— Ты, девка, это… нэй охта!
– Труды пишет. А сам, как ребенок… Ты только не надо, Семеныч… не ломи сдуру: тут уж вовсе… горе одно. А человек золотой.
— Первый раз?— весело спросил командировочный.
Он показал сигаретой на вытяжку.
— Что?
Вошел «пан профессор» с тросточкой. Он – седенький, старенький, не столько даже седенький, сколько старенький.
— Йаа… — согласилась Лантхильда.
— Едешь-то. Первый раз?
Кобель шумно выбрался из–под табуретки и разлегся посреди кухни. Молящий глаз на хозяина устремил — жрать хотел.
– Не могу больше, Максимыч!.. – сразу заговорил профессор жалобно. Увидев Пилипенку, ничуть не смутился, поздоровался и продолжал: – Не могу больше, дорогой мой. Пришел к тебе опять – больше некуда, – он сел на лежак, склонил голову. – Вот штука – некуда.
— Так точно! А что?
— Хири ут! — рявкнула на пса мстительная девка.
Максимыч пошел в угол, достал еще бутылку коньяка, раскупорил на ходу, налил в три рюмки. Одну поднес профессору.
— Надо доверять людям... Вот вы едете со мной вместе, например, а деньги спрятали... аж вон куда!— Командировочный опять посмеялся.— Значит, не доверяете мне. Так? Объективно так. Не зная меня, взяли меня под подозрение. А ехать вам далеко — вы так и будете всем не доверять? Деревенские свои замашки надо оставлять дома. Раз уж поехали... к югу, как ты выражаешься, надо соответственно и вести себя... Или уж сиди дома, не езди. А куда к югу-то? Юг большой...
– На-ка, все маленько отмякнет.
— Да ладно, ну его в задницу, — милостиво молвил Сигизмунд. — Пускай пожрет.
— На кудыкину гору. Слыхали такую? Там курорт новый открылся... Вот я туда первый раз и смазал лыжи.
Профессор машинально принял рюмку, посмотрел на нее.
Лантхильда поджала губы. Мол, поступай, как знаешь.
Нюра засмеялась. Невольно.
– Выпей, выпей, – убежденно сказал Максимыч. – Легче станет. Вот шоколадом закусишь… Допекла?
Сигизмунд положил кобелю в миску гороха. Кобель, жлобясь и чавкая, принялся поглощать. Потом тоже рыгнул.
Командировочного задело за живое. Особенно ему не понравилось, что Нюра засмеялась.
Выпили чаю. Побеседовали, как умели. Сигизмунд встал и тут же задел головой один из мешочков.
— А ты что это сразу в бутылку-то полез?
– Допекла, – сказал профессор, принимая из рук Максимыча кусочек шоколада. – Да ведь сколько энергии! Сколько энергии!..
— Блин, понавесила!
— А вы что это сразу тыкать-то начали? Я вам не кум, не…
Несколько секунд размышлял, не проявить ли деспотизм и не заставить ли девку все это снять. Потом просто отодвинул к стене.
— О-о!— Командировочный удивился и засмеялся насильственно.— Да мы, оказывается, с гонором!
– Ну, давайте.
…А готовить она умеет. Если учесть, что продуктов под рукой у нее почти и не было. Может, и не юродива вовсе, просто иностранка. Из иностранного таежного тупика.
— Вот так, дорогой товарищ... Я бы лично эти ваши ухмылочки не строил. Что, вы от этого сильно умный, что ли, стали? Нет же...
Профессор поперхнулся, но выпил всю рюмку и заел шоколадом. И вытер платочком глаза и рот.
* * *
– Днем ей позвонили из универмага: есть норковая шуба – три с половиной тысячи, – стал рассказывать профессор обоим, Максимычу и Пилипенке, – она звонит мне в университет…
Немного придя в себя от глинобитной гороховой сытости, Сигизмунд наконец вернул себе способность мыслить как оно и подобает человеку, честолюбиво метящему в мучительно нарождающийся «миддл–класс».
— Иван!— вмешалась Нюра.
– Ешь шоколад-то… и рассказывай.
