам, и прицокнул языком.

Это был грязный, пожелтевший от времени кусок свернутой шелковой ткани с тибетскими письменами и красным отпечатком руки. Она сразу же узнала тхангку[69] – разновидность тибетской буддийской живописи.

Ратмир бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал.

— Ты знаешь, как его здесь найти? — спросил он Айю.

— Нет, — Айя помотала головой. — Он меня сюда не водил. Говорил, нельзя, я заплутаюсь, а он потом не найдет. Но это все враки, конечно, я бы нашла дорогу назад, но он сюда вообще никого не водил.

Констанс подняла подарок и отнесла в библиотеку, где развернула его. И тут же ахнула. Это была самая великолепная работа, какую только можно было вообразить, изобилующая яркими красками: рубиновыми, солнечно-золотистыми, красными, лазурными с изысканно тонкими оттенками и совершенством деталей. Констанс признала в этом рисунке элементы религиозной живописи. Здесь был изображен Авалокитешвара[70], Бодхисаттва[71] Сострадания, сидящий на престоле лотоса, который, в свою очередь, покоился на лунном диске. Авалокитешвара являлся наиболее почитаемым божеством на Тибете. Он жертвовал собой, чтобы вновь и вновь возрождаться на земле и приносить просветление всем живым страдающим существам мира.

— Жаль, — вздохнул Ратмир. Он повернулся лицом ко всем. Значит, так. Феликс, останешься в машине. А мы с Донованом спустимся в лабиринт. Никаких действий до нашего возвращения не предпринимать.

— Хорошо, — недовольно буркнул Феликс и, протиснувшись между краулером и стеной, зашагал в сторону оставленного «богомола».

За исключением того, что здесь Авалокитешвара был изображен не мужчиной, а молодым мальчиком. И черты ребенка – столь изящно нарисованные – были так похожи – вплоть до тонких завитков волос и характерно опущенных век – на… на ее сына.

Ратмир проводил его взглядом, затем кивнул Доновану:

Констанс не видела своего сына – ребенка Диогена Пендергаста – уже больше года. Тибетцы называли его Ринпоче, девятнадцатой реинкарнацией почитаемого тибетского монаха. Сейчас сын Констанс скрывался за стенами монастыря Дхарамсала, в Индии, где ему не могли навредить китайцы. На этой картине ребенок был старше, чем когда Констанс видела его в последний раз. Этот рисунок не мог быть сделан более нескольких месяцев назад…

— Идем.

Стоя совершенно неподвижно, она вгляделась в изображенные черты. Несмотря на то, кем был отец мальчика, она не могла не чувствовать горячую материнскую любовь к своему сыну. И любовь эта обжигала ей сердце, потому что она не могла навещать его так часто, как хотела бы. «Так вот, как он выглядит сейчас», – думала Констанс, с восторгом глядя на картину.

И стал быстро спускаться в провал по каменному крошеву. На полдороге он остановился и глухо, как из бочки, сказал:

— Айю оставь. Ни к чему ей туда.

«Кто бы ни оставил это», – стала размышлять она дальше, – «он знает мои самые потаенные секреты. Само существование моего ребенка, и его личность, – это тайна, о которой мало кто мог знать». Намек, который содержался в месте произрастания недавно открытой орхидеи, Cattleya Constanciana, теперь стал очевиден.

Донован посмотрел на Айю, улыбнулся и развел руками. Что поделаешь, нужно подчиняться. Он спустился вслед за Ратмиром и в конце провала оглянулся. Айя стояла боком к нему, черная фигурка на светлом пятне входа, и обиженно сколупывала со стены штукатурку. В лабиринт она не глядела.

И теперь кое-что еще стало для нее очевидным. Кто бы ни был этот человек, он, без сомнения, ухаживал за ней. Но кто же это мог быть? Кто мог так много знать о ней? И знал ли он о других ее секретах, к примеру, о ее истинном возрасте? А о ее отношениях с Енохом Ленгом?

Ничего, сказал про себя Донован. Ты не расстраивайся. Он сейчас на самом деле прав. Незачем тебе туда.

