Часть первая. Прегрешения Сигизмунда. Их было множество.

На этом перегоне вечерней порой у него закружилась голова, он потерял сознание и упал с коня.

Часть вторая. Просьбы Натальи.

Часть третья. Обещания Сигизмунда.

Очнулся Степан в каком-то незнакомом курене. Лежит он на широкой лежанке, с перевязанной головой. Никого нет рядом. Он хотел позвать кого-нибудь... застонал.

Третья часть предшествующего разговора в подобных случаях составляла материал для части первой последующего телефонного контакта с экс–супругой.

К нему подошел Матвей Иванов.

Сигизмунд давно разработал различные способы прохождения бесед с Натальей. Данная структура требовала особой тактики. На каждый новый попрек Натальи Сигизмунд отзывался все более исступленной щенячьей радостью по поводу ее долгожданного звонка и вообще существования на этом свете. Пробиться сквозь напускной идиотизм бывшего супруга Наталье так и не удалось, поэтому она быстро перешла к части второй:

— Ну, слава те, господи! С того света...

— Ну, ты еще не забыл свое обещание?

— Где мы?

— Какое?

— На Дону на твоем родимом.— Матвей присел на лежанку.— Ну, силы у тебя!.. На трех коней.

— Насчет обручального кольца. Или у тебя уже из головы вылетело, что я замуж выхожу?

— Ну?— спросил Степан, требовательно глядя на Матвея.— Долго я так?..

— Ты хоть с женихом–то познакомь, — сказал Сигизмунд по возможности доброжелательно. — Не чужие ведь.

— Э-э!.. Я поседел, наверно. Долго!— Матвей оглянулся на дверь и заговорил, понизив голос, как если бы он таился кого-то: — А Волга-то, Степушка, горит. Горит, родимая! Там уж, сказывают, не тридцать, а триста тыщ поднялось. Во как! А атаманушка тут — без войска. А они там, милые,— без атамана. Я опять бога любить стал: молил его, чтоб вернул тебя. Вот — послушал. Ах, хорошо, Степушка!.. Славно! А то они понаставили там своих атаманов: много и без толку.

— Мы зайдем на той неделе. Когда тебе будет удобно?

— А ты чего так — вроде крадисся от кого?

— Во вторник вечером давайте, заходите.

— На Дон тебя будут звать...— Матвей опять оглянулся на дверь.— Жена тут твоя, да Любим, да брат с Ларькой наезжают...

Ну вот, теперь еще с воркутинским бодхисатвой беседовать…

— Они где?

Все–таки напрасно Наталья считает его, Сигизмунда, рохлей. Обходиться с бабами он все же умеет. Обе приструненные сестрицы явились под вечер ласковые–ласковые, что одна, что вторая.

— В Кагальнике сидят. Хотели тебя туды такого, мы с дедкой не дали. Отстал от тебя Дон — и плюнь на его. Ишшо выдадут. На Волгу, батька!.. Собери всех там в кучу — зашатается Москва. Вишь, говорил я тебе: там спасение. Не верил ты все мужику-то, а он вон как поднялся!.. Ох, теперь его нелегко сбороть.

— А на Дону что?

Аська уже с порога затараторила о разном.

— Корней твой одолел. Кагальник-то хотели боем взять — не дались. Бери сейчас всех оттудова — и...

— Виктория не проявлялась? Я тут у нового режа была, у него такие идеи, он хочет древние традиции возрождать, ну наши, исконные, языческие. А что? Эти, эстонцы, в Нарве свое Лиго справляют? Это они нам назло свое Лиго справляют, чтоб нам завидно было — мол, вон какие мы независимые, и все–то у нас свое, и Лиго у нас свое. Ну и пусть у них Лиго, а у нас — Солнцеворот. Этот мужик, реж мой новый, так и говорит: хрена им лысого, этим горячим эстонским парням, мы им такой Солнцеворот закатим — наш, славянский! Мы колеса возьмем — ну, от телеги, Морж, ты не подумай чего — и подожжем, в реку с откоса бросим, а река, между прочим, пограничная. А в крепости со всех башен волхвы будут кричать в инфразвуке, эстонцев пугать. А я там на самой главной роли буду. Я голая на плоту вдоль по границе поплыву, вся в цветах. Как живой венок, понимаешь?

