Тотчас, приведенный в действие невидимым механизмом, потолок начинает стремительно опускаться вниз. Задрав голову, Артур смотрит, как огромная масса неумолимо приближается к нему.

— Этот малый у Хемингуэя и за секретаря, и за повара, — шепнул Херб, а Сидни тем временем вернулся к установленной на кухонном буфете газовой горелке. — Он перепечатывает его тексты, готовит, ну и спит здесь, как верный пес. Эрнест привечает любого, а вот старина Сид не жалует тех, кто заявляется с пустыми руками. Поэтому он так на тебя и зыркнул.

Он в ловушке. Потолок сейчас его раздавит. Мальчика охватывает паника.

Бросившись к прозрачной стене, он принимается с силой барабанить по ней, призывая на помощь Барахлюша.

Хемингуэй все в тех же грязных штанах и рваной рубахе, что и накануне, сидел на небольшом диванчике с молодой шведкой, одетой на мужской манер — это мне, кстати, понравилось, — и рассказывал ей о положении дел в Гвадалахаре. Он подвинулся, чтобы я могла устроиться рядом, и представил меня всей честной компании. Среди прочих там были и два литератора: немец с мужественным подбородком, который оказался романистом Густавом Реглером, сражавшимся в рядах интербригад, и генерал Лукач, более известный как венгерский писатель Мате Залка.

Но минипут только улыбается и, в знак того, что все в порядке, показывает ему два поднятых вверх больших пальца.

— Надо же, — удивилась я, — похоже, здесь можно прославиться под чужим именем.

Хотя в Испании все мы пытались стать другими.

Столкнувшись с неожиданной для него жестокостью, Артур не знает, что сказать. Теперь он уж точно погибнет!

Горничная принесла мне завтрак.

Не понимая, что делать, он отчаянно колотит в стекло.

— Сегодня я первым делом должен отвезти Студж в «Телефонику», — сказал Эрнест.

— Я не хочу умирать, Барахлюш! Не хочу умирать сейчас! Да еще так глупо! — кричит он, судорожно глотая ртом воздух.

Потолок совсем близко, он вот-вот раздавит его…

— Марти, «Телефоника» — это, можно сказать, штаб-квартира республиканцев в Мадриде, — объяснил мне Херб Мэттьюс. — Там можно выбить для себя вот такие просторные апартаменты. Или, если повезет, талоны на бензин.

Артур во все глаза смотрит на Барахлюша. Жаль, что последний образ, который он унесет с собой, будет всего лишь довольная физиономия этого чертова коротышки.

— И еще пропуска, — добавил Хемингуэй.

— Которые, если уж на то пошло, не гарантируют ни свободного передвижения по городу, ни безопасности.

Стеклянный потолок касается головы Артура, и мальчик в страхе падает на пол. Прижавшись всем телом к стеклянному полу, он буквально растекается по нему. Пусть его раздавят, зато он всегда сможет сказать, что сопротивлялся до последнего.

Я быстро проглотила завтрак, и Эрнест повел меня к выходу из номера, только на секунду остановился, чтобы сказать Франклину, что мы идем в правительственный офис за моими бумагами.

Когда тяжелый прозрачный потолок опускается на него, Артур чувствует, что он не только не твердый, а наоборот, очень мягкий, и обволакивает его, словно джем ложку. Таким же вязким оказывается и пол. Не проходит и двух минут, как облепленный неведомым желе Артур плюхается вниз, в комнату, где его ждет Барахлюш.

— Сидни, а можно мне взять баночку мармелада, чтобы не вставать к завтраку? — поинтересовалась я.

Распластавшись на полу, опутанный сотнями липучих нитей, словно его окунули в чан с жевательной резинкой, Артур лежит, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.

— Не стоит, Студж, — рассмеялся Эрнест. — Перед стариной Сидни лучше красным плащом не размахивать. Он всегда побеждает быков.

— Добро пожаловать в страну минипутов! — радостно восклицает юный принц, с трудом сдерживая смех: в эту минуту его гость больше всего похож на большой белый кокон.

— Ты сейчас назвал меня быком, Эрни?

Сообразив, что вопреки всем его предчувствиям ничего страшного не произошло, Артур принимается энергично барахтаться, стараясь освободиться от опутывающих его нитей. Он еще не понял, что из обыкновенного мальчика превратился в настоящего минипута.

— Знаешь, Барахлюш, я так испугался! Я был уверен, что сейчас умру, и стал звать тебя… — не договорив, Артур умолкает и в изумлении смотрит на приятеля: оказывается, они с Барахлюшем почти одного роста!

— Ты упертая, как бык. Все, что ниже головы, у тебя просто прекрасно, а вот с головой — да, непорядок, как у быка.

Все еще не смея поверить в невероятное, Артур усиленно счищает с себя липкие нити. В какой-то момент он вдруг замечает, что и руки, и ноги его стали какими-то не такими… они словно съежились, утончились…





Неужели он и вправду превратился в минипута?

Атмосфера в «Телефонике» чем-то напоминала атмосферу в номере Хемингуэя. Туда-сюда сновали журналисты: одни вымаливали талоны на бензин, другие забирали свою почту, третьи делились слухами. Эрнест познакомил меня с худющим мужчиной с прилизанными темными волосами, черными бегающими глазами и просто неправдоподобно чувственным ртом. Этот человек отвечал за всю зарубежную прессу, без его одобрения ни один журналист не мог отослать из Мадрида свой материал.

Улыбаясь, Барахлюш берет приятеля за плечи и подводит к зеркалу.

— А это Ильзе Кульчар. — Эрнест представил мне женщину. — Она несколько лет назад уехала из Австрии по поддельным документам. Ильзе говорит на восьми языках и твердой рукой указывает этому парню, что следует отправлять в печать, а что — нет. И плевать, что он ее босс.

Артур с изумлением разглядывает свое отражение, ощупывает себя, проводит руками по лицу, даже щиплет себя, желая убедиться, что не спит.

А еще, как потом выяснилось, Ильзе спала со своим боссом, благо его жены, как и ее мужа, в Испании не было.

— Вот это да-а-а! — наконец произносит он.