Отчего-то Констанс была уверена, что он обо всем этом знал.

Ратмир тронул его за плечо.

На секунду она задумалась о том, что стоит провести еще один тщательный обыск подвала, но быстро отказалась от этой идеи: несомненно, он окажется столь же бесполезным, как и предыдущий.

— Здесь мы разделимся. Пойдешь прямо, а я — налево. Встреча здесь же, через два часа. Ты хорошо ориентируешься?

Она опустилась на колени, подняла записку, адресованную миссис Траск, разорвала ее на две части и убрала в карман халата. Теперь не было смысла отправлять ее, потому что Констанс была уверена, это не экономка готовила для нее все эти изысканные блюда и преподносила столь дорогие вина.

Донован пожал плечами.

Но кто?

— Если стены здесь не двигаются…

Диоген.

Ратмир сдержанно улыбнулся.

Она мгновенно отвергла эту мысль как самое смелое умозаключение, которое только можно было себе представить. Да, столь причудливое и замысловатое ухаживание было вполне типичным для Диогена Пендергаста. Но он был мертв.

— Тогда — до встречи, — сказал он, кивнул и сразу же исчез за поворотом. Там он включил фонарь, и было видно, как по стенам, все удаляясь под гулкий звук шагов, бегают блеклые отблески.

Разве нет?

— До встречи… — сказал ему вслед Донован, еще раз оглянулся на Айю и пошел в другую сторону.

Констанс покачала головой. Конечно же, он мертв. Он упал в ужасную Сциара-дель-Фуоко вулкана Стромболи. Она знала это, потому что боролась с ним на самом краю этой бездны. Она сама столкнула его туда и наблюдала своими собственными глазами – сквозь ревущие потоки воздуха, поднимающиеся от реки дымящейся лавы – за тем, как он падал. Она была уверена, что на этом ее месть свершилась.

Коридор, в который он свернул, был тускло освещен унылым грязно-красным светом, и от этого все вокруг казалось серым и угрюмым, как в туманную лунную ночь. Донован шел неторопливо, прислушиваясь, запоминая дорогу, но фонарь не включал. В лабиринте было сыро и затхло, во рту ощущался оскомный привкус ржавого железа и вообще весь этот полумрак, это запустение, шелушащиеся штукатуркой стены, кучи седого хлама, битый пластик и гнилая слизь, распластавшаяся коричневыми скользкими лужами по полу, источали тревогу и полную безысходность. Как тут можно жить? Кирш, до чего же нужно опуститься, чтобы тут жить? Ведь это нора, грязная, запущенная, захламленная нора, где могут жить лишь какие-то нечистоплотные твари, но не люди… Логово.

Кроме того, брат Алоизия и при жизни не испытывал к Констанс Грин ничего, кроме презрения – он совершенно ясно дал ей это понять в прощальном письме. Она до сих пор дословно помнила те строки: «Ты была для меня всего лишь игрушкой. Загадкой, которую я разгадал слишком быстро. Коробкой, в которой ничего не оказалось».

Руки Констанс сжались в кулаки даже от этого простого воспоминания.

Донован остановился и прислушался. Где-то рядом, за стеной, кто-то еле слышно бормотал. Он всмотрелся в темноту, увидел вход в соседнее помещение и шагнул туда.

Комната была маленькой, приблизительно три на четыре метра, относительно чистой и пустой. Лишь посреди нее сизой громадой возвышался громоздкий универсальный кибер, давно обесточенный, горел только зеленый огонек приемника, и он голосом Кирша монотонно декламировал какую-то белиберду, сильно нажимая на «р». Донован нагнулся пониже, чтобы попытаться хоть что-нибудь расслышать.

Это не Диоген. Это невозможно. Это был кто-то другой, кто-то, кто так же хорошо знал все ее самые потаенные секреты. Но только не Диоген.

— Крыльями кружа красиво, — зло и тихо сказал Кирш ему в самое ухо, — крыса кралась кромкой крыши. Крепче кремня кривошипы, кроя кропотливо кражу, кролика кредитовали…

Невероятная мысль поразила ее, словно молния. «Он жив!» – подумала она. – «В конце концов, он не утонул! Он вернулся ко мне».

