Этот случай произвел на меня такое сильное впечатление, что, как только гроза прекратилась, я отложил на время все работы по устройству и укреплению моего жилища и принялся делать мешочки и ящики для пороха. Я решил разделить его на части и разложить их на хранение по разным местам, чтобы порох ни в коем случае не мог вспыхнуть весь сразу и чтобы отдельные его порции не могли воспламениться друг от друга. На эту работу у меня ушло почти две недели. Всего пороха у меня было около 240 сорока фунтов, и я разложил его весь по мешочкам и ящикам, разделив, по крайней мере, на сто частей. Что касается бочонка с подмокшим порохом, то я не видел в нем никакой опасности и потому поставил в пещеру, которую я мысленно называл кухней. Весь остальной порох я спрятал в углубления между камнями, где он не мог намокнуть, и тщательно отметил каждое место.

Занимаясь всеми этими делами, я, по крайней мере раз в день, выходил на прогулку, прихватив с собой ружье, отчасти ради развлечения, отчасти чтобы подстрелить какую-нибудь съедобную дичь, а также ознакомиться с тем, что имелось на острове. В первую же прогулку я обнаружил, что на острове водятся козы, что меня несказанно обрадовало, и я вспомнил, что в первые ночи, проведенные мною на острове, зверь зарезал именно такое животное. Беда была в том, что эти козы были страшно пугливы, чутки и проворны, так что незаметно приблизиться к ним было невероятно сложно. Впрочем, меня это не смутило; я был уверен, что рано или поздно подстрелю одну из них. Так оно и вышло. С первого же выстрела по стаду я убил козу, при которой была крохотная козочка-сосунок, что искренне меня опечалило. Но когда взрослое животное рухнуло на землю, малышка осталась стоять рядом с ней, пока я не подошел и не взвалил себе на плечи тушу. Более того, когда я потащил прочь убитую козу, козочка последовала за мной до самой моей ограды. Я скинул взрослую козу на землю, а малышку взял на руки и перенес через изгородь, надеясь, что смогу приручить ее. Но она отказывалась принимать пищу, испуганная запахом зверя. Поэтому пришлось ее убить и съесть. Мне надолго хватило мяса этих двух животных, потому что ел я понемногу, стараясь растянуть свои запасы, в особенности хлеб, на как можно более длительное время.

Это также было большим утешением, потому что отец всегда говорил мне, что зверь должен охотиться и питаться, ибо такова его природа. Когда члены нашей семьи время от времени принуждены сажать на цепь своих зверей, не позволяя им следовать зову природы, то звери злятся и мстят тем, в ком они живут. Ранее я опасался, что в условиях, когда мне не на кого охотиться и нечего есть, мой зверь уничтожит все, что я создал на этом острове.

После того, как я окончательно обустроился в новом жилище, мне было необходимо соорудить какой-нибудь очаг, чтобы можно было бы разводить огонь, а также запастись дровами. О том, как я справился с этой задачей, равно как и о том, как я увеличил свой погреб и как постепенно окружил себя некоторыми удобствами, я подробно расскажу в другом месте, теперь же мне хотелось бы поговорить о себе, рассказать, какие мысли в то время меня посещали. А их, как вы понимаете, было немало.

Положение, в котором я оказался, рисовалось мне в самом мрачном свете. Буря забросила меня на необитаемый остров, лежавший далеко от тех мест, в которые направлялся наш корабль, в сотнях лиг от обычных морских торговых путей, и у меня имелись все основания думать, что Небу было угодно, чтобы я окончил свои дни в этом безлюдном месте. При этой мысли обильные слезы струились у меня по щекам, и не раз я с недоумением вопрошал себя: почему Провидение губит свои же творения, обрекая их на подобные несчастья, оставляя без всякой поддержки и повергая их в такое отчаяние, что едва ли имело смысл быть благодарным Ему за такую жизнь.