— Думаю, вы, две занозы, отлично поладите, — сказал, обращаясь к нам обеим, Хемингуэй и приобнял меня за плечо. — Ильзе, это Марти Геллхорн. Прошу любить и жаловать. Она пишет для «Кольерс», а у них миллионы читателей.

Это было такой же правдой, как все написанные им истории.

Занятый починкой своего кокона проводник улыбается:

Через несколько минут мне вручили мои бумаги.

— Вот и прекрасно, полагаю, я вам больше не нужен. Пойду спать. И только попробуйте разбудить меня так же грубо, как сегодня!



Взяв лесенку Барахлюша, он с ее помощью забирается к себе в кокон и зашивает его изнутри.



Артур никак не может оторваться от зеркала.

Мы с Эрнестом и Хербом вышли из отеля в компании с Сефтоном Делмером, которого между собой в шутку называли «наш румяный английский епископ». Этот крупный лысеющий британец носил круглые очки в черной оправе, именно в таких и еще с накладной бородой я в шутку планировала нелегально пересечь границу Испании.

— Но это же действительно невероятно!

— У Делмера в номере целый шкаф вина — якобы комплимент от короля Испании, — просветил меня Эрнест. — Но я подозреваю, что на самом деле он не грабил королевские погреба, а скорее всего, купил спиртное у какого-нибудь своего знакомого бармена-анархиста. Этот парень выпивку где угодно раздобудет.

— Ладно, любоваться будешь после! — схватив его за руку, торопит Барахлюш. — Тебя ждут на совете.

А еще Делмер был отличным репортером. Его фото однажды даже напечатали на обложке журнала «Тайм».

* * *

Хемингуэй открыл для меня дверцу машины с двумя флагами, американским и британским, и достал из внутреннего кармана пальто холщовую охотничью кепку. Пуговицы у него на груди грозили отлететь в любую секунду: со времени отъезда из Нью-Йорка он слегка располнел, а может, его просто распирало от гордости или же и то и другое. Я устроилась на пассажирском месте, а Херб с Делмером забрались на заднее сиденье. Эрнест сел за руль, и мы поехали.

Вождь племени бонго-матассалаи осторожно вытаскивает подзорную трубу из земли, а его собратья аккуратно сворачивают пятиконечный коврик.

Журналисты в Мадриде в основном передвигались на своих двоих или же доезжали на трамвае до университета на севере города, а дальше шли пешком. Не многим выпадала удача прокатиться на машине Эрнеста с полным баком бензина. Я обмотала вокруг головы и шеи зеленый шифоновый шарф и смотрела в окно. Мы ехали по центральным улицам, мимо мальчишек, чистивших обувь, мимо длинных очередей, которые были повсюду. Потом по разбитым дорогам мимо баррикад. В центре ремонтные бригады укладывали асфальт на поврежденные участки дороги, но сюда уже не добирались. Буквально за несколько минут мы домчались до Каса-де-Кампо, парка на юго-западе Мадрида. Невдалеке я увидела мужчин в широких брюках и белых рубашках, они стояли за каменными стенами и баррикадами из мешков с песком и целились из винтовок в сторону противника. А за стеной на деревьях только-только начали появляться крохотные зеленые почки. Я сделала глубокий вдох, и мне стало жутковато. В воздухе пахло порохом от разрывающихся снарядов, где-то вдалеке стрекотали пулеметы.

Вождь в последний раз наклоняется над ямой.

Херб с Делмером пошли на передовую к солдатам, а Эрнест остался со мной, чтобы помочь сориентироваться в ситуации.

— Удачи тебе, Артур, — с чувством говорит он.

Затем он придвигает к ямке садового гнома, и маленькое племя высоких людей бесследно исчезает в ночи, бесшумно, как и появилось.

— Студж, первое, чему ты должна научиться, — это как найти безопасное укрытие.

Мотор старенького шевроле окончательно глохнет.

Он прочитал мне краткую, но очень полезную лекцию о том, что делать, если стрелять начнут совсем рядом. А потом принялся объяснять стратегию обороны республиканцев, рассказал, как долго и почему длится эта патовая ситуация.

Свет фар стремительно слабеет и, наконец, гаснет.

Мы прошли чуть вперед, но не очень близко к переднему краю. Здесь солдаты ели и отдыхали, кто-то даже читал, как будто всего в нескольких метрах от них и не было никакой стрельбы.

Ночь вступает в свои права, вокруг царит полная тишина…

Из окна второго этажа доносятся рокочущие звуки, напоминающие стук паровозных колес… Это храпит бабушка, неосмотрительно принявшая целый пузырек снотворного.

— Когда пытаются описать стрельбу, обычно используют слова «хлопки» или «трескотня», — сказал Эрнест. — Но это не совсем так, сечешь? Это не один звук. Пулемет звучит иначе, чем винтовка. «Ронг-караронг-ронг-ронг» — вот как говорит пулемет.

— Больше похоже на церковный колокол, — заметила я.

Мне хотелось рассмеяться, но тогда, впервые оказавшись на передовой, я еще не могла расслабиться до такой степени. Это умение пришло позже. Смех — единственный способ показать, как ты рад, что жив, когда уже повидал немало смертей.

ГЛАВА 10

Сидя на троне, король ударяет об пол своим скипетром.

— А как говорят винтовки? — спросила я.

— Пусть вышеозначенный Артур подойдет! — повелевает он.

— «Ракронг-каронг-каронг».

Стражи, выстроившиеся по обеим сторонам прохода, пропускают мальчика вперед. Взоры минипутов устремлены на Артура. Он робко вступает на площадь.

Толпа встречает его возгласами «Ох!» и «Ах!». Кто-то усмехается, кто-то, наоборот, что-то удовлетворенно мурлычет себе под нос. Артур смущен: больше всего не свете ему сейчас хочется убежать куда-нибудь подальше от этой шумной толпы.

— Ну, не знаю, Несто. Это как-то чересчур романтично. Такие округлые звуки. Слишком уж мелодично. Звук стрельбы должен быть брутальнее.

Скрестив на груди руки, Селения презрительно взирает на новоявленного спасителя: по его виду не скажешь, что он свалился с неба — скорее, выпал из гнезда.