Декламирование оборвалось, и раздался глухой простуженный кашель. Больной кашель, плохой, буханье, можно сказать, а не кашель. И опять.

На нее обрушилась волна эмоций. Констанс ощутила почти лихорадочную, безумную надежду, смешанную с предвкушением, а ее сердце забилось с бешеной скоростью, словно вот-вот было готово выпрыгнуть из груди.

— …Крепко кроль кричал, креняся, крепость кропля кратнокрасным…

– Алоизий? – закричала она в темноту. Голос ее прозвучал надтреснуто, в нем одновременно звенели слезы и смех, и даже она сама не могла сказать, чего именно в нем было больше. – Алоизий, выйди и покажись мне! Я не знаю, отчего ты решил столь застенчиво скрываться, но, ради Бога, пожалуйста, позволь мне тебя увидеть!

Кирш, подумал Донован. Ты все пишешь стихи… Упражняешься. Он почувствовал, как ярость плотным давящим комком поднимается к самому горлу.

Но единственным ответом ей стало лишь эхо, отразившееся от каменных стен подземелья.

— …Крюк кривой кромсал круп кроля, кровью круто кровоточа.

15

Донован размахнулся и со всей силы ударил ребром ладони по зеленому огоньку на панели кибера. Что-то зазвенело, огонек погас и воцарилась тишина. Кирш, что же ты здесь наделал… Донован посмотрел на ладонь. Из ссадины сочилась кровь. Он прислонился лбом к холодному пластхитину кибера и вдруг услышал, как за стеной пробубнил голос Кирша:

Рокки Филипов, капитан рыболовецкого судна «Маниболл» – переоборудованного шестидесятипятифутового траулера – повернул голову и сплюнул на палубу табачно-коричневую слюну, которая тут же расплылась по липкому слою, покрывавшему доски и состоящему из смеси жира, дизельного топлива и отвратительной рыбьей слизи.

— …Кроткий крот, крепя крест кролю, крапивой крушенье красил…

– Все просто, – заговорил один из членов команды Мартин де’Хесус. – Мы тратим на него слишком много времени. Давайте просто прострелим его гребаную башку к чертовой матери, запихнем в мешок из-под рыбы, привяжем к нему груз и сбросим за борт.

Донован скрипнул зубами и пошел прочь от этого места.

Вслед ему неслось:

Холодный ветер гулял по палубе «Маниболла». Стояла глубокая пасмурная беззвездная ночь, и судно стояло на якоре близ Бейли-Хол, недалеко от границы с Канадой. На палубе темного корабля собралась небольшая группа людей, и со своего места Филипов прекрасно видел, что каждый из них дымил сигаретой. Другого света на палубе не было – «Маниболл» выключил все ходовые огни, бросив якорь, и погрузился во тьму. Даже красная подсветка рулевой рубки была погашена.

— …Крякча крысе кровожадной крах кромешный…

– Согласен с Мартином, – раздался голос Карла Миллера, после чего его сигарета ярче засияла в темноте, и последовал громкий выдох. – Я не хочу и дальше держать его на борту. Они просто тянут время. К черту сделку! Это слишком рискованно.

Замолчи… Замолчи, замолчи! Донован сцепил кулаки и быстро, почти бегом, зашагал вперед.

– Это не рискованно, – возразил кок. – Мы можем меньше, чем за час, добраться до нейтральных вод. Следующая партия будет только через несколько недель! Арсено – наш друг, он стоит того, чтобы за него поторговаться.

Он шел напрямик, не разбирая дороги, через анфилады комнат, через завалы протухшей бумаги, гнилого тряпья, ржавого железа, битого стекла, развороченных, смятых, словно они побывали под прессом, каких-то приборов и механизмов, назначение которых сейчас невозможно было определить — какая-то дикая смесь контуров псевдоприсутствия, транспортных средств, пересыпанная мелкими деталями и залитая разложившейся слизью биоэлектронного наполнителя. Он не помнил, сколько времени так шел, не останавливаясь, не обращая ни на что внимания, уже притупилось в памяти, куда он шел и что здесь искал…

– Да… может быть. Но почему тогда федералы не хотят сотрудничать?