— Много в Кагальнике?

— Тебя погранцы подстрелят, — сказал Сигизмунд.

Не терпелось Степану начать разговор деловой — главный.

— Что они, живодеры, что ли? Я же там буду жизнь праздновать! Ритуально совокупляться!

— С кем? — изумился Сигизмунд.

— Ларька, говори: какие дела? Как Корнея приняли?

— Со скоморохами. Ой, Морж, это такое будет! Все нам деньги дают — и ЮНЕСКО, и мать Тереза, и Гринпис… в общем, усраться! Там сразу Возрождение начнется, а мы будем главными титанами!

— Где там?

— Ничо, хорошо. Больше зарекся.

— Много с им приходило?

— В Ивангороде, я же говорю — мы назло Нарве такой праздник закатим языческий, чтобы инфраструктура поднялась… Морж, у тебя распечататься реально?

— Четыре сотни. К царю они послали. Ивана Авер-киева.

— Чего? — изумился Сигизмунд. — Аська, повтори последние слова.

— Вот тут ему и конец, старому. Я его миловал сдуру... А он додумался: бояр на Дон звать. Чего тут без меня делали?

Аська потупилась, застеснялась даже как будто, потом повторила:

— В Астрахань послали, к Серку писали, к нагаям...

— Распечататься, говорю, реально? Кончай, Морж, стебаться.

— Казаки как?

И предъявила дискету.

— На раскорячку. Корней круги созывает, плачет, что провинились перед царем...

— Что здесь? — спросил Сигизмунд.

— Через три дня пойдем в Черкасск. Я ему поплачу там...

— План праздника… смета… Слушай, срочно распечатать надо. К завтрему. Чтобы всем разослать.

— Кому?

— Братцы мои, люди добрые,— заговорил Матвей, молитвенно сложив на груди руки,— опять вить вы не то думаете. Опять вас Дон затянул. Вить война-то идет! Вить горит Волга-то! Вить там враг-то наш — на Волге! А вы опять про Корнея свово: послал он к царю, не послал он к царю... Зачем в Черкасск ехать?

— Ну, спонсорам. Откуда я знаю, кому. ООНам разным там, ОМОНам… Ну, кто этим занимается…

— Запел!— со злостью сказал Ларька.— Чего ты суесся в чужие дела?

Сигизмунд, забавляясь, взял дискету, понес к компьютеру. Аська приплясывала вокруг, стремилась заглянуть в лицо.

— Какие же они мне чужие?! Мужики-то на плотах — рази они мне чужие?

— Ты распечатаешь, Морж? Ты сделаешь? Слушай, сделай два экземпляра. Или три. А?

Тяжелое это воспоминание — мужики на плотах. Не по себе стало казакам.

— Анастасия, поставь кофе.

— Помолчи, Матвей!— с досадой сказал Степан.— Не забыл я тех мужиков. Только думать надо, как лучше дело сделать. Чего мы явимся сейчас туда в три сотни? Ни себе, ни людям...

— А ты сделаешь?

— Пошто так?

— Если прочитается.

— Дон поднять надо.

— Слушай, Морж, а как там все записывается? Я эту штучку отодвигала, смотрела, смотрела на дискету… Ну, на грампластинке — там понятно, там дорожки…

— Опять за свой Дон!.. Да там триста тыщ поднялось!..

Сигизмунд заложил руки за голову, посмотрел на Аську пристально.

— Знаю я их, эти триста тыщ! Сегодня триста, завтра — ни одного.

— Аська. Ты такой предмет, как схемотехника, проходила?

— Выдь с куреня!— приказал Ларька, свирепо глядя на Матвея.

— Естественно, проходила! — дернула плечом Аська. — Это у меня профилирующий.

— Выдь сам!— неожиданно повысил голос Матвей.— Атаман нашелся. Степан... да рази ж ты не понимаешь, куда тебе сейчас надо? Вить что выходит-то: ты — без войска, а войско — без тебя. Да заявись ты туда — что будет-то! Все Долгорукие да Барятинские навострят лыжи. Одумайся, Степан...

— В конспектик–то загляни, загляни… — присоветовал Сигизмунд. — Много интересного найдешь. Все, иди кофе ставить.