— «Ракронг-каронг-каронг», — повторил Эрнест. — Это реальный звук. Ну да, округлый и мелодичный. — И он с удовлетворенным видом сделал запись в своем блокноте.

Барахлюш локтем толкает сестру в бок.

А я, стоя практически на линии фронта, наблюдала за Хемингуэем, слушала его рассуждения и пыталась представить, как мои братья, окопавшись вокруг Сент-Луиса, стреляют через поле в таких же, как они, парней из Иллинойса. Я не владела испанским, а потому понятия не имела, что в наступившем затишье кричали друг другу солдаты с противоположных сторон, но именно такими они мне тогда и казались: обычные ребята, которые любят копаться в моторах своих машин, курить и целоваться с девчонками.

— Он прелесть, правда? — шепчет он.

Сестра равнодушно пожимает плечами.

— Не лучше и не хуже других, — отвечает она и отворачивается.

Я прикурила и сразу заметила на себе голодные взгляды солдат. Естественно, я открыла пачку и раздала все сигареты до единой. Я понимала, что потом пожалею о своей щедрости, но тогда жалела только о том, что взяла с собой всего одну пачку. Мне хотелось запомнить абсолютно все, каждую морщинку на лице каждого солдата и то, как их пальцы на секунду прикасались к моим. Я старалась настроить свой мозг таким образом, чтобы он в точности запечатлел интонацию, с которой бойцы произносили «gracias»^[6], как они наклоняли головы и сутулились, прикрывая пламя спички, пока прикуривали, как втягивали щеки на первой затяжке и выдыхали дым через нос или через рот, как выпускали дым кольцами и эти кольца постепенно таяли в воздухе.

— Приветствую вас, принцесса Селения, — густо покраснев, с поклоном произносит Артур, проходя мимо принцессы.

А когда в пачке уже совсем ничего не осталось, солдаты все равно не спускали с меня глаз. Тогда я отдала свою наполовину выкуренную сигарету высокому симпатичному парню с глубоко посаженными, как у моего отца, глазами:

Взглянуть на нее он не отваживается и продолжает идти к королевскому трону.

Скромный и вежливый мальчик произвел впечатление на принцессу, но она ни за что в этом не признается.

— На, возьми.

Королю Артур тоже пришелся по душе, однако этикет не дозволяет королям говорить гостям комплименты…

Приятели этого солдата стали подталкивать его локтями. Они что-то тараторили и смеялись.

Для крота Миро этикета не существует.

Он подходит к мальчику и сердечно жмет ему руку:

— Si le gusta su pelo, espere a ver sus piernas^[7], — сказал им Хемингуэй и тоже рассмеялся.

— Я был другом Арчибальда. И теперь очень рад познакомиться с его внуком! — взволнованно говорит он.

Артур так потрясен всем случившимся, что появление говорящего крота его уже нисколько не удивляет.

Уже потом, когда солнце клонилось к закату и стрельба постепенно стихла, я спросила его, что же их всех так развеселило.

— Миро! Оставь гостя в покое! — велит король, по-прежнему озабоченный соблюдением правил этикета.

Эрнест открыл мне дверцу машины и по-отечески поцеловал в лоб:

Маленький крот разводит лапами, давая понять, что просит прощения, и возвращается на свое место.

Подойдя к королю, Артур почтительно кланяется.

— Дочурка, боюсь, каждое твое появление в обществе этих засранцев грозит скандалом. Они не слишком часто видят девиц с золотистыми волосами и такими длинными ногами. Тут война, ты же понимаешь.

— Итак, мой мальчик, мы тебя слушаем! — говорит король, стараясь не выдать снедающего его любопытства: интересно, что скажет этот маленький пришелец из большого мира?

Отель «Флорида». Мадрид, Испания

Собрав остатки храбрости, Артур начинает свою речь.



— … Через два дня к нам в сад придут люди и все там уничтожат, они сломают дом и вырубят сад. А это означает, что и ваш мир, и мой, будут разрушены, а на их место ляжет асфальт.

Апрель 1937 года

Над площадью повисает гнетущая тишина.

— Еще одна угроза, о которой мы даже не подозревали, — шепотом произносит король. — И не менее страшная.

Джозефина Хербст приехала в Мадрид через пару дней после меня. Когда она, с присыпанными пылью после артобстрелов кудрями, вошла в холл отеля «Флорида», то даже не успела поставить на пол огромный чемодан и портативную пишущую машинку: ее заметил и мигом сграбастал в объятия Хемингуэй. В то утро он наконец-то выкроил время, чтобы переодеться, и в шикарной униформе выглядел настоящим франтом.

Терпение Селении лопается: она не намерена уступать всю славу этому малявке! Повернувшись к Артуру, она упирает в него свой тонкий пальчик.

— Джози, а помнишь, как мы рыбачили? В жизни тебя не прощу за то, что ты тогда упустила ту огромнейшую макрель!

— Так это ты явился сюда спасать нас? Решил, что раз ты уменьшился до двух с половиной миллиметров, у тебя это получится? — презрительно спрашивает она.

Артур изумлен: он спешил к ним с самыми честными намерениями, уже почти влюбился в эту девчонку… а она смеется над ним! Пожалуй, стоит пропустить ее колкости мимо ушей…

— И вот я здесь, в зоне боевых действий, а мне в глаза смотрит все та же старая рыбина, — ответила Джози.

— Единственный способ остановить злых людей — это заплатить им, — продолжает мальчик. — Поэтому мой дед четыре года назад отправился к вам. Он хотел найти спрятанный в саду клад, который позволил бы ему вернуть долги. Я пришел к вам продолжить эти поиски, — смущенно завершает он.

Она говорила в нос, как все в Айове, и годы, проведенные в Калифорнии, Берлине и Париже, никак на это не повлияли.

Надо признать, сейчас его цель кажется ему гораздо менее достижимой, чем раньше когда он, лежал в теплой кровати и рассматривал картинки в большой книге.

— Твой дед был выдающимся человеком, — задумчиво произносит король, погружаясь в воспоминания. — Он многому нас научил… Это он показал Миро, как передавать на расстоянии изображение и управлять световым лучом.

