— Это… отвратительно. Отвратительно… На земле полно потрясающих людей, которые делают все, чтобы жизнь стала лучше, помогают другим, жертвуют собой…

И тут же раздался молодой, веселый, сердечный голос Джимми Макдональда:

Глава 8

— Потрясающих, говоришь?

— Алло! Жюль?

Войдя в конференц-зал, Лена увидела Йохана, который вместе с Арно Брандтом и Вернером Майером стоял перед полицейским отрядом и что-то говорил. Едва заметив Лену, он тут же подошел к ней.

— Ну да! Сам-то я ни разу ничего путного не сделал, а они…

За время своей поездки по Соединенным Штатам Мегрэ привык, правда не без труда, к такому обращению, но все же и теперь ему это давалось нелегко. Поэтому он задержал на мгновение дыхание, прежде чем в свою очередь произнести:

— Доброе утро. Ну что, начнем?

— Ты — понял.

— Алло, Джимми!

Лена поздоровалась с Йоханом и обменялась приветствиями с остальными полицейскими.

— Но…

Макдональд, один из основных сотрудников ФБР, сопровождал Мегрэ в поездке по крупным городам США. Это был высокий сероглазый парень; галстук он почти всегда таскал в кармане, а пиджак перекидывал через руку.

— Введите меня в курс дела. Осмотр берега что-нибудь дал?

— Эти люди, о которых ты говоришь, — они и впрямь «потрясающие», как ты выражаешься, но они еще не достигли понимания. Им по-прежнему удается терпеть земную жизнь. Удается там жить, спать, что-то творить… И даже быть при этом «потрясающими».

За океаном после пятиминутного знакомства все обычно называют друг друга по имени.

Брандт кивнул Майеру. Тот подошел к карте и обвел пальцем участок вокруг берега.

— Да что я такого понял! Ничего! Я… я был трусом! Да я и сейчас трус… Я ведь просто взял и сбежал от своих проблем… Я…

— Как Париж?

— Мы прочесали все в радиусе пятисот метров — от Готинга до небольшой рощи на Хокстедевег — но нашли только выброшенный морем хлам и оставленный туристами мусор… чего, наверное, и следовало ожидать на таком пляже. Вот полный список найденных вещей. — Майер передал Лене лист бумаги и снова повернулся к карте, на этот раз указывая на зеленый прямоугольник. — Площадь рощи — пять гектаров. Мы обыскали ее вдоль и поперек, но не нашли ничего, что можно связать со смертью девушки.

— Нет. Понял — именно ты. Ты отказался терпеть. Потому что все эти люди там, внизу, — они терпят, смиряются, принимают все как есть, — словом, сам знаешь… Ну а ты, ты отказался!

— А отпечатки шин?

— Хлещет дождь.

Человек посмотрел Богу прямо в глаза.

— Криминалисты сняли какие-то отпечатки, но сказали, надеяться особо не на что.

— А у нас солнышко.



Лена просмотрела список найденных вещей и передала его Йохану.

— Послушайте, Джимми, мне нужна справка. Прежде всего, известен ли вам некий Билл Ларнер?

— Ты хочешь сказать, что нужно добровольно принять смерть, чтобы попасть сюда?

— Куда дошла собака?

— Sweet Билл5?

— Смерть?

— К сожалению, только до Викингвая. Можно предположить, что Мария приехала на машине.

— Не знаю. Я знаю только имя — Билл Ларнер. Судя по внешности, ему лет сорок.

— Ну да, что же еще! Смерть, конец жизни, небытие!

«Или на любой другом транспорте», — мысленно добавила Лена.

— Видимо, это он. Он уехал из Штатов года два назад и проболтался несколько месяцев в Гаване, прежде чем отправиться в Европу.

— А ты себя чувствуешь мертвым?.. — спросил Бог человека и тоже посмотрел ему в глаза.

— Вчера дул сильный ветер, поэтому собаке было тяжело идти по следу на песке. Мы попробовали взять след на тропинке, но безуспешно. Мои люди все еще на острове, но думаю, можно сворачиваться. Если, конечно, у вас нет для нас другой работы.

— Опасен?

— Нет, — признался человек.

— Он не убийца, если вы это имеете в виду, но один из самых ловких воров, так сказать, американской школы. Мошенник высшего класса; никто не умеет лучше его выманить у наивного обывателя пятьдесят долларов, посулив ему в будущем миллион. Так, значит, он у вас?