Во–первых, надо бы заставить Лантхильду все–таки вырубить ого. В экране бессмысленно и надрывно мололи языками одержимые страстью самцы и самки — шел сериал. Иногда его перебивала реклама. Образ жизни, в целом, нынче вечером предлагался такой: пожрал чипсов и кариесных сладостей, вставил себе тампакс — и снова томись от позывов вместе с Хосе–луисом и Пьетрой–Антонеллой. Половина действующих лиц была неграми. Это облегчало сложную задачу отличать героев друг от друга.
— Слушайте!..— посерьезнел командировочный.— Вы все-таки... это, научитесь вести себя как положено — вы же не у себя в деревне. Если вам сделали замечание, надо прислушиваться, а не хорохориться. Поняли?— Командировочный повысил голос.— Научись сначала ездить. Еще жену с собой тащит...
– Спасибо.
Лантхильда, как обычно, сидела носом в экран. Прилежно тщилась понять происходящее. Когда началась реклама зубной пасты о трех цветах, повернулась и укоризненно посмотрела на Сигизмунда. Он был так сыт, что даже устыдиться на смог.
— А что тебе моя жена?— зловеще тихо спросил Иван.— Что тебе моя жена?
– Ну, звонит?
…Итак, решено. Везем девку к окулисту. Делаем ей очки. Она после этого еще лучше готовить будет.
Нюра знала, что после таких вопросов — так сказанных — Иван дерется.
– Звонит в университет… У-у меня что-то в жар кинуло. Или здесь вообще жарко?
Деньги сняты. Остается только утречком погрузить девку в машину, довезти ее до какой–нибудь оптики. И обуть ей глаза.
— Вань!..
Максимыч без ехидства подмигнул Пилипенке и показал глазами на профессора: уже запьянел.
Да, лучше утром, когда народу поменьше. Чтобы не позориться.
— Что тебе моя жена-то?
Надо бы разведку провести. На местности.
— То, что надо сначала самому научиться ездить, потом уж жену за собой возить.
– Здесь жарковато, конечно. Ты не волнуйся, Аркадий Михалыч, спокойней. Ну, звонит эта телка в универмаг?..
Да и вообще. Погода хорошая, выпал снежок. А не показать ли девке достопримечательности Санкт–Петербурга? Она, небось, дальше вокзала с бомжами и цыганскими беженцами и не бывала.
— А твое какое дело? Я тебе что, на хвост нечаянно наступил?
* * *
– В университет. «Достань полторы тысячи». Две тысячи у нее есть…
— Да вы только не это... не стройте из себя припадочного. Не стройте. Видели мы и таких... И всяких.— У командировочного серьезно побелели глаза.— Не раздувайте ноздри-то, не раздувайте! А то ведь — как сел, так и слезть можешь.
Шубку и сапоги надевала радостно. Не боялась, как в тот раз. Поняла уже, что плохого не замышляет. Сигизмунд придирчиво оглядел Лантхильду и даже доволен остался. Девка как девка, шубка ромбиками, сапожки без застежки, шапочка вязаная (натальина еще, лыжная), из–под шапочки коса на воротник вываливается. Коса у девки знатная. Целый отъевшийся удав Каа.
– Так, это уже легче, – с легким накалом сказал Максимыч. – Хм!
— Это кто же, ты ссадишь?
По скрипучему снежку прошлись. Дошли до Казанского, прогулялись под колоннадой. Колоннада Лантхильду впечатлила. Рукой трогала, голову вверх задирала, дивилась, но далеко от Сигизмунда отходить не решалась.
– Но где я достану полторы тысячи? – удивленно и беспомощно спросил профессор. – «У кого-нибудь из профессоров». У кого?
— Ванька! Да перестань ты, господи-батюшки!.. И вечно с им какие-нибудь истории!
Однако экзамен выдержала. Под ручку ходит нормально. Прохожие не шарахаются.
– Елкина мать-то! – взорвался терпеливый Максимыч. – «Достань полторы тыщи!» Это я могу сказать: «Достань мне… не знаю… жеребца племенного!»
Командировочный весь встрепенулся, осмелел еще пуще.
Вышли на Невский. Прогулялись немного. У спуска в метро два ладных молодца били третьего мордой об капот. Не на самом Невском, конечно, а в сторонке, возле «Молодежного». Вернее, возле ресторана «Шанхай».
– Зачем? – не понял профессор.
— Так вот, чтобы историй этих больше не было — мы поможем ему... Ишь ты, понимаешь...