Они с Эрнестом дружили еще с тех пор, когда вместе работали в журнале «Смарт сет», причем Генри Луис Менкен охотно публиковал ее рассказы, а Хемингуэю отказывал. В Испанию в те благословенные времена ездили, чтобы поесть nispero^[8] и посмотреть корриду.

Миро вздыхает и кивком подтверждает слова короля. А тот продолжает:

Они оживленно болтали, старинным друзьям всегда есть что вспомнить. А потом Джозефина сказала:

— Потом он отправился на поиски клада. Обойдя все семь континентов, составляющих наш мир, он, наконец, нашел его… на Запретном континенте, в самом сердце мрачного королевства, в центре города Некрополиса.

Сидящие на трибунах минипуты видят страшный город, похожий, судя по слухам, на настоящий ад, и громко стучат зубами от страха. А король добавляет:

— Макс, — она имела в виду Макса Перкинса, редактора из издательства «Скрибнер», — просто диву дается. Он меня спросил: «Да что это на вас на всех такое нашло? Хемингуэй, Дос Пассос, Геллхорн. — Она кивнула в мою сторону, хотя мы никогда прежде не встречались, — все как идиоты сорвались в Испанию, чтобы подставить свои головы под бомбы». — Джози стряхнула пыль с волос и продолжила: — Я думала, что артобстрелы гораздо страшнее. По мне, так они напоминают грозу в старой доброй Айове, ты не находишь?

— Некрополис находится под контролем мощной армии осматов, подчиняющейся только своему начальнику — Ужасному У.

При упоминании об Ужасном У кто-то на трибунах падает в обморок.

— Джози написала для «Нью-Йорк пост» серию отличных репортажей о нацистской Германии, — сказал Эрнест.

— И к несчастью… никто и никогда еще не возвращался из Королевства мрака, — подводит итог король.

Артур в растерянности.

— Знаю, — кивнула я. — «Что скрывается за свастикой». Вы рассказали страшную правду об этой свинье Гитлере, жаль, что к вам не прислушались.

— Ну, что скажешь? Ты по-прежнему готов ввязаться в эту историю? — с вызовом спрашивает Селения.

Барахлюшу надоело нахальство сестры, и он решительно встает между ней и Артуром.

— Оставь его в покое! Он только что узнал, что его дед погиб, а ты… Ему и без тебя тошно!

В начале двадцатых годов Джозефина работала журналисткой в Берлине, но потом вышла замуж за Джона Херманна и некоторое время жила в США. Когда супруг оставил ее, она снова вернулась в Европу. Мне нравилось то, как она упорно писала нелицеприятную правду о Гитлере, когда ее никто не желал слышать. Нравилось, что после расставания с мужем она выбрала работу. Но Джозефина Хербст даже в нашу первую встречу смотрела на меня неодобрительно, и той весной казалось, что так будет всегда. Утром, когда я еще нежилась в постели и даже не вспоминала о мармеладе, настолько было рано, Джози, наплевав на мольбы Эрнеста прийти к нему и отведать чудесного омлета, который Сидни приготовил специально для дорогой гостьи, устраивалась в холле с чашкой чая и куском черствого хлеба, чтобы побеседовать с солдатами, находящимися в увольнении. Джози всегда поступала правильно. Ну прямо как Дос Пассос, который порой мог быть невыносимо добродетельным, если только не устраивал истерики из-за исчезновения своего друга Хосе Роблеса. Роблес был левым активистом и в данный момент, предположительно, ожидал суда, но судить его должны были не фашисты, а законно избранное правительство Испании. Джози не могла ради кусочка мармелада отказаться от встречи с солдатами, ведь эти ребята, как она говорила, могли погибнуть еще до заката. Она всегда пренебрежительно произносила «ради мармелада», осуждая мои уединенные завтраки даже больше, чем утренние приемы Эрнеста. Я пока еще не писала, потому что не чувствовала, что погрузилась в атмосферу военной Испании достаточно глубоко, чтобы написать правду. Я слишком мало знала, чтобы подобрать нужные слова. А Джози не одобряла журналистов, которые, находясь в зоне боевых действий, не могли регулярно, к девяти часам вечера, выдавать материал на тысячу слов.

Слова принца эхом отдаются в голове Артура. Поняв, что дедушки, скорее всего, уже нет в живых, он чувствует, что его начинают душить слезы. Барахлюш понимает, что ляпнул лишнее.

— Послушай… Я хотел сказать… От него… просто… нет вестей. Хотя, конечно, оттуда еще никто не возвращался… но… послушай…

Пусть Джози мне и не благоволила, но зато у меня установились приятельские отношения с Ильзе Кульчар, которая, как и говорил Эрнест, контролировала из своего офиса в «Телефонике» всю журналистскую братию. Ильзе выделила мне в помощь переводчицу — ту самую молодую шведку, которая в мое первое утро в Мадриде сидела вместе с Эрнестом на диванчике в его номере. Высокая и рыжеволосая, она была из тех женщин, рядом с которыми любая красотка, вырядившаяся в модное шелковое платье, почувствовала бы себя заурядной и скучной: еще бы, ведь эта девица в мужских брюках знала семь языков и прекрасно ориентировалась в Мадриде. В общем, я ее обожала.

Справившись со слезами, Артур, несмотря на предательски дрожащий голос, торжественно заявляет:

— Мой дед жив. Я в этом уверен!

Следующим, кого я могла бы назвать своим новым другом, стал Рандольфо Паччарди, лихой широкоплечий итальянец с орлиным носом и магнетическим взглядом. На родине его приговорили к пяти годам тюремного заключения за организацию антифашистского движения, но он сбежал: сначала в Австрию, оттуда в Швейцарию, потом во Францию, а уже из Франции приехал в Испанию, чтобы продолжить здесь борьбу с фашизмом. Рандольфо возглавил итальянский легион интернациональных бригад, который назывался Гарибальдийский батальон. Впервые мы встретились на какой-то вечеринке. Паччарди вовсю флиртовал со мной, а у меня хватило ума, даже не зная, кто он, кокетничать в ответ. Все просто: я могла написать о его бойцах, а он мог дать мне пропуск в зону боевых действий. А еще с ним было чертовски весело! Так бывает только с очень интересным и умным мужчиной, с которым у тебя при любом раскладе нет будущего. Рандольфо любил катать меня на мотоцикле по тихим участкам «своего мадридского фронта». А я делилась сигаретами и черствым хлебом с его солдатами и флиртовала с ними еще похлеще, чем с ним самим. Но Рандольфо брал меня с собой, только когда на передовой наступало затишье.