Накануне Лена уже изучила местность с помощью «Гугл Планета Земля». В радиусе трех километров от места происшествия не было ни сарая ни какой-нибудь лачуги, где Мария могла бы спрятаться и переночевать. Велосипеда не нашли, а значит, девочка либо пришла пешком, либо приехала на машине. Не было доказательств, подтверждавших тот или иной вариант. Лена бы с удовольствием распорядилась о том, чтобы поисковая группа еще несколько дней исследовала окрестности, но она прекрасно понимала, что Варнке не даст добро. Даже если вскрытие покажет, что Марию и правда убили, затраченные усилия будут непропорциональны вероятности того, что полиция что-нибудь найдет.

— Оглянись вокруг… Неужели это похоже на небытие?

— Да, он в Париже.



— А как насчет велосипедных следов? — спросила Лена.

— Быть может, по французским законам вам удастся отправить его за решетку. У нас это никогда не получалось: невозможно было собрать достаточно улик и всякий раз приходилось выпускать его на свободу. Хотите, я вам вышлю копию его досье?

— Их здесь полно, — отозвался Майер. — По словам комиссара Брандта, туристы только на велосипедах здесь и ездят. Но дождя на острове не было уже недели две, если не больше. Можете представить, сколько здесь следов?

— Если можно. Но это еще не все. Я вам прочту сейчас список фамилий. Если попадутся знакомые, скажите.

— Хорошо, — со вздохом ответила Лена. — Думаю, вы с вашими людьми можете уезжать. — Она протянула Майеру руку и добавила: — Большое спасибо за помощь. И счастливого пути.

Мегрэ дал задание Жанвье. Сыскная полиция достала списки всех пассажиров, высадившихся в Гавре и Шербуре за последние несколько недель. От портовых инспекторов, которые проверяли паспорта при высадке, были получены сведения, которые позволили сразу же исключить из этого списка значительное число имен.

Майер пожал Лене руку, кивнул остальным и вышел из конференц-зала.

— Вы меня хорошо слышите?

Проводив его взглядом, Лена подошла к Брандту, который стоял у карты.

— Будто вы находитесь в соседнем кабинете. На десятой фамилии Макдональд прервал своего французского коллегу:

— Я изучила спутниковые снимки, пытаясь найти в округе какой-нибудь дом или хижину, где девочка могла укрыться…

— Вы сказали — Чинаглиа?

Они шли меж зеленых холмов. Человек осмотрелся. И ощутил мир и покой.

— Там ничего нет, — тут же вставил Брандт.

— Чарли Чинаглиа.



— Может, недавно построили?

— Он тоже у вас?

— Нет, — сказал человек.

— Нет. Я бы знал.

— Прибыл две недели назад.

— Неужели у вас не строят пляжные шалаши?

— Этого бы хорошо не выпускать из поля зрения. Он уже сидел в тюрьме раз пять или шесть и, если бы не умел выходить сухим из воды, давно угодил бы на электрический стул. Это — убийца. К несчастью, он попадался только за ношение оружия, драки с увечьем, бродяжничество и тому подобное…

На Амруме существовала многолетняя традиция: строить на пляже домишки из материалов, выброшенных морем на берег. В таких домишках легко можно провести несколько дней.

— Как он выглядит?

— И однако, — продолжал Бог, — видишь ли ты, чувствуешь ли ты себя здесь так же, как на Земле?

— Маленького роста, всегда одет с излишней тщательностью, на пальце — бриллиантовое кольцо, носит ботинки только с высокими каблуками. Нос перебит, уши как у боксера.

— Нет. Здесь, на Фёре, мы не допускаем такого безобразия.

— Похоже, он прибыл вместе с неким Чичеро, который занимал соседнюю каюту.

— Вы точно можете исключить этот вариант?

— Черт подери! Тони Чичеро работал с Чарли в Сен-Луи, но сам в мокрых делах не участвует — он, так сказать, мозговой трест.

— Нет, — ответил человек.

— У вас есть о них какие-нибудь материалы?

Брандт тихо застонал:

— Понимаешь, что Я имею в виду?

— Достаточно, чтобы создать целую библиотеку. Пошлю вам самое интересное. И фотографии. Сегодня же, вечерним самолетом.

— Я не хожу по пляжу каждый день, если вы об этом.

Остальных фамилий Макдональд не знал.