Лантхильда повела себя странно. Сигизмунду доводилось гулять с девушками по ночам и наблюдать подобные сцены. Наталья брезгливо морщила нос и требовала «уйти отсюда». Обычно он говорил ей: «От правды жизни не убежишь, Наталья Константиновна». Это ее злило.
Пилипенко засмеялся.
— Ну-ка, помоги.
Аська — та буйно вопила что–нибудь, и ее приходилось утаскивать.
– Да я так, к слову, – неохотно пояснил Максимыч. – Ну, ну?
— Сча-ас. Вот до следующей станции доедем и вызовем милицию. Может, с историями-то придется остановку сделать... суток на пятнадцать. Подумать, как вести себя в дороге. А то...
Лантхильда же заинтересовалась. Безмолвно замерла шагах в трех, уставилась. На ее лице, освещенном разноцветными огнями, проступило явственное одобрение. Когда один из молодцев, почувствовав на себе пристальный взгляд, обернулся, Лантхильда сказала ему что–то и засмеялась. «Бык» сразу утратил к ней интерес. Будто пароль от нее услышал какой–то.
– Ни у кого же из профессоров нет при себе таких денег, не может быть… И потом: идет ученый совет – что мне, со шляпой по кругу?..
— Профурсетка в штанах,— отчетливо сказал Иван.— Он еще пугать будет... Сам у меня слезешь. Спрыгнешь?.. И — по шпалам, по шпалам...— Иван встал; Нюра вцепилась в него.
Сигизмунд опять насторожился. Может быть, девка все–таки связана с криминальной средой?
Максимыч недобро посмеялся.
Командировочный вскочил с места. Он сделал это поспешно и сам же усовестился своей поспешности, гордо тряхнул головой.
Он решительно взял ее за руку и почти силой увел. По дороге Лантхильда ему что–то с жаром объясняла. Несколько раз мелькнуло имя «Вавила». Еще был помянут какой–то «Скалкс». Один явно аналогичным образом обходился с другим. Похоже, в криминальную разборку Вавилы со Скалксом были каким–то образом замешаны также брозар с Аттилой.
– Кричит в телефон: «Вообще она стоит четыре с половиной тысячи, это мне по знакомству, потому что шубу привезли из Дома моделей. Достань полторы тысячи!» Ну что делать? Что делать? Боялся домой ехать… Конечно – истерика. О господи! – профессор обреченно уронил голову на грудь. – Что делать?..
— Ах так? Ну, погоди...— И он пошел из купе, но в дверях еще оглянулся.— Счас ты у меня уедешь.— И вышел.
— Тайга, — подытожил Сигизмунд.
– Ты, Михалыч, ты прости меня, но это тебе наказание, – сказал Максимыч. – На кой тебе, пожилому человеку, надо было жениться на ней? На тридцать лет моложе!.. Ну, умная ты голова, – это нормально?
Нюра перепугалась.
– Не знаю… Нет, ненормально. Наказание, да, наказание. Я боялся одиночества…
Лантхильда с интересом озиралась по сторонам. Машины ее удивляли. Проходя мимо одной, припаркованной у тротуара, провела пальцем по капоту. Машина завопила, пульсирующе всверкивая фарами.
– Мало тебе старух? – все не унимался в своем разговоре Максимыч. Но тут уж вмешался Пилипенко:
— Опять!.. На кой черт потащил тогда, на самом-то деле, если с характером своим поганым совладать не можешь?..
– Ну, это ты тоже – со старухами-то… Для чего она ему?
Девка в панике шарахнулась. Сигизмунд заметил, как в окне на третьем этаже сразу шевельнулась занавеска. Не угнали твою родимую иномарку, не угнали. Спокойно пей своего «Капитана Моргана» или что ты там квасишь.
— Не гнуси. Я, что ли, начал?
– Обед сготовит, подметет…
— Ссадют, правда, на станции — кукуй там...
– «Подметет». Ерунду говоришь какую-то.
На всякий случай взял Лантхильду за руку и поволок подальше от машины. Напакостив, девка бежала резво.
— Счас — ссадили.
– А эта для чего ему? – не сдавался Максимыч.
Прошлись по Итальянской улице. Вернулись по каналу. Спать не хотелось. Хотелось бродить. Все в ночном Питере сейчас к этому располагало.