И тут перед ним открылся относительно хорошо освещенный зал, широкий, но с низким потолком, закопченным, покрытым каплями воды. Он остановился.

Капитан Филипов внимательно слушал этот обмен мнениями. Экипажу необходимо было обговорить всю эту ситуацию. В последние дни напряжение на судне резко возросло. Собравшиеся на палубе члены команды – за исключением вперед смотрящего – постепенно сгрудились у рулевой рубки, словно собирались разнести ее в пух и прах. Капитан поежился от озноба под порывом холодного ветра и прижался к стальному дверному косяку, скрестив руки на груди.

Это был генеральный зал. А посередине, у пульта синтетизатора, спиной к нему, на косоногом стуле, в грязном, пятнами, как маскировочном, жеваном комбинезоне, скорчившись, сидел Кирш.

– Я думаю, они пытаются нас выследить, – буркнул Хуан Абреу, корабельный механик.

Вот и встретились, почему-то совершенно спокойно подумал Донован. Кирш чуть заметно покачивался, словно был вдребезги пьян, и что-то монотонно бормотал. Вот как мы встретились… Донован смотрел ему в трясущийся затылок и чувствовал, что снова начинает закипать злость. К этому человеку. Некогда его другу. Последнему подлецу.

– Неважно, – качнул головой кок. – Если увидим хоть дуновение чего-то подозрительного с южной стороны, снимемся с якоря, а парня сбросим за борт. К тому же, мы все еще можем продать его часы.

— Кирш, — тихо окликнул он.

Спор все продолжался и продолжался. В конце концов, каждый член команды по несколько раз высказал свое мнение на счет происходящего.

Поняв, что пришло его время, Филипов оттолкнулся от стены, снова сплюнул на палубу и заговорил:

Жалобное нытье оборвалось. Кирш застыл. Мгновенье он сидел так, сцепившись в судорожный комок, затем резко вскочил. Стул полетел в сторону, загрохотал, и Донован увидел, что прямо на него, медленно разрастаясь, движется светящееся, перемигивающееся снежное облако.

– Этот ублюдок у нас на борту почти три недели. Мы пытаемся сторговаться только несколько дней. План был хорош, и я намереваюсь и дальше его придерживаться. До конца срока еще три дня – таков был уговор. Если через три дня сделка так и не состоится, мы поступим, как говорит де’Хесус, и сбросим его за борт.

Ах, ты!.. Ярость ударила в голову, и он прыгнул. Вперед, в сторону и к Киршу. Облако осталось сбоку и сзади, а прямо перед собой он увидел Кирша, небритого, сгорбленного, трясущегося и, не размахиваясь, ударил. Просто в лицо. Грязное, липкое от холодного пота, жирное, противно жирное… Все.

Он закончил говорить и замер в ожидании реакции экипажа. На тесном судне, промышлявшем контрабандой наркотиков, вопреки всем этим дешевым фильмам и телешоу, при работе с командой нельзя было полагаться только на свой авторитет – необходимо было приходить с ними к консенсусу. Нельзя было просто сказать свое веское слово и решить, что оно сработает.

Он постоял немного над распростертым телом, отдышался, затем перешагнул через него и подобрал отлетевший в сторону арлет. Единственное оружие, против которого бессильно силовое поле защитного шлема… Донован вздохнул и переломил арлет пополам. Указатель заряда стоял ровно посередине шкалы. Где же ты его достал, Кирш? Ведь во всех синтетизаторах на его производство наложено вето… Он поморщился. Пятки болели, будто их отбили бамбуковыми палками (это прыжок, подумал он), а левое плечо совсем не чувствовалось, занемело, покалывало. Зацепило-таки облако. Он положил арлет в карман и стал усиленно массировать плечо. Кто же мог ожидать от тебя такой прыти? Донован поднял кособокий стул и сел. Именно такой…

– Справедливо, – высказался, наконец, кок.