Мегрэ надо было поговорить по поводу другого дела с начальником Сыскной полиции, поэтому он вышел из кабинета с папкой протоколов в руке. Пересекая приемную, он почувствовал на себе чей-то взгляд, обернулся и с удивлением обнаружил в самом темном углу, на краешке кресла, Лоньона; когда инспектор увидел, что Мегрэ его заметил, по его лицу скользнула жалкая улыбка.

Лена повернулась к Йохану:

— Да.

Было около шести. Почти все инспекторы уже ушли, и длинный, всегда пыльный коридор был совершенно пуст.

— Можешь попросить коллег из водной полиции, чтобы они осмотрели берег с моря?

Если Лоньону необходимо было с ним снова поговорить, он должен был бы ему позвонить по телефону либо доложить о своем приходе через секретаря. На худой конец, просто зайти в комнату инспекторов: ведь как-никак он тоже служит в полиции!

— Хорошо.

Но нет, Лоньон повел себя совсем по-другому! Он совершил ошибку и теперь, видно, испытывал потребность оказаться в унизительном положении — сидеть и часами ждать, как жалкий бесправный проситель, пока Мегрэ, проходя мимо, случайно не обратит на него внимание.

— Ты обрел жизнь.

Мегрэ чуть не рассердился, потому что чувствовал в поведении Лоньона смирение паче гордости. Лоньон как бы говорил своим видом: «Вот видите, я провинился, и вы могли бы вызвать меня на дисциплинарный совет. Но вы проявили доброту. Я это понимаю и должен теперь все стерпеть, как человек, которому оказывают милость». Какая чушь! В этом весь Лоньон, и, может, именно из-за его жалкого вида так тягостно было ему помогать. Даже простуда его была как бы не только простудой, но искуплением вины!



— И поговори с кем-нибудь из офицеров из поисковой группы. Вдруг они видели какую-нибудь постройку. Если нет, то северную часть берега можно будет исключить.

За это время Лоньон успел переодеться. Но и этот костюм был не лучше прежнего. Ботинки он тоже сменил, и пока они были еще сухие, но пальто на нем было все то же, насквозь промокшее, хоть выжимай, — видно, другого у него не было.

Человек снова посмотрел по сторонам.

Он, вероятно, приехал на автобусе и долго ждал его на остановке, под проливным дождем, ждал, словно бросал всем вызов: «Глядите на меня! Машины мне не дают, а такси я нанять не могу, вернее, не хочу, я не намерен потом объясняться с нашим кассиром, который всех подозревает в жульничестве, когда принимает отчеты о служебных расходах. Я не жулик. Я честный человек. Абсолютно честный!»

Йохан кивнул, а потом спросил:

— Вы хотите со мной поговорить? — спросил Мегрэ.

— Мне не к спеху. Я подожду, пока вы сможете меня принять.

— А что насчет яхты или катера? На них можно приплыть на пляж?

— Тогда пройдите в мой кабинет.

— И все те, кто, как я, покончил… то есть, обрел жизнь, — они все здесь?

— Разрешите мне подождать вас здесь. Болван! Мрачный болван! И все же как его не пожалеть? Он наверняка очень несчастен и ест себя поедом.

— Мы скоро их увидим, — сказал Бог, — ты же и сам это знаешь.

— Нет, — ответила Лена, — в лучшем случае можно пришвартоваться неподалеку и добраться до берега в маленькой лодочке. Думаю, это маловероятно, но лучше уточнить у начальника порта, выходил ли кто в море.

Когда двадцать минут спустя Мегрэ вышел из кабинета начальника, он застал Лоньона на том же месте; тот сидел неподвижно, и с пальто его, как с зонтика, стекали на пол крупные капли.

Человек заглянул в свою душу и увидел, что он и правда это знает.

— Заходите ко мне, садитесь.

— Я подумал, что должен сообщить вам все, что мне удалось узнать. Сегодня утром вы мне не дали никаких точных указаний, и я понял, что мне следует попытаться сделать то немногое, что в моих силах.

— Я все еще думаю, что мы имеем дело с самоубийством, — вмешался Брандт, который следил за разговором с насмешливым видом. — Все остальное крайне маловероятно. Зачем было убивать эту девушку?



Все то же чрезмерное самоуничижение. Правда, обычно Лоньон был несносен из-за чрезмерной гордости.