Между тем всякий раз мой внутренний голос обрывал подобные мысли и осуждал за них. Особенно запомнился мне один день, когда, бредя с ружьем вдоль берега моря, я задумался о своем тогдашнем положении, и вдруг во мне заговорил голос рассудка, заставивший меня посмотреть на вещи с другой точки зрения:

«Что ж, — сказал этот голос, — положение твое и в самом деле незавидное. Но подумай, где сейчас твои спутники? Ведь на корабле было одиннадцать человек. Спаслись ли те девять человек, которые пересели в лодку? Где они сейчас? Почему они погибли, а ты остался в живых? За что тебе оказано такое предпочтение? И как ты думаешь, кому лучше, тебе или им?» — Тут я взглянул на море. Так во всём дурном можно найти хорошее, стоит только подумать, что бывают вещи и похуже.

И тогда я отчетливо осознал, как надежно я обеспечен всем необходимым, и каково было бы мое положение, если бы корабль не снялся с мели, на которую он налетел, и его не пригнало так близко к берегу, что я успел забрать с него все нужные мне вещи. Какова была бы моя участь, если бы мне пришлось жить на этом острове в тех условиях, в каких я впервые появился на нем, когда у меня не было ничего, в том числе никаких средств для поддержания существования?

— Например, — вслух сказал я самому себе, — что бы я делал, если бы у меня не было ни ружья, ни пуль, ни инструментов, без которых я оказался бы как без рук? Если бы у меня не было ни одежды, ни постельных принадлежностей, ни палатки, ничего, что позволило бы мне укрыться от непогоды?

Сейчас у меня все это имелось, причем в изрядном количестве, и я был в состоянии прокормить себя даже тогда, когда у меня не останется пуль и дроби. Я понял, что смогу вполне сносно прожить здесь до самой смерти.

А теперь, приступая к печальному повествованию о самой одинокой жизни, какая когда-либо выпадала в удел смертному, начну его с самого начала и буду рассказывать все по порядку. По моим расчетам, зверь впервые оказался на этом треклятом острове 30 сентября. Только что миновало осеннее равноденствие, и солнце располагалось почти над самой моей головой. По вычислениям выходило, что остров лежал на 9 градусах 22 минутах северной широты.

Прожив на острове дней десять-двадцать, я сообразил, что вскоре потеряю счет времени и даже перестану отличать будние дни от воскресных. Чтобы не допустить этого, я взял большую доску и вырезал на ней ножом крупную надпись: «Здесь я ступил на сей берег 30 сентября 1659 года», приколотил доску к брусу и водрузил получившийся крест в том месте, где меня выбросило на сушу. На этом брусе я ежедневно делал зарубки ножом, причем каждую седьмую зарубку я делал более длинной, а зарубки, которыми отмечал первое число каждого месяца, — еще длиннее. Дни полнолуния я отмечал с помощью дополнительной поперечной зарубки поверх той, которая обозначала день. Так я вел календарь, отмечая в нем дни, недели, месяцы и годы.

Мои бумага и книги, дневник, стол и стул

Среди вещей, перевезенных мною с корабля за несколько рейсов, было немало мелочей, таких как перья, чернила и бумага, обнаруженные мной в матросских сундучках, но я ими очень дорожил. В каютах помощника капитана, канонира и плотника я собрал несколько свертков всякой всячины, в том числе несколько компасов (они указывали самые разные направления, но за все годы, проведенные мной на острове, ни разу не указали на север), кое-какие астрономические приборы, подзорные трубы, географические карты и книги по навигации. Все это я сложил в один из сундуков на всякий случай, не зная даже, понадобится ли мне когда-нибудь хоть что-то. Кроме того, я обнаружил три очень хороших издания Библии, которые были доставлены мне из Англии вместе с выписанными мной товарами и которые я уложил вместе с другими своими вещами. Еще мне попалось несколько книг на португальском языке, в том числе три католических молитвенника, и еще несколько других. Их я тоже перевез на берег.