Сойдя с трона, король подходит к мальчику. Он хочет успокоить его, но и убедить не травить себе душу напрасной надеждой.

— Дорогой Артур, боюсь, что Барахлюш, к несчастью, прав. Если твой дедушка попал в лапы к Ужасному У, или к его не менее ужасным осматам, вряд ли у нас есть шанс когда-нибудь вновь увидеть его!

Настоящий бой я увидела благодаря своей красотке-переводчице из Швеции. Она познакомила меня с парнем из бригады по переливанию крови, к которому в тот первый вечер отправился Тед Аллан (он же Алан Херман). Этот парень, в свою очередь, свел меня с английским биологом, который был в курсе, что республиканцы намерены захватить холм Гарабитас. Эрнест собирался наблюдать за этой боевой операцией вместе с Йорисом Ивенсом. Он был на взводе перед этой первой настоящей атакой, но меня с собой не взял, поэтому, когда британец пригласил меня понаблюдать за штурмом из дома на окраине Каса-де-Кампо, я, не раздумывая, согласилась.

— А вот и нет! У, конечно, ужасный, но ведь не идиот же! Какой ему прок убивать дедушку? Никакого. Наоборот, ему гораздо выгодней оставить его при себе, потому что дедушка знает все и может все изобрести! Он настоящий гений и умеет решать самые запутанные задачи!

Вид из того дома открывался отличный, а благодаря полевому биноклю все было видно как на ладони. Танки мчались по полю, солдаты бежали, падали на землю, когда по ним открывали огонь, вставали и снова бежали вперед. Палили пушки, подавали голос пулеметы — ронг-караронг-ронг-ронг. У меня не было сил смотреть на весь этот ужас, но в то же время не было и сил отвернуться. «Если у этих парней хватает мужества сражаться, то и у меня должно хватить мужества собраться с духом и все это запомнить», — думала я и мечтала, что когда-нибудь найду слова, которые заставят других понять то, что мне самой понять не по зубам. Почему эти молодые ребята готовы бежать в атаку и рисковать жизнью ради того, чтобы защитить некое смутное право на самоуправление? Вернее даже, только ради права выбирать того, кто будет ими управлять.

Король задумчиво молчит. Такая мысль как-то не приходила ему в голову.

— Я отправлюсь в Королевство мрака, освобожу деда и найду сокровище! Даже если мне придется выдрать когти этому мерзкому Урдалаку!

Хемингуэй, вернувшись в тот вечер, сокрушался, что был слишком далеко от места боя, но признался, что испытал радостное возбуждение, нечто сродни опьянению. Тут я не могла с ним не согласиться: это действительно было такое чувство, которое хочется пережить снова.

Артур так разволновался, что не заметил, как произнес запретное имя. Имя, приносящее несчастья. А, как известно, несчастья не заставляют себя ждать. Откуда-то издалека раздается сигнал тревоги, и на площадь с криком выбегает стражник:

— Караул! Враг у главных ворот!



Все бегут сломя голову, не разбирая пути. Минипуты толкаются, а те, кто посильнее, расшвыривают других, кто оказался у них на пути.



Король отправляется к главным воротам.

Селения кладет руку на плечо вконец сконфуженного Артуру. Понимая, что паника возникла по его вине, мальчик чувствует себя не в своей тарелке.

Вирджиния Коулз, которая впоследствии стала моей самой близкой подругой, присоединилась к нам несколько дней спустя. Просто прошла в золотых украшениях и на шпильках по разбитым улицам Мадрида, как Коко Шанель по Елисейским Полям, — и всё. Джинни сделала себе имя, когда взяла интервью у Муссолини, сразу после того, как он аннексировал Эфиопию. Тогда каждый журналист мечтал о таком шансе.

— Да, здорово ты отметил свое прибытие! — вкрадчиво говорит принцесса, решив впрыскивать яд малыми дозами. — Разве тебя не предупреждали, что нельзя произносить это имя?

— Просто я была в Риме, и у меня появилась возможность улыбнуться министру прессы и пропаганды, — объясняла Джинни.

Несчастный Артур готов провалиться сквозь землю, но земля почему-то твердая…

— Предупреждали, но я…

Эта шикарная американка могла проникнуть куда угодно. В качестве инструментов для достижения цели у нее имелись хорошо подвешенный язык, чарующий голос, длинные ресницы, прехорошенькое личико и густые гладкие каштановые волосы. Мой отец наверняка сказал бы, что она капитализирует свои внешние данные. Пусть так, ну и что тут особенного? Каждый из нас в те дни использовал все свои ресурсы, чтобы получить информацию, которую считал важным сообщить миру.

— … Но ты, видимо, полагаешь, что для тебя закон не писан, — язвительно заканчивает за него принцесса и удаляется, не дав мальчику времени ни оправдаться, ни извиниться.

Артур стоит как вкопанный, а потом яростно топает ногой: сам виноват — надо было следить за своими словами! Подумай он хоть капельку, ни за что бы ни произнес этого чертова имени!

Я почти каждый день отправлялась в прифронтовую зону: или пешком в компании Джинни — это было сродни быстрой прогулке под дождем, — или вместе с переводчицей на трамвае, или с Эрнестом на его машине. Мадрид был с трех сторон окружен фашистами, так что фронт тут, считай, был повсюду.

* * *

Перед главными воротами собралась огромная толпа. Королевские стражники с трудом расчищают дорогу для Его Величества. Следом за королем прибегают Селения с Барахлюшем. Миро поворачивает торчащую из стены рукоятку, и над воротами, словно перископ, появляется большое зеркало. А рядом с рукояткой открывается маленький (разумеется, зеркальный) лючок, где можно видеть все, что отражается в верхнем зеркале.