Она закрыла глаза и ненадолго прикорнула, положив руку между ног. Ей приснилось, будто она в его объятиях; она выпростала руку и проснулась.

— Мы должны рассматривать все варианты, даже маловероятные, — спокойно сказала Лена. — Родственники имеют право знать, что случилось с Марией.

— Я вернулся в гостиницу «Ваграм». Билл Ларнер там так и не появлялся, но мне удалось собрать о нем кое-какие сведения.



— Как скажете, — отозвался Брандт и взглянул на часы. — Ваш кабинет будет готов через полчаса, но мы пока не нашли компьютеров…

Мегрэ едва не сказал: «Мне тоже», но сдержался. К чему это?

Снова наткнулась глазами на своего мужчину и рассердилась на него — вопреки самой себе, вопреки ему, вопреки приготовленному ей сюрпризу. Сюрприз-то, может, и удался, да вот любимый умер и с кем теперь делить свои чувства?

— У меня с собой наши ноутбуки, — сказал Йохан. — Достаточно будет подключения к Интернету.

— Он в течение почти двух лет занимает один и тот же номер. Я зашел туда. Там по-прежнему лежат его вещи. По всей видимости, он забрал с собой только портфель с документами и бумагами, потому что в ящиках я не нашел ни паспорта, ни писем. Он одевается у самых дорогих портных, живет широко и щедро дает на чай. Я спросил, бывают ли у него друзья. Мне ответили, что нет. Зато ему то и дело звонят. Писем он не получает никогда. Один из дежурных администраторов сказал, что Ларнер часто обедает в ресторане у Поччо на улице Акаций, — во всяком случае, он несколько раз видел, как Ларнер туда заходил.

Тело не шевелилось. Сначала оно, наверно, какое-то время раскачивалось на веревке, но теперь висело без движения.

— Дайте знать, если вам еще что-нибудь понадобится. Я пока займусь сбежавшими коровами. — Брандт кисло улыбнулся и вышел из помещения.

— Вы были у Поччо?

Стемнело. Женщина встала и зажгла свет.

— Похоже, место в списке ему не светит, — усмехнулся Йохан и, заметив вопросительный взгляд Лены, пояснил: — Я про список наших любимых коллег.

— Нет еще. Я подумал, что, может быть, вы сами захотите туда отправиться. Зато я говорил со служащими почтового отделения на улице Ноель. Ему пишут туда «до востребования». В основном он получает письма из Соединенных Штатов. Вчера утром он заходил за своей корреспонденцией. Сегодня его там еще не видели, но на его имя, правда, ничего и не поступило.

Хватит на сегодня гавайской гитары — выключила музыку.

— Это все, что вы узнали?

Обошла вокруг него.

— Время покажет. Давай дадим ему еще один шанс. Кому понравится, когда на твою территорию приходят чужаки и всюду суют свой нос?

— Почти. Я побывал еще в префектуре, в отделе регистрации иностранцев, и нашел его досье — ведь он попросил вид на жительство в Париже по всей форме. Родился он в штате Омаха, это в Америке, но где точно, не знаю; ему сорок пять лет.

Ей захотелось его ударить.

— Хорошо, побудем сегодня добряками. — Йохан усмехнулся еще шире. — Тогда в бой. Сначала поговорим с сестрой?

Лоньон вытащил из своего бумажника небольшую фотографию — несколько таких фотографий иностранцы должны сдавать при оформлении вида на жительство. Судя по этой фотографии, Билл Ларнер — красивый мужчина, с живыми и веселыми глазами, этакий бонвиван, пожалуй только чуть-чуть отяжелевший.

По крайней мере, она попыталась этого захотеть.

— Я жду пока Луиза… то есть, доктор Штанке сообщит предварительные результаты вскрытия. Родственников допрашивать рано. Я бы хотела снова переговорить с учителем. Давай займемся пока этим.

— Вот все, что мне удалось узнать. Я пытался обнаружить отпечатки пальцев в своей квартире, но их не оказалось. Дверь, правда, они открыли отмычкой, но работали, видно, в перчатках.



Вскоре они стояли перед школой. Йохан запрокинул голову, разглядывая здание.

— Ваша жена чувствует себя лучше?

Она подошла к нему вплотную, потом отстранилась, приблизилась снова и нежно поцеловала его в живот.

— Почему все школы выглядят одинаково?

— Вскоре после моего прихода у нее был припадок. Сейчас она лежит в постели.