— Мне нечего одумываться!— совсем зло отрезал Степан.— Чего ты меня, как дитя малое, уговариваешь? Нет войска без казаков! Иди сам воюй с мужиками с одними.

Однако Сигизмунда также ждала встреча с новым и интересным. Содержала в себе это новое аськина дискета. Вернее, дискета ее режа. На дискете обнаружились два одиноких файла. Одиноких и очень маленьких. Они послушно выдали свое содержание старине «Нортону». Один описывал план празднества, призванный поразить утлое воображение ООНов–ОМОНов, в общем — возможных спонсоров. Второй содержал в себе смету.

— Эхх!— только сказал Матвей.

СМЕТА

— Все конные?— вернулся Степан к прерванному разговору.

1. ПОСТАНОВОЧНАЯ ЧАСТЬ * Дизельное топливо (около 400 литров) * Дрова (2–3 грузовика) * Аренда мобильной связи (8 приемо–передатчиков) * Прожекторы для подсветки водопада * Аренда концертного звука * Костюмы актерской массовки * Атрибутика костюмов * Тележные колеса (10 шт.) * Веревка (3 км) * Канат (1 км) * Стальной тросик (300 м) * Ведра ( 15 шт.) * Телега (1 шт.) * Факелы (100 шт.) * Изготовление музыкальных инструментов–бревен * Прочие декорации внутри крепости и на берегу реки * Аренда транспортных средств (доставка актеров, реквизита и т.д.)

2. ОПЛАТА ИСПОЛНИТЕЛЯМ * Питание и расселение актеров в Ивангороде на 4 дня * Оплата актерской массовки * Оплата музыкантам и солистам * Оплата фольклорным коллективам * Оплата «огневикам»

— Почесть все.

* Оплата постановочной группе и администратору

— Три дня на уклад. Пойдем в гости к Корнею.

Вошла Аська с кофе. Сигизмунд отвернулся от экрана компьютера, сказал:



— Слушай, Аська, объясни мне две вещи: что за музыкальные инструменты–бревна и кто такие «огневики».

— Это предки наши такую музыку играли, — гордая новыми познаниями сказала Аська. — Богатырскую музыку играли! Они бревна выдалбливали и что–то с ними делали, а потом над головой на цепях вертели. Чтобы звук шел.

Ночью в землянку к Матвею пришел Ларька.

— А «огневики»?

— Спишь?

— Это ребята, которые костры кислородят. На Иванову ночь костры разводят. Так это реально распечатать?

— Нет,— откликнулся Матвей и сел на лежанке.— Какой тут сон...

— Да распечатаю я тебе, угомонись…

— Собирайся, пойдем: батька зовет.

— Морж, а зачем тебе компьютер? У тебя «DOOM» есть? Что ты не играешь? Что ты как дурак последний, компьютер завел, а не играешь? От жизни отстаешь.

— Чего это?.. Ночью-то?

— С меня ящика хватает, — сказал Сигизмунд. — Чтобы держаться на общем уровне оглупления.

— Не знаю.

— Да ну тебя, — потянулась Аська. — Скучный ты, Морж.

Матвей внимательно посмотрел на есаула... И страшная догадка поразила его. Но еще не верилось.

* * *

— Ты что, Лазарь?..

Вечером все трое — Вика вернулась вскоре после Аськи — добросовестно оглуплялись, сидя перед ого.

— Что?

— Виктория, — спросил Сигизмунд, — как тебе в голову пришло взять в прокате такое дерьмо?

— Зачем я ему понадобился ночью?

Аська безмолвно и торжествующе сверкала глазами. Она так и не простила высокоученой сестрице и гегемонствующему Моржу дружных нападок на Гринуэя.

— Не знаю.— Ларька упорно не смотрел на Матвея.

На экране в течение трех часов неспешно разворачивались приключения безглазого багатура, воспитанника гномов–каратистов, и его верных друзей: кречета, волка и лесного деда. Все они были остро необходимы багатуру.

— Не надо, Лазарь... Лишний грех берешь на душу.

Кречет, посланный на разведку к хазарам, был опознан теми как тотем, посланник небес и т.д., окружен почетом и опутан магией — чтобы не улетел. Верные друзья отправляются вызволять кречета.