— Он, может, начальник какой, откуда ты знаешь?
А не покатать ли девку, коли уж так ее к автомобилизму тянет?
– Но что теперь делать? Что делать? – в отчаянии повторял профессор. Вытер платком слезы. – Вся жизнь… труд всей жизни – самому смешны и нелепы: куда важней – норковая шубка. По крохам, по зернышкам собирал знания, радовался, что открываю людям чистые целебные родники родной речи… И все, все поглотила норковая шубка. Любую рукопись отдам за норковую шубку! Но ведь никто же так скоро не заплатит. А завтра ее купит какой-нибудь спекулянт. Слушайте, вы, – обратился профессор к Пилипенке, – вы какой-то, кажется, начальник, за вами приезжает черная машина…
Решено. Из–под арки Сигизмунд свернул сразу к гаражу.
– Приезжала, – поправил Максимыч.
И тут Лантхильда неожиданно вновь явила безумие. Не хотела она к гаражу идти. Приседала, упиралась. За водосточную трубу схватилась — еле отцепил. Молила его о чем–то.
— Он дурак. Чего он начал ухмылочки строить?
— Хво? — строго спросил Сигизмунд.
– Погоди, – строго остановил его Пилипенко. – Ну, так? Что вы хотели сказать?
Получил в ответ пространное объяснение. Ничего не понял. Боялась она чего–то. Может, ее тут изнасиловали?
Сигизмунд велел ей ждать на месте, а сам пошел гараж открывать. Юродивая заметалась. Одной оставаться было боязно, а к гаражу идти она почему–то не хотела. Стала кричать ему в спину. В голосе появились истеричные интонации.
— А ты что, с лица спал от этих ухмылочек? Строй он их!.. Как хорошо поехали — нет, надо свой характер показать!..
– Я спрашиваю вас: почему у нас существует спекуляция?
Сигизмунд опять к ней подошел.
– А почему у нас, – сразу без подготовки заговорил Пилипенко, – существуют университеты? Почему у нас существуют метро, театры, детсадики, бесплатное обучение, бесплатное медицинское обслуживание?..
— Ну хво тебе, хво?
— Не ори. И не пужайся,— наоборот, держи теперь нос выше, а то, правда, не ссадили бы.
– Он про спекулянтов спрашивает! – удивился Максимыч. – Ты что?
К его величайшему удивлению, Лантхильда вдруг принялась лебезить. Схватила за руку, упрашивать начала. Он уловил знакомое уже «махта–харья Сигисмундс» и «микила Сигисмундс». То на Сигизмунда показывала, то на себя, то на дом — на «хуз», он же «разн». Там, мол, хорошо. То на гараж — там, видимо, плохо.
— Как хорошо поехали!..— горько горевала Нюра.
– А я спрашиваю про университеты. Почему – одно мы видим, так сказать, крупным планом, а все другое… всего другого – как бы даже и нету.
Что–то в гараже или поблизости от гаража вызывало у нее неподдельный ужас.
– Да кто же говорит, что нету! Есть… Все есть. Но мне нужна норковая шубка. Дайте мне в долг полторы тысячи, я через месяц верну – у меня книга выходит.
Рано обрадовались, Сигизмунд Борисович. Девка–то действительно с тараканами. «Быков» не боится, навороченные иномарки лапать — не боится. А вот к гаражу с сакральной надписью мелом подойти — страшится.
Дверь в купе отодвинулась.
— Ну все, хватит.
– Если бы у меня даже были такие деньги, я бы их вам не дал, – жестоко сказал Пилипенко.
Стояли два кондуктора, а за ними — командировочный.
Он взял ее за руку и потащил к гаражу. Она прошла два шага и начала упираться.
– Почему? – удивился профессор.
— Вы что тут?— спросил кондуктор, который выдавал постели.
Блин.
– Ваша жена прекрасно одета, я видел. Какого ей черта еще нужно?
— Что?— откликнулся Иван.— Ничего.
Сигизмунд крепко прижал ее к себе. Чтоб не боялась. И потащил еще несколько шагов. И уперлась снова. Теперь уже намертво.
– Она хочет норковую шубку…
— Чего шумите-то?
— Ладно. Жди здесь, — сказал Сигизмунд. Пальцем под ноги ей показал. — Здесь стой, поняла?