Он оставался неподвижен.

По дороге он позвонил школьному секретарю и узнал, что директор находится у себя кабинете. Туда они и отправились.

Разве он не мог бы рассказать все это более естественным тоном? Он словно извинялся за болезнь жены, — казалось, и тут он считал себя лично во всем виноватым.

Тогда она села прямо перед ним, наклонилась так, что его ноги почти касались ее головы, оперлась локтями о пол, подняла голову и взглянула на него.

Лена уверенным быстрым шагом шла по коридору, Йохан следовал за ней.

Потом улеглась на пол и закрыла глаза.

— Ах да, чуть не забыл. Я еще заскочил в гараж у ворот Маио, чтобы показать им фотографию. Они подтвердили, что именно Ларнер взял у них напрокат машину. Когда надо было внести деньги в залог, он вытащил из кармана брюк целую пачку банкнотов. Говорят там были купюры даже в тысячу франков. Машина оказалась на месте, и я ее тщательно осмотрел. Ее недавно вымыли, но на заднем сиденье я обнаружил пятна — должно быть, пятна крови.



— Ты здесь прям как дома.

— Нет ли пробоин или вмятин от пуль?

«Любовь моя», — так она назвала его уже в первую ночь, лежа в его объятиях.

— Я ходила в эту школу. Разве я рассказывала?

— Не заметил.

А поутру, проснувшись, сказала:

— Нет, не рассказывала, — пробормотал Йохан, когда Лена открыла дверь в один из кабинетов и вошла.

И Лоньон снова принялся сморкаться с тем же видом, с каким женщины, понесшие тяжелую потерю, вдруг ни с того ни с сего начинают вытирать слезы во время самого пустого разговора.

— Поговори со мной еще, обожаю слушать твой голос.

После короткого разговора с директором тот вручил им список учеников 10 «А» класса и всех учителей, которые вели у них уроки. Адреса и другая информация отсутствовали.

— Что вы теперь намерены делать? — спросил комиссар, стараясь не глядеть на Лоньона.

— Если так, я готов проговорить с тобой хоть до вечера.

— Мы хотели бы поговорить с одноклассниками Марии и с господином Вайсдорном. И если получится, с остальными учителями.

От одного вида его красного носа и влажных глаз у Мегрэ самого стали слезиться глаза, и ему показалось, что и у него разыгрался грипп. Но он не мог не испытывать жалости к Лоньону: несмотря на этот ужасный, холодный дождь, бедняга несколько часов мотался взад-вперед по Парижу, хотя все, что он узнал, можно было выяснить по телефону. Но стоит ли об этом говорить? Не испытывал ли Лоньон потребности таким образом наказать себя?

— Давай!

— Конечно-конечно, допрашивайте учителей сколько вам будет угодно. А вот учеников… Я бы предпочел, чтобы допрос детей проходил в присутствии родителей.

— Я буду делать все, что вы мне поручите. Я вам крайне благодарен, что вы мне разрешаете принимать участие в расследовании, хотя и понимаю, что я никак не могу на это претендовать.

— Мы не собираемся никого допрашивать, господин Шредер. Мы просто хотим с ними побеседовать. Предлагаю компромисс: мы дадим ученикам свой номер телефона, и они позвонят нам, если захотят. Как вам такой вариант?

Тогда он начал говорить и говорил без остановки целый день. Без передышки, не щадя себя, он говорил и говорил. Выбалтывал без разбору все, что приходило в голову, и даже что не приходило просто так, а что он выискивал невесть где специально для нее. Он говорил, а она слушала и слушала.

— Ваша жена ждет вас к обеду?

— Отлично! У господина Вайсдорна сейчас окно. Он в кабинете химии, готовится к уроку. — Директор тяжко вздохнул. — Нам, учителям, сейчас приходится нелегко, ведь мы тоже несем ответственность за то, что наша ученица… решила нас покинуть. Приходится задавать себе одни и те же вопросы. Что мы сделали не так? Что мы упустили? Прошу вас, примите это во внимание.

— Она меня никогда не ждет. Но даже если бы она меня ждала…

Лена и Йохан попрощались с директором и направились в кабинет химии. Когда они вошли, Ларс Вайсдорн стоял перед длинным столом и сортировал пробирки.