Как я уже сообщал ранее, мне удалось обнаружить перья, чернила и бумагу, и я экономил их, как только мог. Вы увидите, что, пока у меня были чернила, я тщательно записывал все события в моей жизни, но когда они закончились, мне пришлось отказаться от ведения дневника, так как сделать себе новые чернила я не сумел.

И это заставило меня подумать о том, скольких предметов я был лишен, несмотря на все то, чем мне удалось разжиться. У меня не имелось не только чернил, но и лопаты, кирки, мотыги, чтобы можно вскапывать или рыхлить землю. Не было иголок, булавок и ниток. Не было и белья, но я быстро и без особых проблем научился обходиться без оного.

Из-за отсутствия необходимых инструментов любая работа, за которую я брался, продвигалась у меня медленно. Чуть ли не целый год ушел на то, чтобы закончить сооружение той небольшой ограды, которой я задумал обнести свое жилище. Требовалось много времени, чтобы нарубить в лесу толстых кольев, а так как они были почти что неподъемными, то еще больше времени я потратил на то, чтобы перетащить их домой. Порой у меня уходило два дня только на то, чтобы обтесать кол и принести его домой, и еще один день — на то, чтобы вбить его в землю. Однако что толку было сетовать на такую медлительность, если мне все равно некуда было девать время? Тем более что по завершении этой работы других занятий, кроме скитаний по острову в поисках пищи, которым я в той или иной степени предавался каждый день, у меня не предвиделось.

И вот я принялся серьезно размышлять о тех обстоятельствах, в которых оказался, и начал вести записи о своих делах не столько для того, чтобы оставить их тем, кто, возможно, окажется в моей ситуации, сколько для того, чтобы выражать в них все, что не давало мне покоя, и тем самым облегчать душу. По мере того как здравомыслие мое одерживало верх над отчаянием, я принялся искать то, чем мог бы утешиться, то хорошее, что можно было бы противопоставить плохому, чтобы убедить себя, что мое положение могло бы оказаться намного хуже. Я совершенно беспристрастно, словно речь шла о долге и кредите, оценивал достоинства и недостатки нынешнего своего положения.

Плохое: Я заброшен судьбой на мрачный, необитаемый остров и не имею ни малейшей надежды покинуть его.

Хорошее: Но я жив и не утонул, как все, кто находились на борту корабля.

Плохое: Я одинок, отрезан от всего мира и обречен на страдания.

Хорошее: Но меня не постигла участь остальных членов экипажа. Тот, кто столь чудесным образом спас меня от смерти, может спасти меня и из этого положения.

Плохое: Я отделен от всего человечества, я — отшельник, изгнанный из общества людей.

Хорошее: Но разве я не всегда был в таком же положении из-за зверя? Я не умер от голода и не погиб в этом пустынном месте, где нечего есть.

Плохое: Я беззащитен, у меня нет средств противостоять нападению.

Хорошее: Но я выброшен на остров, где зверь не может напасть на других людей.

Плохое: Мне не с кем поговорить, некому излить душу.

Хорошее: Но я забрал с разбившегося судна столько необходимых вещей, что их хватит для того, чтобы удовлетворить мои потребности или же позволить мне прокормить себя до конца моих дней.

Плохое: Меня терзают воспоминания о том, что натворил зверь.

Хорошее: Но мне дано время, чтобы поразмышлять и покаяться, и я нахожусь там, где зверь не может навредить никому другому.

В целом, все вышеупомянутое неопровержимо свидетельствовало о том, что едва ли кто-то на свете оказывался в более бедственном положении, но также и о том, что даже в нем были свои плюсы, за которые мне следовало благодарить Провидение.

Решив примириться со своим положением и прекратив вглядываться в море в надежде увидеть корабль, я сосредоточился на том, чтобы, по возможности, сделать свое существование более комфортным.