– А больше она ничего не хочет? – взорвался Максимыч. – Дрын хороший она не хочет? По этой… по…
— Кто шумит? Никто не шумит.
Лантхильда с растерянным видом смотрела на него. Сигизмунду вдруг стало ее жаль. Неподалеку из снега торчала какая–то палка. Вытащил из сугроба, вручил девке.
– Погоди, – остановил Пилипенко «сантехника». Пилипенко успокоился и даже отрезвел. – Профессор, что вы сказали: «Любую рукопись отдам за норковую шубу»?
— А кто меня из вагона выбросить хотел?— спросил командировочный.
— Если что, отобьешься.
– Любую! – вскричал пьяненький профессор в величайшем горе. – Самую древнюю рукопись!.. «Слово о полку Игореве», если бы имел, отдал бы, только бы не эта истерика, не этот визг. Все бы отдал! Только – наличными: завтра, до одиннадцати часов. Пол библиотеки отдам – у меня уникальная библиотека. Хотите?
— Вы что-то перепутали,— спокойно сказал Иван. -Это вы меня ссадить хочете. А мне неохота — слезать-то... Я затосковал.
Лантхильда посмотрела на него как на полного кретина и отбросила палку. Сказала что–то. Вряд ли лестное.
– Профессор, – с укоризной сказал Пилипенко.
Кондукторы увидели, что пассажир — не пьян, обратились к командировочному:
Сигизмунд плюнул и пошел к гаражу. Поймал себя на том, что и сам начал чего–то опасаться. Полтергейста или это… инопланетян. Вампира там. Иное какое белоглазое чудо.
– Душу запродам черту!.. – у профессора у самого, кажется, начиналась истерика. – Только бы не этот визг. О, господи!..
— Перейдите в другое купе, места есть. Во втором есть два места.
Пугливо обернулся к девке. Почти ждал, что сейчас в темноте у нее глаза красным загорятся. Знал ведь, что вампиров не бывает. Знал — но успокоило его вовсе не это обстоятельство, а своевременное воспоминание о том, что девка, не моргнув глазом, ела чеснок.
– Стоп! – сказал Максимыч. – Вы тут, конечно, все умные, а я – дурак, я не учился двадцать семь лет в…
Командировочный взял свой портфель и, смерив Ивана презрительным, обещающим взглядом, сказал:
Лантхильда глядела на него замерев. Таращилась. Нормальные у нее глаза, светленькие. Очень даже и ничего. Если привыкнуть.
– Кто тебе говорит, что ты…
— В Горске мы еще увидимся.
Сигизмунд вяло помахал ей — так Леонид Ильич, бывало, отбывая в дружественную Индию, отмахивал провожающему Суслову.
– Ти-ха! – рявкнул добрый Максимыч. – Я лапоть…
— Давайте. По кружке пива выпьем...
В гараже ничего сверхъестественного не обнаружилось. «Единичка» была. Коробки с ядами для тараканов — были. Кошачьи корма и «Восходы» — наличествовали. Разное барахло, какое обычно в гараже хранят. Мышь дохлая в углу обнаружилась. Иных достопримечательностей не имелось.
– Я сам лапоть! – воскликнул профессор.
— Ты это... не очень!— прикрикнул на Ивана кондуктор.— А то выпьешь у меня.
Сигизмунд опять плюнул. Да что такое, в самом деле. Скоро бойца Федора призовет — чертей по углам гонять. И отца Никодима в помощь. Роман «Инквизитор», блин. Один боец, один поп и один сумасшедший генеральный директор.
– Что вы, сдурели, что ли? – спросил Пилипенко. – В каком смысле – лапоть? В смысле происхождения, что ли? Тогда я тоже лапоть.
И они ушли.
Выкатив экипаж, Сигизмунд запер гараж. Лантхильда стояла где велено, как стойкий оловянный солдатик.
– Ти-ха! – вовсю разошелся Максимыч. – Вы – хромовые сапоги, а я – лапоть. Но я умею останавливать истерики. Я специалист по истерикам…
— Вот так!— сказал Иван. Встал, засунул руки в карманы и прошелся по свободному купе.— А то будут тут мне… печки-лавочки строить, понимаешь.
— Ну что, садись, — позвал Сигизмунд. И пошел к ней, приглашающе улыбаясь.