В полдень она пошла на кухню сделать себе бутерброд; он и не подумал остановиться, — наоборот, стал говорить громче, почти переходя на крик, чтобы ей и на кухне было слышно. Есть бутерброд она пришла к нему.

— Доброе утро, — поздоровался он, поднимая взгляд.

Ближе к вечеру, заметив, что у нее слипаются глаза, он пообещал, что не перестанет говорить, пока она будет спать: «Так мои слова проникнут в твои сны».

Мегрэ хотелось крикнуть: «Прекратите! Ведите себя, как мужчина, черт побери!» Но вместо этого он, как бы помимо воли, сделал вдруг Лоньону нечто вроде подарка:

Лена тоже поздоровалась, представила Йохана, после чего сообщила:

Она уснула, убаюканная звуками его голоса.

— Уверена, вы уже слышали о произошедшем.

— Послушайте, Лоньон, сейчас половина седьмого. Я позвоню домой, скажу жене, что задержусь, и мы вместе пообедаем у Поччо. Быть может, мы обнаружим там что-нибудь интересное.

А он все говорил и говорил — о садах, о восходах солнца. И во сне она видела то, о чем он говорил. Она проснулась: его теплое дыхание щекотало ей ухо. Он продолжал говорить.

Вайсдорн положил пробирку в коробку и скрестил руки на груди.

Она легла на него и принялась медленно, нежно ласкать его, а он все говорил и говорил. Она позволила ему войти в нее. Он стал говорить тише, потом еще тише, все тише и тише; наконец совсем-совсем тихо.

Он зашел в соседнюю комнату, дал какие-то указания Жанвье, натянул на себя свое толстое пальто, и несколько минут спустя они уже поджидали такси на углу набережной. Дождь все не утихал. Париж напоминал туннель, по которому мчится поезд: свет огней казался неестественным, а люди жались к стенам, словно старались укрыться от какой-то таинственной опасности.

— Да, конечно. Мы все в шоке и не понимаем, как такое могло произойти. Утром я рассказал своим ученикам о том, что случилось. Сейчас у них урок госпожи Брааш. Ева преподает религиозное воспитание и музыку. Мы не можем проводить сегодняшние занятия как ни в чем ни бывало, но и отправлять учеников домой нам тоже не хочется. Будет лучше, если они останутся под нашим присмотром.

Незаметно сгустились сумерки. Она принесла в кровать бутылку белого вина и оливки. Он не прикоснулся к еде. Он продолжал говорить, пока она не покончила с оливками и вином.

Уже в пути Мегрэ пришла в голову новая идея, и он попросил остановить машину у первого попавшегося бистро.

— Я бы хотела снова поговорить с вами о Марии и об ее окружении, — сказала Лена.

Она продолжала упиваться его словами.

— Мне надо позвонить. А заодно глотнем по рюмочке.

— Конечно, — кивнул Вайсдорн и указал на стоящие перед столом стулья. — Давайте присядем?

— Я вам нужен?

После того как все расселись, Лена пролистала свои записи.

— Нет, а что такое?

— Во время нашей прошлой беседы вы сказали, что считаете Марию довольно самоуверенной девушкой, хоть она и притворялась другой.

— Я предпочел бы подождать вас в машине. От спиртного у меня всегда изжога.

— Да, я так думал, но в итоге она… Покончила с собой. Честно говоря, случившееся для меня — совершенная загадка. В голове не укладывается, что Мария пошла на такое, — вздохнул Вайсдорн.

Это был небольшой бар для шоферов. В жарко натопленном зале воздух был сизый от дыма. Рядом с кухней висел телефон.

— Отдел иностранцев? Это ты, Робен? Добрый вечер, старик. Взгляни, пожалуйста, есть ли в регистрационных книгах имена, которые я тебе сейчас назову.

Лена умышленно не стала говорить ему о своих подозрениях.

И он продиктовал по буквам фамилии Чинаглиа и Чичеро.

— Последнее время поведение Марии отличалось от обычного? Вы заметили в ней какие-либо перемены? В настроении, в поведении?

Имен этих в книгах не оказалось. Чинаглиа и Чичеро в префектуру не заходили: видимо, они не собирались долго оставаться в Париже.

— Я задаюсь этим вопросом весь день. Конечно, трудно уследить за каждым учеником… Детей в классе двадцать пять, и я веду у них всего несколько уроков. Но да, последние дни, может, даже недели Мария казалась слегка подавленной. Впрочем такое случается со всеми учениками.