Подойдя к баррикаде из камней, я предъявляла документы республиканцу в свитере и вельветовых брюках, а он пропускал меня дальше, туда, где я могла месить грязь в траншеях и зарабатывать, благодаря постоянным приседаниям, судороги в лодыжках. Там всегда можно было встретить ребят, с которыми интересно поговорить и о которых можно написать. Но я до сих пор еще не написала ни строчки.

Крот внимательно изучает обстановку по ту сторону ворот.

Ведущая к городу дорога — местами ухоженная, кое-где разбитая — бежит в даль и теряется в мрачном туннеле. На первый взгляд все тихо. Желая оглядеть окрестности, Миро с помощью разных колесиков поворачивает зеркало.

Неожиданно в зеркале появляется рука. Минипуты изумленно ахают. Миро подкручивает колесико и опускает зеркало пониже. Теперь в нем отражается лежащий на земле минипут. Судя по его потрепанному виду, он с кем-то основательно подрался.

Иногда мы посещали импровизированный госпиталь в отеле «Риц», где носилки таскали вверх-вниз по парадной лестнице, а кровь переливали при свете канделябров, или еще один, временно расположенный в отеле «Палас»: там шприцы и бинты хранились в роскошных шкафах в стиле ампир, а на стойке консьержа все еще красовалась табличка, сообщавшая, что сoiffeur^[9] работает на первом этаже. Я смотрела на медсестер и думала: интересно, они обесцвечивают волосы и красят глаза, чтобы порадовать умирающих или же просто по привычке, потому что и до войны всегда так делали? Эрнест не любил бывать в госпиталях, поэтому мы с Джинни вдвоем навещали солдат, которые дружно заверяли нас, что ранения у них пустяковые, что они скоро поправятся и научатся ходить на протезах и будут отлично видеть одним глазом. А некоторые вообще ничего не говорили, потому что у них не было губ, так страшно они обгорели в сбитом самолете, или после взрыва снаряда, или во время пожара. Помню, однажды раненые попросили нас навестить парня в пятьсот седьмом номере. Вся его палата была заставлена букетами цветущей мимозы — что может быть прекраснее? Мы радостно смеялись, оказавшись в этом ярко-желтом великолепии, и вдыхали аромат букетов, чей запах, на мой взгляд, больше напоминал акацию. Это был запах мыла, которое было сварено в родном для того паренька Марселе и которое я повсюду возила с собой.

— Это Гандоло! Лодочник с Большой реки! — удивлено восклицает страж ворот.

После посещения госпиталя мы с Джинни часто ходили по магазинам. Так мы пытались забыть о мраморных ступенях, заляпанных пятнами крови, о невероятной боли и невероятном мужестве. Я заказывала туфли у сапожника, приценивалась к мехам, которые никогда бы не смогла купить, но от войны все равно было не спрятаться.

Король просит Миро показать несчастного поближе, и внимательно всматривается в покрытое пылью и грязью лицо.

— Действительно, это он! Невероятно! А мы были уверены, что он сгинул в Запретных землях! — качает головой король.

Однажды во время обстрела на пороге магазина погибли четыре женщины. Трое мужчин сидели в кафе на тех же самых стульях, на которых накануне утром трое других посетителей читали газеты и пили кофе, пока шрапнель не оборвала их жизни. Старушка с перепуганным мальчиком спешили поскорее попасть домой, где была хоть какая-то иллюзия безопасности, но рядом с ними разорвался снаряд, и раскаленный осколок вонзился в шею ребенка. Подобное случалось постоянно и могло случиться с кем угодно, в любое время и в любом месте, а пока этого не произошло, мы старались жить на полную катушку. Покупатели прислушивались к совету хозяина магазина пересесть подальше от витрины, но продолжали примерять сандалии так, будто лето для них непременно наступит.

— Значит, из Запретных земель можно вернуться, — насмешливо произносит Селения.

— Да, но в каком состоянии! Быстро открывайте ворота! — приказывает король.

Пока стражники отодвигают тяжелые засовы, Артур с беспокойством всматривается в зеркало. Что-то с этой дорогой не так, и он это чувствует.

Вечерами мы с Джинни, освещая разбитую дорогу фонариком, ходили в бар «Чикоте», где понемногу выпивали с Эрнестом и Йорисом Ивенсом, с Хербом, Делмером и Джози и со всеми теми, кому весной 1937 года была небезразлична судьба Мадрида. «Могут ли наши пишущие машинки дать хоть какой-то отпор пулеметам? — спрашивали мы друг друга. — Есть ли толк от наших слов?» В этих разговорах сквозили одновременно страх и кураж. Просто непередаваемое чувство: ты сосредоточиваешься, слушаешь, наблюдаешь и при этом живешь необычайно яркой и насыщенной жизнью. Джози любила повторять, что на самом деле человек стремится вовсе не к безопасности, а к неизведанному. Уж не знаю, была ли эта ее формула универсальной или же подходила только к определенному типу людей, которые в разгар войны пили в каком-нибудь мадридском баре и были счастливы, когда кто-нибудь составлял им компанию.

Вглядываясь в зеркало до рези в глазах, он, наконец, замечает, что дорога шевелится.

Обычно по вечерам Хемингуэй хвастался в «Чикоте» как заведенный. Благодаря связям Йориса Ивенса он действительно имел доступ туда, куда другие не могли попасть, но то, как Эрнест об этом рассказывал…

— Остановитесь! — истошно вопит Артур, и все замирают от неожиданности.

Король вопросительно смотрит на мальчика.

«Я прошелся с генералом по полю боя и предложил ему более удачную стратегию…»

— Ваше Величество, вы только посмотрите: дорога шевелится!

Приглядевшись, король с облегчением вздыхает.

«Пацан целился неумело, как мальчик, который только-только научился обходиться без подгузников, так что я взял у него винтовку и показал, как надо стрелять по фашистам…»

— Да, ты прав., ну и что? Это ветер… Потом мы подметем дорогу, — бодрым голосом заключает он.

— Но, Ваше Величество, это не настоящая дорога, а нарисованная! А значит, ловушка! Мой дедушка не раз использовал такую хитрость, защищаясь от хищников, — объясняет Артур.