– Карл? – обратился Филипов.

Кирш все еще неподвижно лежал на полу. Донован огляделся. Синтетизатор был разворочен, все рубильники, клавиши, кнопки выдраны из своих гнезд с корнем; ни одного целого стекла, ни одного целого экрана… Сбоку на панели виднелся желто-кристаллический потек кислоты, а на полу, на том месте, куда она стекала, вздувшиеся пузыри жженого бетона.

– Хорошо. Еще три дня.

— Вставай, — сказал Донован. Кирш не шевелился.

– Мартин?

Тогда Донован, кряхтя от боли, встал, приподнял Кирша под мышки и прислонил к стене. Голова Кирша свесилась. Донован поискал баллон с водой, нашел его под пультом синтетизатора и, открыв вентиль, начал выливать воду на голову Кирша.

– Черт, да я уже через пару дней повешусь! Но так и быть.

— Я в сознании, — тихо сказал Кирш.

Спор, наконец, прекратился, и собравшаяся группа начала разбредаться по своим делам. Капитан Филипов перехватил кока, когда тот направился обратно на камбуз.

Вода все лилась. Кирш открыл глаза и поднял голову.

– Мне надо постараться сохранить этого ублюдка в живых, – решительно проговорил он. – У тебя еще осталась говядина с ужина?

— Я в сознании, — громче сказал он, — и даже его не терял.

– Еще бы.

— Жаль, — вздохнул Донован и бросил баллон рядом с ним на пол. — Для всех было бы лучше…

Филипов направился в столовую, набрал миску тушеного мяса, прихватил с собой бутылку воды и понес еду и питье вниз, в кормовой лазарет. Люк оставили открытым, чтобы внутрь поступал воздух, но задраили решетку, чтобы «пациент» не смог выбраться наружу.

Капитан зажег фонарь, висящий на стене у двери, и сквозь решетку уставился на обитателя помещения – он находился все в том же положении, в каком Филипов видел его в последний раз: прикованный за руку наручниками к кровати. На нем был все тот же рваный грязный черный костюм, в котором его подобрали, и создавалось впечатление, будто эти клочья одежды надели на живой скелет. Лицо пленника покрывали ссадины и ушибы, а белокурые волосы слиплись и сальной паутиной облегали череп.

Филипов открыл решетку и спустился в трюм, поставил перед изможденным пленником бутылку воды, затем присел на корточки пристально посмотрел на него. Мужчина лежал с закрытыми глазами, но веки его сразу же поднялись, как только капитан замер рядом с ним. Казалось, что в серебристых глазах сверкал какой-то скрытый внутренний свет.

— Ты не галлюцинация? — спросил Кирш. — У меня в последнее время часто… — Он потрогал подбородок. — Впрочем, нет. Давно прилетели?

– Я принес тебе немного еды, – сказал Филипов, указывая кивком головы на миску в своей руке.

Пленник не ответил.

— Давно… — Донован протащился назад к стулу и сел. — Вчера.

– Что так задерживает твоих друзей, а? – в сотый раз спросил его Филипов. – Они продолжают упорствовать.

— A-a…

К его удивлению, глаза мужчины, наконец, встретились с его, и взгляд пленника невольно вызвал в нем беспокойство.

Они помолчали.

– Вы изволите жаловаться на молчание моих друзей?

— Ну, здравствуй, Кирш.

– Именно так.

— Здравствуй, Донован. Айю видел?

– В таком случае я приношу извинения от их имени. Но позвольте мне заверить вас, что, когда настанет время, они будут искренне рады встретиться с вами. Хотя я боюсь, что вы – если вам, конечно, удастся пережить эту встречу – о ней пожалеете.

Донован молча кивнул. Что же тебя спросить, мучительно думал он. Что? Столько было вопросов… Его начал бить озноб.

Филипов в шоке уставился на пленника. Ему потребовалось мгновение на то, чтобы осмыслить услышанное.