— Одевайся!— крикнул Лазарь.

Таинственный холм на болоте оказывается убежищем, возведенным в незапамятные времена дочеловеческой расой лемуров. Люди были выведены ими в доисторическую эру — как кормовой скот.

Матвей встал с лежанки, прошел в угол, где теплилась свечка, склонился к сундучку, который повсюду возил с собой. Достал из него свежую полотняную рубаху, надел... Опять склонился к сундучку. Там — кое-какое барахлишко: пара свежего белья, иконка, фуганок, стамеска, молоток — он был плотник. Это все, что он оставлял на земле. Он перебирал руками свое имущество... Не мог подняться с колен.

Героев на холме ждали захватывающие приключения: следы древних битв; встреча с одичавшими и выродившимися лемурами–секьюрити; проход через защитные системы лемуров (заросли, студни, кислоты; эволюционировавшие в гигантов доисторические паразиты).

— Ну!

Багатур и лесной дед находят нечто вроде компьютера, управляющего всей защитной системой лемуров. Воспитанник подземных гномов немедленно вступает с нею в телепатический контакт.

Матвей словно не слышал окрика, все перебирал инструменты. Он плакал.



Благодаря активизации древнего компьютера лемуров, из пустоты тут же вылупляется биомеханическое существо — золотой богомол, называемый также «летучим конем». С ходу выясняется, что предназначение его — уничтожать людей как вид. Между лесным дедом и багатуром завязывается нудная дискуссия: допустимо ли использовать адскую машину против врагов? Однако багатур, не чуждый компьютерам, все же ухитряется управляться с чудовищным приобретением.

Утром Ларька доложил Степану:

Прибытие героев с «конем» к хазарам производит форменный фурор. Создается патовая ситуация: герой боится расстаться с золотым богомолом, а хазары — с кречетом, так как, в свою очередь, опасаются адской машины…

— Этой ночью... Матвей утек.

Тут Сигизмунд не выдержал.

— Как?

— Слушай, Вика, как тебя угораздило взять эту лабуду?

— Утек. Кинулись сейчас — нигде нету. К мужикам, видно, своим — на Волгу.

— Мне выдали ее как сверхмасштабную историческую эпопею, — угнетенно призналась Вика.

Степан пристально посмотрел на верного есаула.

— И ты поверила?

— Зря,— сказал он.— Не надо было. Самовольничаешь!

— Не знаю… У мужика на обложке вполне грамотные доспехи…

Ларька промолчал.

Фильм некоторое время вяло катился дальше. Любовь, кровь, американские слюни вперемешку с патриотическими соплями, плюс гумилевские еврейки, соблазняющие простодушных хазар–тюркутов…



В целом семейный киновечер можно было охарактеризовать как «торжество Гринуэя».

Через три дня три сотни казаков во главе с Разиным скакали правым берегом Дона, вниз, к Черкасску. «В гости» к Корнею.

* * *

Опять — движение, кони, казаки, оружие... Резковатый, пахучий дух ранней весны. И не кружится голова от слабости. И крепка рука. И близок враг — свой, «родной», знакомый.

Ночью бродили втроем по каналу, пса выгуливали, себя проветривали. Курили, разговаривали.

Может, это начало?

Неожиданно Аська повернулась к Казанскому собору и спросила Сигизмунда:

— Морж, ты в Бога веришь?

Черкасск закрылся.

Вопрос застал Сигизмунда врасплох. Он ответил уклончиво:

— Во всяком случае, знаю людей, которые безусловно верят. А что?

Затанцевали на конях под стенами.

— Да так… У режа сегодня говорили… Слушай, Морж, а чего человек должен ждать от крещения?

— В три господа-бога!..— ругался Степан. Но сделать уже ничего нельзя было — слишком мало силы, чтобы пробовать брать хорошо укрепленный городок приступом.

— Не знаю… Чего–нибудь хорошего…

Трижды посылал Степан говорить с казаками в городе.

— А зачем вообще люди крестятся?

— Скажи, Ларька: мы никакого худа не сделаем. Надо ж нам повидаться! Что они, с ума там посходили? Своих не пускают...