Я уже рассказывал о своем жилище, палатке, разбитой под обрывом и окруженной прочной оградой из кольев и канатов, которую теперь правильнее было бы назвать валом, потому что с внешней стороны я укрепил ее земляной насыпью фута в два толщиной. Через некоторое время (думаю, года через полтора) я установил на насыпи жерди, другим концом уперев их в обрыв, а поверх них сделал настил из соломы, веток и всего того, что могло защитить от дождей, которые в определенные времена года бывали здесь очень сильными.

Ранее я упоминал, что перенес все свое имущество внутрь ограды и в пещеру, которую отрыл позади палатки. Однако следует заметить, что поначалу все эти вещи были свалены в кучу, как попало, загромождая собой всё пространство. Мне негде было повернуться. Поэтому я решил расширить и углубить пещеру. Почва там была песчаной и податливой. Я начал расширять её вправо, а потом сделал еще один поворот вправо и вывел ход наружу, за пределы моего укрепления.

Так я не только получил проход, ведший к тыльной стороне моей палатки, и кладовую, но и значительно увеличил пространство для хранения моих припасов.

Затем я принялся за изготовление самых необходимых вещей, прежде всего, стула и стола, без которых я не сумел бы насладиться даже теми скромными удовольствиями, какие осталась на мою долю. Они позволили бы мне с удобством есть, писать, а также выполнять кое-какую работу, поэтому я взялся за дело.

Тут я должен заметить, что со временем любой человек может овладеть любым ремеслом. Прежде я ни разу в жизни не держал в руках инструменты. Но постепенно, благодаря трудолюбию и прилежанию, я так наловчился, что мог бы сделать любую вещь, в особенности, если бы в моем распоряжении были все необходимые инструменты. Но даже без или почти без инструментов, работая лишь топором и рубанком, я изготовил множество вещей, которые, вероятно, до меня никогда еще не создавались таким примитивным способом и не требовали стольких усилий.

Например, если мне требовалась доска, необходимо было срубить дерево, поставить его перед собой и обтесывать с обеих сторон до тех пор, пока оно не превращалось в тонкую доску, которую еще предстояло выстругать рубанком. Правда, таким способом из целого ствола у меня получалась всего одна доска, чему я мог противопоставить только одно средство — терпение и невероятные затраты сил и времени. Однако ж спешить мне было некуда, и руки прикладывать тоже особо не к чему.

Итак, как и сказано выше, прежде всего я сделал себе стол и стул. Я смастерил их из коротких досок, перевезенных мной с корабля. Натесав же впоследствии длинных досок вышеописанным способом, по одной стене погреба одну над другой я приладил несколько полок фута по полтора шириной и сложил на них свои инструменты, гвозди и прочие железяки. Одним словом, навел порядок, чтобы легко было находить нужную вещь. Забив колышки в стену погреба, я развесил на них ружья и вообще все, что можно было повесить. Если бы кто-то увидел мою пещеру, то принял бы ее за склад всевозможных полезных вещей. Все было у меня под рукой, и мне было по-настоящему приятно любоваться моим имуществом, хранящимся в таком порядке, радуясь, что у меня столько всякого добра.

А потом я начал вести дневник, записывая в него все сделанное мной в течение дня. Первое время я был так занят и опечален, что и записи получались соответствующими. В моем дневнике должно было быть запечатлено множество ужасных событий. Вот, например, какую запись пришлось бы мне сделать: «30 сентября. После того как я позволил зверю вырваться на свободу, что стало причиной гибели одного славного человека и приблизило гибель многих других людей, он оказался за бортом и лишь чудом не утонул в море, после чего бросился на траву и забылся самым безмятежным сном в своей жизни».

В течение многих дней после того, как я побывал на корабле и забрал с него всё, что сумел, я не мог удержаться от того, чтобы то и дело подниматься на холм и смотреть на море в надежде увидеть корабль. Сколько раз мне мерещилось, будто вдали показался парус, и я начинал предаваться радостным надеждам! Я смотрел на море до тех пор, пока у меня не темнело в глазах, а потом, когда видение исчезало, рыдал, как дитя, по собственной глупости усугубляя свои страдания.