— Давно… все это началось?

– Надо же, какие громкие слова я слышу от какого-то куска дерьма, который мы подобрали в море, когда он едва не пошел на корм рыбам.

Кирш судорожно вздохнул.

Светловолосый мужчина улыбнулся, и эта его улыбка – нет, скорее она напоминала призрачную невеселую ухмылку – вышла презрительной и пугающей.

— Давно… Не помню. Сейчас что — день?

– О’кей, – Филипов поставил миску рядом с пленником. – Вот твой ужин, – он уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг замер. – А это твой десерт.

— Убитых… Сколько убитых?

После этих слов он развернулся и со всей силы ударил пленника в живот, после чего, наконец, покинул трюм и захлопнул за собой решетку.

— Не-не знаю.

Снова воцарилось молчание.

16

— Понимаешь, — сказал Кирш, — я думал, ну, будут убитые, без этого ведь нельзя, но потом кто-то кого-то возьмет в плен, кто-то победит… Появятся вожди, все прочее…

Девятнадцатью днями ранее.

25 октября

Скотина, подумал Донован. Мерзкий, самодовольный тип.

— Это ты Комиссии расскажешь, — процедил он.

Рокки Филипов стоял у руля рыболовецкого судна «Маниболл», бороздившего море. В восточной части горизонта восходящее солнце прорывалось сквозь нагромождения серых облаков, разгоняя остатки бури, бушевавшей прошлой ночью. По левому борту от корабля лежал низкий темный берег острова Кроу, проплывающий мимо, а впереди Филипов видел возвышающийся маяк Эксмута, стоявший на утесе рядом с домиком смотрителя. Казалось, золотистое солнце восставало прямо над маяком – то было зрелище непередаваемой красоты. Сейчас никто из экипажа не заступил в дозор – все дремали внизу, в каютах. Мартин де’Хесус стоял неподалеку в рулевой рубке, попивая кофе и доедая черствый пончик, одновременно играя в какую-то игру на своем мобильном.

Кирш сник.

Филипов пребывал в прескверном настроении. Они только что доставили груз своему контактному лицу в штате Мэн. Дорога из Канады прошла без сучка и задоринки, и сейчас экипаж вез с собой семь чемоданов набитых наличными и запертых в трюме. Теперь до следующей поставки оставался месяц, в течение которого они могли прожигать свой заработок. Это путешествие было почти триумфальным… если не брать в расчет проблему с Арсено.

— Знаешь, я много думал. Я всегда был дилетантом. Раньше как поэт, теперь — как вершитель чужих судеб…

Федералы поймали его неделю назад с чемоданом денег после Канадского дела. Сто тысяч долларов оказались достаточной суммой, чтобы привлечь их интерес. Никаких наркотиков, ничего противозаконного, просто деньги. Теперь Арсено держали под стражей, и Филипов не сомневался, что над ним хорошенько работают. Он пока не сломался, это точно – в противном случае «Маниболл» уже накрыли бы. Но стойкость Арсено не будет длиться вечно. Филипов знал это, потому что у Арсено была жена и двое детей, а этот фактор всегда становился удобным рычагом, с помощью которого можно было надавить на человека. Кроме того он был глупцом. Ему стоило отмыть свою долю денег по разным каналам, которые Филипов тщательно разработал, вместо того, чтобы попадаться федералам с чемоданом, полным наличности!

— Я, я, я! — взорвался Донован. — Все я! Устроил человеческую бойню, а теперь думаешь только о себе! Зачем ты это сделал? Заруби на носу: если теория не гуманна — она абсурдна! А фанфаронить, видите ли, он дилетант, будешь перед девочками, а не передо мной!

Кирш отвел глаза в сторону.