Улица Акаций!

— Что именно вы имеете в виду? — уточнил Йохан.

Мегрэ казалось, что в этот день он был чрезмерно великодушен: пока они ехали в такси, он рассказал Лоньону о том, что он уже успел предпринять.

— Мария перестала отвечать на уроках. Если так подумать… она казалась довольно рассеянной. Как я уже сказал, почти у всех учеников бывают периоды апатии, поэтому я не обратил на это особого внимания.

— Вне всякого сомнения, именно Чарли Чинаглиа и Чичеро посетили во вторник вашу квартиру. Несомненно также, что они действовали в сговоре с Ларнером, который достал им машину. А потом этот Ларнер и самолично явился к вам. Видимо, он вынужден был это сделать потому, что те два типа не говорят по-французски.

— Значит, Мария стала менее активной?

— Мне это тоже приходило в голову.

— Она казалась уставшей даже на первых уроках. Была бледной и… — Вайсдорн медлил, словно подыскивая слова. — И грустной. Ее взгляд… его трудно забыть. Если бы я только знал, что… — Он замолчал и на мгновение прикрыл глаза.

— В первый раз они искали не документы, а человека, живого или мертвого, того самого, которого они выбросили из машины на улице Флешье. Вот почему они заглядывали под кровать и открывали стенные шкафы. Ничего не найдя, они решили выяснить, кто вы такой, где вас можно увидеть, и послали к вам Ларнера, а он уже рылся в ящиках.

— Как вы относились к Марии Логенер? — спросил Йохан.

— Теперь они знают, что я работаю в полиции.

Вайсдорн задумался, прежде чем ответить:

— Это их не обрадовало. И то, что газеты молчат об этом деле, их тоже, вероятно, тревожит.

— Я стараюсь относиться ко всем ученикам одинаково. Конечно, это не всегда получается… В конце концов, учителя — всего лишь люди… Но по большому счету, мы обязаны относиться ко всем одинаково — и быть ко всем одинаково справедливы.

— Вы не боитесь, что они смоются?

— Значит, для вас Мария Логенер ничем не отличалась от остальных учеников? Она не была особенной? — уточнил Йохан.

— На всякий случай я предупредил вокзалы, аэродромы и полицию на шоссейных дорогах. Я дал их приметы. Вернее, в данный момент этим занимается Жанвье.

— Представьте, что напротив вас сидят двадцать пять маленьких личностей. Все они особенные. Может, один ученик или два более особенные, чем остальные, и да, Мария… — Вайсдорн сглотнул. — Она выделялась.

Несмотря на темноту, он уловил, что улыбка скользнула по губам Лоньона. Нетрудно было догадаться о ходе его мыслей:

— Почему?

«Вот почему все кричат о великом Мегрэ! Когда инспектору вроде меня нужно как угорелому носиться по Парижу, чтобы собрать кое-какие жалкие сведения, знаменитому комиссару достаточно позвонить в Вашингтон и дать задания целому штату сотрудников оповестить вокзалы и полицию!»

— Вы помните, как были подростком? Многие в этом возрасте толком не знают, что с собой делать, и бунтуют против всех и вся. Они играют во взрослую жизнь, но в душе остаются маленькими детьми, которые нуждаются в родителях. Мария была другой. Она излучала серьезность, которую редко можно встретить у девочек ее возраста. Иногда казалось, что она на несколько лет старше остальных, — сказал Вайсдорн и нерешительно пожал плечами. — Но как я уже сказал, через нас, учителей, каждый день проходит сотня учеников. Возможно, я совершенно не прав в своей оценке. Некоторые дети, помимо всего прочего, — прекрасные актеры.

Браво, Лоньон! Мегрэ захотелось похлопать его по колену и сказать: «Да сними же ты маску, стань самим собой!» А может быть, Лоньон почувствовал бы себя несчастным, если б лишился прозвища «горе-инспектор»? Он испытывал настоящую потребность жаловаться, ворчать, чувствовать себя самым невезучим человеком на свете.

Лена, которая внимательно ловила каждое слово, встала.

Такси остановилось на узкой улице Акаций у ресторана Поччо, окна и дверь которого были задернуты занавесками в бело-красную клетку. Переступая порог, Мегрэ почувствовал, как на него пахнуло Нью-Йорком, таким, каким он его увидел тогда благодаря Джимми Макдональду. Ресторан Поччо походил не на парижский ресторан, а на одно из тех заведений, которые можно найти почти на любой улице вблизи Бродвея. Свет в зале был притушен, к этому полумраку надо было привыкнуть; сперва не удавалось разглядеть ни одного предмета, а контуры лиц расплывались.