– Иди останови ее! – взмолился профессор. – Как ты это сделаешь? Она слышать ничего…
— Сиди уж!.. Герой! У самого небось душа в пятки ушла.
Несколько мгновений Лантхильда смотрела на него, все шире раскрывая глаза. Потом вдруг завизжала не своим голосом и бросилась удирать.
– Остановлю за две минуты.
— У кого? У меня? Мне только на станции сидеть охота а то бы ему... сказал несколько слов. Зато вон как свободно стало!.. Хорошо!— Иван полез в карман — закуривать.
— Стой! — с хохотом крикнул Сигизмунд. — Ты куда? Двала!
– Как? – спросил и Пилипенко.
— Иди в коридор курить-то. Здесь нельзя, наверно.
Вот ведь влип. И что теперь делать? Гоняться за визжащей дурой по собственному двору? На радость Софье Петровне и иже с нею? Собачник — он ведь, как молодая мать, всегда на виду.
– Если бы ее кто-нибудь бы вразумил, – простонал профессор. – О-о, если бы кто-нибудь…
Сигизмунд никуда не побежал. Встал у машины, небрежно облокотился, подражая позе какого–то американского киногероя (миллионера, конечно), и закурил. Побегает — вернется.
– Напиши мне некоторые культурные слова, – сказал Максимыч профессору, – я с их начну, чтобы она сразу дверь не закрыла. Как ее зовут? Надежда… как-то…
Иван вышел в коридор.
Двор не проходной. Захочет удрать — всяк мимо него бежать придется. Это гиподинамия в ней взыгрывает.
– Надежда Сергеевна.
В коридоре стоял молодой мужчина... Смуглый, нарядно одетый, улыбчивый. Морда — кирпича просит.
Некоторое время Лантхильды не было ни видно, ни слышно. Потом вдруг ее голос прозвучал у него за спиной.
– Семеныч, пиши на листе крупными буквами, – велел Максимыч Пилипенке. – А ты говори.
Сигизмунд вздрогнул, утратив разом всю свою вальяжность. Подкралась. Вот мерзавка.
– Надежда Сергеевна, – стал диктовать профессор, а Пилипенко вырвал из блокнота лист и начал писать. – Надежда Сергеевна, – опять взмолился профессор, – заклинаю тебя небом…
На втором этаже горел свет. Там маячила бабка. Вся извертелась, и так и эдак высовывалась. Бесплатное кино ей.
Иван похлопал по карманам — в одном брякнули спички... Но все равно смуглый, вежливо улыбнувшись, подставил свою папироску. Иван прикурил.
— Лантхильд, — сказал Сигизмунд как ни в чем не бывало, — гляди.
– Ну, ерунда какая-то, – перестал писать Пилипенко. – При чем тут небо?
И на бабку показал.
— Маленькое недоразумение?— спросил смуглый, кивнув в сторону служебного купе.
Лантхильда долго щурилась. Потом вдруг разглядела. На ее лице проступило понимание.
– Пиши, пиши, – сказал Максимыч. – Чем глупей, тем лучше.
И тут девка в очередной раз огорошила Сигизмунда. Не долго думая, она задрала подол своей шубки и махнула в сторону бабки открывшимся джинсовым задом. Бабка оскорбленно скрылась за занавеской.
— Да один товарищ... начал чего-то — ни с того ни с сего...
Сигизмунд захохотал. А теперь пора сматываться.
– Хорошо, я буду проще, – согласился профессор. – А то действительно… демонизм какой-то. Надежда Сергеевна, ну неужели какая-то норковая шуба…
— Далеко?..
– Вшивая норковая шуба, – подсказал Максимыч.
— Еду-то! К югу. Надо, знаете, отдохнуть малость. На курорт.— Иван теперь решил быть вежливым со всеми подряд.
Он сел в машину. Лантхильда тем временем вызывающе смеялась, глядя на бабкино окно. Сигизмунд открыл вторую дверцу: садись, давай. Девка замерла. Осеклась. Боязливо полезла.
Пилипенко только рукой на него махнул – чтоб помолчал.
— Один?— все расспрашивал смуглый, скорый.
— Осторожней! — рявкнул Сигизмунд. — Дверцу мне не выверни! На соплях держится…
– Неужели какая-то… норковая шуба, – продолжал профессор, – способна заменить человеку…
— Нет, с женой.