Была и другая проблема: экипаж проголосовал за то, чтобы направить судно в Бостон, засесть там на месяц и вдоволь насладиться плодами своей работы. Филипову не нравился этот план, ему не нравилось решение, к которому пришла команда. Как это будет выглядеть? Несколько внезапно разбогатевших человек ворвется в город, начнет напиваться, снимать шлюх и, возможно, у кого-то из них слишком развяжется язык. В конце концов, разве то, что случилось с Арсено, который решил покинуть корабль раньше времени, не послужило уроком? И все же капитану пришлось согласиться. Он не мог просто сказать «нет» своему экипажу – особенно после того, как сильно его ребятам довелось попотеть во время последней доставки. Всем им пришлось рискнуть, всем пришлось потрястись от страха быть пойманными, и все же они сработали отлично. Теперь Филипов просто обязан был довериться им, чтобы не вызвать недовольство.

— Читайте еженедельник Комиссии по вопросам внеземных цивилизаций, — пробормотал он.

Что до него самого – он собирался провести месяц, спокойно отмывая столько денег с продажи наркотиков, сколько сможет, через успешную галерею антиквариата, которой он владел на Ньюбери-Стрит. Он намеревался тихо поужинать в прекрасных ресторанах с несколькими своими подругами, посетить несколько казино и добавить пару редких бутылок вина в свой винный погреб.

Донован внимательно посмотрел на него.

– Эй! – внезапно воскликнул Филипов, обратившись к де’Хесусу и вглядываясь в изменчивые волны. – Ты видишь это?

— Ты пьян?

Он чуть подался вперед, чтобы рассмотреть получше.

— Нет. Нечем… А хорошо бы. И гитару… Побренчать, как ты говоришь. — Он помолчал немного, затем тихонько продекламировал: — «В жизни мужчинам немало дано: богом — женщина, чертом — вино. Но женщин желанней, хмельней вина есть для мужчин — война». — Он посмотрел на Донована. — Это Киплинг.

– Твою мать, это жмурик!

— Бренчал бы где-нибудь в другом месте, а сюда бы не лез, зло сказал Донован. — Вершитель судеб, черт тебя побери!

Филипов быстро замедлил ход судна и пригляделся. Тело лежало лицом вверх, его руки были раскинуты в стороны, а лицо казалось бледным, как сама Смерть.

– Ну-ка, зацепим его, – скомандовал он де’Хесусу.

Кирш устало прикрыл глаза.

Тот вышел из рулевой рубки, схватил лодочный крюк и подошел к борту судна, пока Филипов маневрировал и пытался подвести корабль ближе к телу. Поняв, что де’Хесусу удалось зацепить труп, он оставил судно дрейфовать и присоединился к своему подчиненному, помогая ему втащить мертвеца на борт.

— Ты знаешь, у меня даже как-то было желание покончить с собой, — сказал он спокойно. — Убей фашизм в себе самом… — Он усмехнулся. — Хорошо звучит, а? В себе самом…

По лицу Донована заходили желваки.

Филипов уставился на болтающееся на крюке тело. Это был мужчина, на вид – около сорока лет. Светлые волосы, облепившие череп, черный костюм, бледная, почти серая кожа. На левом запястье блестели часы.

— Для этого ты и нацепил на голову шлем защиты? Не спеши. Мы с тобой не на театральном сеансе.

– Втащи его на корму, – велел Филипов де’Хесусу.

— В том-то все и дело, — вздохнул Кирш. — Мне порой кажется, что все это сон. Кошмарный сон. Хорошо бы проснуться…

– Шутишь, что ли? Ты его оставить собрался? Если мы с ним к берегу причалим, нам не избежать уголовщины!

Они снова замолчали. Донован почувствовал, как в кармане запищала рация и вытащил ее.

– Не паникуй ты. Кто сказал, что мы собираемся с ним причаливать? Видишь часы? Похоже, это «Ролекс».

— Донован! Донован! — звал Ратмир. — Вы нашли Кирша? Где вы? Тут кибер, я через него слышу, как вы разговариваете!

Де’Хесус тихо усмехнулся.

Донован встал, подошел к пульту и отключил передатчик.

– Черт, Рокки, а ты всегда смотришь на вещи под правильным углом.

— Это кто? — безразлично спросил Кирш. — Начальник экспедиции?

– Затащи его на корму и обыщи. А после можешь снова сбросить за борт.

Донован не ответил.