— Скоро начнется перемена. Скажите, где нам найти вашу коллегу, госпожу Брааш?

Вдоль стойки из красного дерева стояли высокие табуреты, а на полках между бутылок красовались маленькие флажки — американские, итальянские и французские. Радиоприемник был включен, но музыка звучала тихо. Девять или десять столиков были покрыты скатертями в красную клетку, точь-в-точь такую же, как на занавесках, а на стенах, обшитых деревом, висели фотографии боксеров и артистов, почти все с автографами.

Вайсдорн объяснил, как пройти к нужному кабинету, и на прощание обменялся с Леной и Йоханом рукопожатиями.

В этот час ресторан был еще почти пуст. У стойки двое мужчин играли в кости с барменом. В глубине зала сидел молодой человек с девушкой, они ели спагетти.

— Что думаешь об этом господине? — спросила Лена, пока они с Йоханом плечом к плечу шли по длинному коридору.

Никто не бросился навстречу вошедшим; правда, все присутствующие проводили глазами эту странную пару — Мегрэ и худого, мрачного Лоньона, и на мгновение в зале воцарилось напряженное молчание, словно кто-то шепнул, едва они переступили порог: «Шухер, полиция!»

— Он очень предан своему делу. Кажется, Мария ему нравилась.

Мегрэ задержался у дверей, видимо колеблясь, не устроиться ли им у стойки. Но потом, сняв пальто и шляпу, все же решил сесть за ближайший столик. В зале вкусно пахло пряностями и чесноком. Игра возобновилась. Кости снова ударили о стойку, но бармен при этом не спускал насмешливого взгляда с новых клиентов.

Лена остановилась перед одной из дверей и сказала:

Ни слова не говоря, официант протянул меню.

— Да, похоже на то. Он явно знал, о чем говорит.

— Вы любите спагетти, Лоньон?

Она постучала и открыла дверь.

Так их застала ночь. Он почувствовал себя уставшим, но счастливым — ведь он сдержал слово. «Ну вот, красавица моя, сошедшая с небес, ради которой я готов жизнь свою превратить в песню: я чуточку устал и мне так хочется уснуть в твоих объятиях».

— Я закажу то же, что и вы.

— У нас урок. Пожалуйста, подождите снаружи, — попросила Ева Брааш, учительница.

— Что ж, тогда для начала две порции спагетти.

Лена подошла к ней и окинула взглядом класс.

Она обняла его и поцеловала.

— Мы из полиции. Господин Шредер знает о нашем присутствии. — Она протянула руку учительнице руку и представилась: — Лена Лоренцен. Мы с напарником хотели бы сказать классу несколько слов.

— Вино?

— Хорошо, — растерянно ответила Ева Брааш, все еще не оправившись от удивления.

Провела рукой по его волосам. Здесь последние силы оставили его, и он заснул как убитый.

— Бутылку кьянти.

— Можете уделить нам несколько минут после того, как мы закончим? — вполголоса поинтересовалась Лена.

Мегрэ скользил взглядом по фотографиям, висящим на стенах, и вдруг встал и подошел поближе, чтобы получше рассмотреть одну из них. Снимок, привлекший его внимание, был, видимо, сделан несколько лет назад; на нем был изображен молодой боксер, в углу фотографии — дарственная надпись Поччо и подпись: Чарли Чинаглиа.

— Да, на перемене, — кивнула Ева Брааш.

Бармен, по-прежнему стоя за стойкой, не спускал с Мегрэ глаз. Не переставая играть, он спросил:



Лена повернулась к классу. Некоторые ученики казались грустными, по припухшим глазам было видно, что они недавно плакали. Другие сидели за партами с равнодушным видом, притворяясь, что происходящее их ни капельки не интересует.

— Интересуетесь боксом?

— Наверняка вы все уже слышали о смерти вашей одноклассницы Марии Логенер. Ее нашли мертвой на пляже. Я — старший комиссар Лоренцен, а это мой напарник, — она повернулась к Йохану, — комиссар Грасман. Мы расследуем смерть Марии, и нам нужна помощь всех, кто ее знал.

Зазвонил телефон.