— Я думаю, — сказала вдруг Вика, — что некрещеный человек — он для Бога как нечитаемый файл. А покрестился — и открылся. Будто нужный формат обрел. Ну, лютеранин — тот с трудом открывается, католик получше, но тоже со сбоями и лишними знаками, а православный — сразу и во всю ширь… с управляющими символами… Правда, лютеране наоборот считают. А иеговисты какие–нибудь вообще не открываются.

Ларька подъезжал близко к стене, переговаривался. И привозил ответ:

— Тут повели двоих… ФОРМАТИРОВАТЬ… в Казанский собор.

— Нет.

— Кого? — удивился Сигизмунд. Аська раньше никогда не проявляла интереса к религиозным проблемам.

— Скажи,— накалялся Степан,— если они, в гробину их, будут супротивничать, мы весь городок на распыл пустим! Всех в Дон посажу! А Корнея на крюк за ребро повешу. Живого закопаю! Пусть они не слухают его, он первый изменник казакам, он продает их царю. Рази они совсем сдурели, что не понимают!

— Детей. Помнишь, я на похоронах была, еще двое детей остались… Бабушка решила их покрестить — на всякий случай, вдруг конец света или еще что… Пришли всем кагалом в собор, там сплошь младенцы были, а ребят постарше только двое: один какой–то незнакомый и наш. Тех, кто постарше, поп в сторону отвел и учинил собеседование, как при вступлении в комсомол. Чего, мол, ожидаете от крещения? Не знаю уж, что они там брякнули, но не то, что в уставе или как это называется у попов…

Ларька подъезжал опять к стене и опять долго толковал с казаками, которые были на стене. И привозил ответ:

— Катехизис, — сказала Виктория.

— Нет. Ишшо сулятся стрельбу открыть. Одолел Корней.

— Один хрен, — отмахнулась Аська, — не то они что–то сказали… Ну, поп их и выставил. Идите, говорит, книжки почитайте, а потом приходите. Ответите правильно — покрещу. Все бы ничего, но бабушка расплакалась, стала кричать «как вам не стыдно, дети сироты, у них мать умерла»… После этого поп их за нарушение благочиния и вовсе выставил.

— Скажи,— велел в последний раз Степан,— мы ишшо придем! Мы придем! Плохо им будет! Плохо будет! Кровью они плакать будут за уговоры Корнеевы. Скажи им, что они все там проданы с потрохами! И если хоть одна сука в штанах назовет себя казаком, то пусть у того глаза на лоб вылезут! Пусть там над ими малые дети смеются!

— И что, так и ушли?



— Они во Владимирский пошли. Там ничего не спрашивали. Покрестили и все. Мол, понадобится парню — сам эту книжку прочитает, а не понадобится — ну и фиг–то с ним…

Ехали обратно. Не радовала близкая весна, не тревожил сердце родной, знакомый с детства милый простор.

— А что ты так яришься? — сказала Виктория. — В храм не на попа ходят смотреть, а на Бога.

Нет, это, кажется, конец.

— Какая ты умная, Вика. Поп их выгнал. Сирот обидел. А знаешь, в какой это день было? В самый главный такой христианский праздник, когда прощать положено. Прощеное Воскресенье называется. Я тут думала даже, когда с похорон вернулась, — может, и мне покреститься? Светлого чего–то хотелось. Чтоб настоящее. А теперь передумала. Что я там забыла? Чтобы поп на меня орал? На меня и так все орут: и реж орет, и ты вот, Морж, тоже…

Астрахань не слала гонцов. Серко молчал. Алешка Протокин затерялся где-то в степях Малого Нагая.

— Нашли куда детей вести, — сказал Сигизмунд. — В Казанский собор! Нехорошее это место, музеем атеизма испоганенное. И сейчас там лучше не стало. Его новые мажоры обсидели. Они Боженьку боятся как налоговую полицию, только чуток поменьше… Вход сбоку, нищих — и тех нет…

Степан бросился в верхние станицы поднимать казаков, заметался, как раненый зверь в клетке.

— Нашел тоже показатель благополучия — нищие! — фыркнула Вика.

Станица за станицей, хутор за хутором...

— Морж, слыхал, — Виктория у нас снова за границу лыжи вострит. Зачахла, видите ли. В языковую среду хочет. Знаешь, Морж, чего она на самом деле хочет? Сытости и благополучия. Буржуазности она хочет. Сквозняки ей здесь не нравятся.