Послушать Хемингуэя, так никто не знал о войне больше его. У него имелись самые лучшие карты и оружие, продукты и выпивка. В общем, всем до него было очень и очень далеко. А когда у Эрнеста заканчивались истории о собственном героизме, он брал в руки гитару и пел: громко, однако не слишком хорошо.

— Но мы же не хищники! — возражает Селения. — И, разумеется, не оставим несчастного умирать у стен города! Если ему удалось вырваться из Запретных земель, он сможет рассказать нам много интересного и полезного. Открывайте! — приказывает она.

Тем временем Гандоло медленно ползет к воротам. Судя по движению его губ, он что-то говорит, однако слов никто не слышит.

Как-то в один из таких вечеров я обратилась к Джозефине, но так, чтобы меня услышал Хемингуэй:

А несчастный упорно твердит:

— Не открывайте ворота! Это ловушка!

— Джози, а вы не думаете, что наш Скруби мог бы навестить раненых ребят в госпитале? — Я выдумала это прозвище, сократив и смягчив слово «screwball» («хреноплет»); насчет посещения госпиталя я действительно так считала, но в то же время мне хотелось завоевать расположение Джозефины. — Вам не кажется, что, если бы Эрнест написал о раненых бойцах, это было бы лучшей иллюстрацией того, что здесь происходит?

Тем временем стражники, получившие приказ, справляются, наконец с тяжелыми засовами.

Хемингуэй рассмеялся, но не надо мной, хотя в тот момент мне именно так и показалось.

Однако желающих броситься на помощь несчастному лодочнику что-то не видно. Тогда Селения гордо выходит вперед и, окинув собравшихся надменным взором, решительно направляется навстречу неведомой опасности.

— Будь осторожна, дочь моя, — напутствует ее король.

— Ему в этой статье будет негде развернуться. Он же не делает сам переливание крови и не ампутирует конечности, — парировала Джози.

— Если бы осматы решили высадить десант, мы бы их еще издалека заметили! — самоуверенно заявляет принцесса.

Действительно, убегающая вдаль дорога на первый взгляд кажется пустынной.

Эрнест снова рассмеялся и принялся громко рассказывать о том, какой материал они отсняли сегодня для фильма «Испанская земля», как будто опасался, что кто-то мог забыть о том, почему он со своей командой каждое утро отъезжает от отеля на двух машинах, тогда как большинство корреспондентов ждут трамвая или идут пешком.

Но только на первый. Артур убежден, что противник устроил на дороге ловушку, и его прекрасная принцесса сейчас в нее угодит.

Легкое шевеление, легкомысленно списанное королем на дуновение ветерка, продолжается, и это неспроста.

Разговор, как это часто бывало в те дни, переключился на статистику, в которую так удобно упаковывать войну: сколько снарядов упало на город, какое количество солдат участвовало в боях и все в таком роде.

Селения вышла из ворот…

— Не ходите сюда, принцесса! — слабым голосом пытается остановить ее несчастный Гандоло.

Джози придвинулась ближе ко мне и пояснила:

Она не слышит его, напротив, ей кажется, что он ее о чем-то просит.

— Эрнест не мастер возвращаться туда, где ему причинили боль.

Терпению Артура приходит конец. Заметив у одного из стражников факел, он подбегает, вырывает его у него из рук и, размахнувшись, швыряет на дорогу. Пролетев над головой Селении, горящий факел падает, и дорога вспыхивает, как солома.

Я ждала. Когда молчишь, всегда найдется тот, кто заговорит вместо тебя.

Все изумлены — Артур оказался прав! Это не дорога, а огромный раскрашенный холст, под которым скрывается передовой отряд осматов. Под прикрытием этого холста осматам удалось незаметно подойти к городу.

— О, Господи! — в ужасе восклицает Селения, глядя, как огонь пожирает разрисованную ткань. Артур подбегает к ней и отталкивает в сторону, подальше от огня. Потом хватает за ноги Гандоло и тащит его к воротам.

Эрнест взял в руки гитару и завел испанскую песню.

— Селения! Очнись, беги отсюда! — кричит Артур, стараясь перекричать треск огня.

— Скруби, — сказала я, — ты знаешь, как я люблю, когда ты поешь, но сейчас лучше помолчи, а то ты своим пением всех шлюх до экстаза доведешь.

Встрепенувшись, принцесса бросается к раненому и подхватывает его под мышки.

— Закрывайте ворота! — приказывает перепуганный король.

А сама подумала, как это трогательно: за напускной бравадой Эрнест прятал страх, который испытывали мы все, ведь только идиоту тогда не было страшно. Хемингуэй был тяжело ранен на Первой мировой, и врачи так и не смогли извлечь всю шрапнель из его ноги. Однако он тем не менее приехал сюда, и это характеризовало его как нельзя лучше.

Артур и Селения бегут изо всех сил, но все равно слишком медленно: бедняга Гандоло довольно тяжел.

Холст догорает. Из-за поднявшегося ветра огонь и дым еще достаточно сильны, и осматы не решаются идти в атаку через огневую завесу. Впрочем, ждать им недолго.

— Скруби, — заявила я, — эта гитара звучит похуже пулемета и винтовки, вместе взятых.

— О, Господи! — снова вскрикивает принцесса: обернувшись, она, наконец, увидела страшное войско.

— Дочурка, это лучшая из когда-либо написанных песен.

— Вполне возможно, Скруби, но после такой дозы алкоголя исполнение явно хромает.

Осматов, действительно, собралось не меньше сотни, один уродливее другого. Воины-осматы созданы Ужасным У в результате скрещивания нескольких кошмарных тварей, названий которых никто не знает, да и не желает знать. Эти уроды считаются живыми существами, но все называют их особыми автоматами, или сокращенно — осматами. Оружие у них самое разное, но почти у каждого есть меч. Сейчас осматы принесли с собой знаменитые «слезы смерти» — маслянистые капельки нефти, оплетенные веревкой. Этими «слезами» заряжают рогатку, потом поджигают веревочный фитиль и стреляют. Огненный шарик взлетает и падает, поджигая все на своем пути. Иногда осматы пользуются «слезами» как гранатами — хватают за веревку и швыряют в противника.