Да, пора менять тачку, пора. Сейчас еще Вавилу выпишем, оденем–обуем, пропишем, потом брозара с Аттилой, затем Скалкса, чтоб было кого мордой об капот бить. И заживем веселой таежной семьей. Пить будем, не просыхая. Потом сядем. Всей тайгой. Потом выйдем. Радиотелефонов накупим.
– Я предлагаю так, – перебил Пилипенко. – Надежда Сергеевна! Мы пока не можем всех одеть в норковые шубы, но неужели вы не видите других достижений? Неужели вы…
Смуглый вдруг протянул руку — знакомиться.
– Плевать она хотела на всех! – раздраженно сказал профессор. – Ей, ей нужна норковая шуба. Что ей все? Всем она не нужна… Мне она не нужна.
— Виктор.
– И мне не нужна – у меня вон тулуп есть, – сказал Максимыч.
— Иван.
Пилипенко посмотрел на них.
— Кроме вас в купе есть кто-нибудь?
– Вы что, намекаете, что мне, что ли, она нужна? Мне она тоже не нужна.
— Нет. Этот-то ушел...
Да ну!.. Он даже расстроился.
С грехом пополам составили они «бумагу», и Максимыч пошел с ней к Надежде Сергеевне. Пошел… и не вернулся.
— Я тогда перейду к вам...— Виктор вошел в соседнее купе, вынес большой желтый чемодан.— А то у меня там одни женщины... Пойдем в твое.
…В суде Максимыч досказал эту историю так:
— Пошли.
– Мы составили бумагу… Там были хорошие слова. И я пошел… Я честно прочитал ей через дверь, что там было написано…
Вошли в купе. Виктор приветливо поздоровался и засунул чемодан под сиденье.
Лантхильда сидела в машине, с любопытством вертела головой.
– Она не открыла вам?
— Ну, вот...— сказал он облегченно. И улыбнулся Нюре.— Ну, как там... в колхозе-то?
– Нет, я через дверь читал.
— Да ведь оно — как?— пустился в рассуждения Иван.— С одной стороны, конечно, хорошо — материально нас поддержали, с другой стороны... А вы кто будете по специальности?
Сигизмунд пристегнулся. Тщательно пристегнул девку. Ей это не понравилось. Забилась, как рыба на льду.
– Ну, так?
— Я?
– Она вызвала милиционера… Я продолжаю говорить – думаю, она слушает, – а милиционер уже сзади стоит.
— Ну...
— Не балуй, — велел Сигизмунд. — Положено. Видишь — я тоже.
– Почему же она вызвала милиционера? Вы же говорите, там были хорошие слова.
— Конструктор.
– Я от себя стал добавлять, – с неохотой пояснил «сантехник» Максимыч. – Мне жалко этого старичка: она его загодя в гроб загонит со своими шубками. Ну, добавил малость от себя…
Показал на свой ремень. Она неодобрительно покосилась, но промолчала.
— Вот — городской человек. Вот нам говорят: давайте сравняем город с деревней. Давайте! Значит, для вас в городе главное что, деньги? Ну, значит, давайте и для деревни так же сделаем — деньги будут главными. А — хрен!.. Так нельзя.
– Оскорблять стали?
Он перегнулся через нее, как следует захлопнул дверцу.
— Иван,— сказала Нюра.
– Ну… как? Ну, говорил, что… Наверно, оскорблял.
— Ик охта, — заявила Лантхильда.
— Ну?
– Вот гражданка Сахарова пишет в своем заявлении, что вы пригрозили ей, что если вы увидите ее в норковой шубе, то снимете с нее эту шубу, а ей взамен отдадите свой тулуп. Вы говорили так?
Сигизмунд легонько дернул ее за косищу.
Нюра притворно посмеялась.
– Да куда мне ее? – попытался было уйти от ответа Максимыч. – Зачем?
— Нии, — сказал он.
— Ты с какими-то разговорами... Человек, может, устал, а ты...
– Но вы говорили так или нет?
— Ик охта, — упрямо повторила девка.
— Нет, нет, я не устал,— сказал Виктор.— Ну, так — деньги?
– Говорил.
— Ну все, поехали.
— Деньги. Я, например, тракторист, она — доярка. Мы в добрый месяц зашибаем где-то — две, две с лишним сотни.