По обыкновению Степан велел созывать казаков на майдан и держал короткую речь:

— Меня, между прочим, мое место в университете ждать не будет, пока я тут с вами в смыслы жизни играю, — отозвалась Вика.

— Атаманы-молодцы! Вольный Дон, где отцы наши кровь проливали и в этой земле лежат покойные, его теперь наша старшина с Корнеем Яковлевым и Мишкой Самарениным продают царю и называют суды бояр. Так что лишают нас вольностей, какие нам при отцах и дедах наших были! И нам бы теперь не стерпеть такого позора и всем стать заодно! Чтоб нам с вами своей казачьей славы и храбрости не утратить и помочь бы нашим русским и другим братам, которых бьют на Волге. А кто пойдет на попятный, пусть скажет здесь прямо и пусть потом на себя пеняет!

— А ты здесь науку двигай, — не сдавалась Аська. — На родине!

Таких не было, которые бы заявляли прямо о своем нежелании поддержать разинцев и помочь «русским и другим братам» на Волге, но к утру многих казаков не оказывалось в станице. Степан зверел.

— Где другие?!— орал он тем десяти — пятнадцати, которые являлись поутру на майдан.— Где кони ваши?! Пошто неоружные?!

— Да кому здесь наука сейчас на хер нужна! — ответила аськина сестрица. — Вот если бы я попкорном торговала или там босоножками…

Угрюмое молчание было ответом.

В другом месте Степан откровенно соблазнял:

— Когда ты едешь? — спросил Сигизмунд. Ему вдруг сразу стало грустно.

— Атаманы-молодцы! Охотники вольные!.. Кто хочет погулять с нами по чисту полю, красно походить, сладко попить да поесть, на добрых конях поездить — пошли со мной! Хватит вам киснуть с бабами!..

Результат — тот же: десять — двенадцать молодых казаков, два-три деда, которые слышали про атамана «много доброго». И все.

— К концу месяца. Завтра в консульство пойду.

Тоска овладела Степаном. Он не умел ее скрывать. Однажды у них с Ларькой вышел такой разговор. Они были одни в курене. Степан выпил вина, сплюнул.

— А, — сказал Сигизмунд. И замолчал.

— Не пьется, Ларька. Мутно на душе. Конец это.

* * *

— Какой конец? Ты что?

Во время чаепития в «Морене» Сигизмунд вдруг спросил Федора:

— Конец... Смерть чую.

— Кстати, Федор, не проконсультируешь ли вот по какому вопросу: что положено человеку ожидать от крещения?

— Брось! Пошли в Астрахань... Уймем там усобицу ихную. Можа, в Персию опять двинем.

Федор сразу собрался и ответил четко и браво:

— Нет, туды теперь путь заказан. Там два псаря сразу обложут — царь с шахом. Они теперь спелися.

— Спасения и жизни вечной. — И осторожно запустил щуп: — А вы что, креститься надумали, Сигизмунд Борисович?

— Ну, на Волгу пошли!

— С кем? Сколь нас!

— Да нет, я так интересуюсь, теоретически… Меня мать еще в детстве покрестила, между прочим, в католичество… Мне тут вчера историю рассказали…

— Сколь есть... Мужиками обрастем.

Выслушав аськину историю о Казанском соборе, Федор немного подумал и ответил решительно:

— Мужики — это камень на шее. Когда-нибудь да он утянет на дно. Вся надежа на Дон была... Вот он — Дон!— Степан надолго задумался. Потом с силой пристукнул кулаком в столешницу.— На кой я Корнея оставил?! Где голова была!.. Рази ж не знал я его? Знал: не станет он тут прохлаждаться.

— Поп, конечно, говно. Мне вот отец Никодим не поленился полчаса мозги вправлять. А до остального, говорит, Федор, и сам дойдешь, если подопрет… Попы, кстати, тоже разные бывают. Бывают и ничего, а бывают — такие зануды! Но только на наше православие это не распространяется. Православие — оно правильное. Потому как четкое.



От спокойной казарменной убежденности Федора Сигизмунду вдруг стало значительно легче.

В одной станице, в курене богатого казака, вышел с хозяином спор.