Эрнест преспокойно продолжил петь дальше.

У осматов есть крылатые кони. В их роли выступают специально выдрессированные комары. Комарам, отобранным для войска, в раннем возрасте делают операцию — извлекают мозг. Хирургическое вмешательство проходит без последствий, ибо вырезать, собственно, нечего. Комары и без операции не отличаются ни умом, ни сообразительностью. Комаров-коней учат носить упряжь и слушаться своих всадников.

— Та девица в Милане — забыла, как ее звали, — глубоко ранила Эрнеста, — шепотом поведала мне Джози. — Но для нас, я имею в виду для его читателей, это, можно сказать, стало настоящим подарком. Он очень ее любил.

Холст догорел, и командир осматов решает идти в наступление. Взметнув ввысь клешню с мечом и испуская грозный клич, он мчится вперед.

И Джозефина рассказала мне, что Хемингуэй превратил ту свою боль в сюжет романа «Прощай, оружие!», в историю любви медсестры Кэтрин и американского парня, который, как и он сам, во время Первой мировой был водителем санитарного транспорта на итальянском фронте.

Сотня осматов подхватив его боевой вопль, устремляется за ним.

— Значит, он не на шутку влюбился в медсестру? — переспросила я.

— Поднажми, Селения! — кричит Артур, видя, как створки ворот медленно начинают закрываться, а над головой появляются первые комары.

Я знала, что Эрнест, возвращаясь с передовой, куда возил солдатам сигареты и шоколад, был ранен и потом провел немало времени в миланском госпитале.

Селения собирает последние силы и оба, пыхтя и отдуваясь, вместе со спасенным минипутом врываются в ворота.

— Ну да, а она с ним играла, он и сам это признавал. А что может быть больнее, чем влюбиться и оказаться обманутым в девятнадцать лет?

Бросившись к воротам, король своими могучими руками помогает стражникам захлопнуть створки.

Эрнест допел песню и принялся распевать следующую, предварительно объявив, что посвящает ее мне: наверняка речь там шла о женщине, недостойной своего мужчины.

Пока несколько особо рьяных комаров бьются о высокие городские стены, стражники задвигают тяжелые засовы. К несчастью, около дюжины комаров все же сумели прорваться в город, и теперь с громким писком кружат над головами его жителей.

— Хемингуэй ведь всерьез хотел жениться на той медсестре, — продолжала Джози. — Он был тогда еще совсем мальчишкой, а ей уже исполнилось двадцать шесть. О, вспомнила: Агнес, вот как ее звали.

Собеседница грустно смотрела на меня, а я гадала, чем вызвана эта грусть: тем, что ее оставил муж, хотя они жили в свободном браке и Джозефина терпимо относилась к тому, что Джон спал с другими женщинами, или же все дело в том, что когда-то давно Хемингуэй разбил ей сердце.

Среди минипутов начинается паника: кто-то пытается удрать, кто-то спрятаться. Желающих вступить в сражение — считанные единицы.

— Представляешь, эта Агнес прислала ему письмо. Написала, что выходит замуж за другого и что, конечно, ей следовало бы сообщить об этом при личной встрече, но споры с Эрнестом ее изматывают, да и вообще, она боится, что он от отчаяния совершит какую-нибудь глупость.

Осматы, влетевшие на своих крылатых конях в город, с громким визгом вращают над головами «слезы смерти», а потом сбрасывают их на землю, где те взрываются, словно бомбы.

— В бой, Артур! — задорно кричит Барахлюш. — Вперед! Стоим до конца!

— А чем сражаться? — растерянно спрашивает Артур.

Мадрид, Испания

— Хороший вопрос! Держи! — отвечает Барахлюш, бросая ему палку. — А я побегу найду другую.



И Барахлюш исчезает, оставив Артуру свое оружие.

Торжествующие осматы кружат над городом и сбрасывают вниз свои грозные бомбы.

Апрель 1937 года

Огненный шар ударяет короля в спину, тот содрогается и разваливается на две половинки.

Артур в ужасе вскрикивает и смотрит на Селению. Но та, похоже, нисколько не взволнована.

Когда мы со съемочной группой «Испанской земли» ехали к фронту в районе Гвадалахары, Эрнест пребывал в дурном расположении духа. Причиной тому могла быть холодная ночь, то есть настолько холодная, что мне даже бутылка с горячей водой в ногах не помогла, или начавшаяся на рассвете воздушная тревога. У меня под окном полночи горланил песни какой-то изрядно подвыпивший тип, иногда под музыку, которую изрыгали установленные в Каса-де-Кампо репродукторы. Посмотрев утром в окно, я увидела лежащего на развороченном асфальте человека без головы, его тело окутывали клубы горячего пара из пробитого газопровода. Внизу двое мужчин в синих комбинезонах помогали раненой женщине зайти в холл отеля. Она шла, крепко схватившись за живот, но сквозь пальцы все равно просачивалась кровь.

Пока она помогает подняться верхней половинке короля, его нижняя половинка, взбрыкивая, поднимается самостоятельно и далее затаптывает огонь. Собственно, это никакая не половинка, а большой зверь, покрытый густым белым мехом, он отдаленно напоминает густошерстного пони. Мининуты зовут этих животных лошабаками.

Однако день, бывало, начинался и похуже, но Хемингуэй все равно оставался бодр и весел. Я подозревала, что сегодня настроение у него испортилось из-за телеграммы, полученной от Североамериканского газетного альянса. Эрнест читал, удерживая ее над яичницей, и я успела мельком взглянуть на текст.

Пальмито — любимый лошабак его величества, его удобная спина служит королю сиденьем, а сам Пальмито исполняет роль нижней части королевского туловища. Восседая верхом на Пальмито, король, как и подобает его высокому сану, выглядит сильным и представительным. А чтобы подданные не разгадали обман, Его Величество кутается в широкий плащ из меха лошабаков.

Короля можно понять — на самом деле он всего лишь крохотный старичок, гораздо ниже собственной дочери, которая сейчас нежно стряхивает с него пыль.

— Ты не ушибся? — обращается король к своему верному лошабаку.