— Ты спроси еще этого своего отца Никодима: вот если человек умер и его кремировали — он точно потом не воскреснет или как?

— Пропало твое дело, Степан Тимофеич,— заявил хозяин напрямки.— Не пойдут больше за тобой.

Федор прищурился.

— Пошто?

— Помер у вас кто, Сигизмунд Борисович? — очень осторожно осведомился он.

— Пропало...

— Да нет, узнать просили… А я не знаю и узнать не у кого, разве что у тебя.

— Откудова ты взял?!

— Считается, что не воскреснет, — озабоченно проговорил Федор. — Но я на всякий случай еще проконсультируюсь дополнительно. Ладно, поеду. — И уже в дверях остановился. — Да, Сигизмунд Борисович, протрава кончается. Завтра привезли бы.

— Видим... не слепые. За тобой вить кто шел-то? Голытьба наша да москали, которых голод суды согнал. Увел ты их, слава богу, рассеял по городам, сгубил которых — теперь все, не обижайся. Больше некому.

— Хорошо.

Федор ушел.

— А ты, к примеру, пошто послужить не хошь?

Светка стала собирать чашки. Она уже собралась идти их мыть, когда Сигизмунд сказал ей в спину:

— Кому?— Казак прищурил глаза в усмешке.— В разбойниках не хаживал, не привел господь-бог... С царем мне делить нечего — мы с им одной веры...

— Светлана, бумаги для налоговой готовы?

— А мужиков...— Степан уже пристально смотрел на казака.— Братов таких же, русских, одной с тобой веры... бьют их... У тебя рази душа не болит?

Светлана замерла, излучая страх. Потом сказала:

— Нет. Сами они на свой хребет наскребли... А ты, Степан, не жилец на свете.

— Нет.

Степан и Ларька уставились на казака.

— Слушай, чем ты занималась два дня? На кой нам штрафные санкции? Поставь ты эти чашки. Иди сюда.

— Смертью от тебя пахнет,— пояснил тот.— Как вроде — травой лежалой. Я завсегда чую, когда от человека так пахнет. Значит, не жилец.

Светка послушно сгрузила чашки, подошла к Сигизмунду и встала перед ним, сцепив пальцы.

— А от тебя не пахнет?— спросил Степан.

— Что?

— От себя не учуешь. А вот у нас в станице, кто бы ни помирал,— я наперед знаю. Я — такой. Меня даже боятся. А от тебя сейчас крепко несет. Срубют тебя, Степан, на бою. Оно ба и лучше: взбаламутил ты всех... Царя лаешь, а царь-то кормит нас всех. А сейчас вот — по твоей милости — без хлебушка сидим. Мы за тебя и в ответе оказались. А на кой ты нам? Мы с царем одной веры,— еще раз сказал казак.

— Что с тобой происходит?

Степан побледнел.

— Ничего.

Ларька встал и вышел из куреня, чтоб не видеть жестокой расправы. Слышал, как Степан сказал еще:

— Поганая ваша вера, раз она такая...

— Ты работать собираешься?

Больше Ларька не слышал.



— Собираюсь.

Все те же три сотни казаков со Степаном бросались от станицы к станице, пытаясь поднять донцов.

Донцы не поднимались.

— Ты понимаешь, что у нас бюджет!.. — заорал Сигизмунд. — Вот так у нас бюджет!.. — Он провел пальцем по горлу. — Вот так!.. Еле сводим!.. Сейчас еще штрафные навесят!.. Ты это понимаешь, ты, бухгалтер!.. Ты на штате сидишь!..



— Понимаю, — совсем тихо сказала Светка.

В одной станице их догнал верховой.

— Кому мне зарплату не платить? — спросил Сигизмунд. — Федору или Людмиле Сергеевне?

— За вами не угоняисся. То там, сказывают, видали, то тут...

— Мне, — прошептала Светка.

— Я тебя уволю! В чем дело? Да сядь ты.

— Говори дело!

Светка села. Помолчала еще немного. Глаза набухли слезами.

— Ну? — уже мягче повторил Сигизмунд.

— Корней в Кагальник нагрянул...

— Я беременна, — прошептала Светка. — Анализы показали…

Степан, Ларька, сотники молчали.

— Какой срок?

— Ну?— не выдержал Степан.— С войском?

— Три недели…