Однако когда наконец я в известной степени взял себя в руки, обустроил жилище и привел в порядок свое хозяйство, сделал себе стол и стул, по возможности окружив себя всеми доступными удобствами, у меня появилась возможность вести дневник. Привожу его здесь полностью, до того момента, пока я не был вынужден прекратить записи из-за того, что у меня кончились чернила.

Мой дневник, подробный рассказ о моих приключениях, чудо


30 сентября 1659 года
Я, несчастный Робинзон Крузо, дитя луны, потерпев кораблекрушение во время ужасной бури, был выброшен на берег этого унылого, злополучного острова, который я назвал ОСТРОВОМ ОТЧАЯНИЯ. Помощник капитана корабля был зарезан зверем, все прочие члены экипажа утонули, и даже зверь едва не погиб в бушующем море.

1 октября
Утром, к великому своему изумлению, я увидел, что во время прилива наш корабль снялся с мели и его пригнало намного ближе к берегу. Через некоторое время, когда корабль почти полностью выступил из воды, я подошел к нему поближе по обнажившемуся морскому дну, а потом добрался до него вплавь. Дождь продолжался весь день, но ветер совершенно стих. Вечером зверь вновь вырвался на свободу и получил большое удовольствие от пребывания в этом месте.

С 1 по 24 октября
Все эти дни занимался перевозкой с корабля всего, что только сумел с него снять и доставить на берег на плотах, используя каждый прилив. Было много дождей, в промежутках между которыми погода стояла ясная. Наверное, сейчас здесь сезон дождей.

20 октября
Мой плот опрокинулся, и весь находившийся на нем груз ушел на дно; но так как это случилось на мелководье, а вещи, в основном, были тяжелые, то во время отлива мне удалось спасти большинство из них.

25 октября
Всю ночь и весь день шел дождь, дул порывистый ветер, и за это время корабль развалило на части (ветер слегка усилился), и на том месте, где он стоял, теперь торчат какие-то жалкие обломки, заметные только во время отлива. Провел весь день, пряча и укрывая от дождя спасенное добро.

26 октября
Почти весь день бродил по берегу в поисках подходящего места для жилья. Более всего тревожусь о том, как обезопасить себя от ночных нападений диких зверей или людей.

С 26 по 30 октября
Очень много работал, перетаскивал все мое добро в новое жилище, несмотря на то, что почти все время лил сильный дождь. В течение последних ночей меня подавляло обличье зверя, что существенно замедляло работу.

6 ноября
После утренней прогулки вновь приступил к работе над столом и доделал его, хотя он мне не нравится. Однако в последнее время я так наловчился, что, наверное, смогу его подправить.

7 ноября
Устанавливается ясная погода. Все 7, 8, 9, 10 и часть 12-го числа (11-е, по моим подсчетам, было воскресенье) занимался стулом, изо всех сил стараясь придать ему сносную форму, но так и не добился желаемого результата. Несколько раз разбирал его и переделывал.
Примечание. Я скоро перестал блюсти воскресные дни, так как, перестав отмечать их на моем календарном столбе, сбился со счета.

13 ноября
Сегодня шел дождь. Он очень освежил меня и охладил землю. Но он сопровождался страшным громом и молниями, и я очень боялся за порох. Как только гроза закончилась, решил разделить весь мой запас пороха на мелкие части, чтобы не рисковать.

14, 15, 16 ноября
Все эти дни делал ящички или коробки для пороха из расчета, чтобы в каждый из них вошло по одному-два фунта пороха. Разложив по ним порох, запрятал их в надежные места как можно дальше друг от друга. В один из этих трех дней убил крупную птицу. Мясо у нее вкусное, но не знаю, как она называется.

17 ноября
Сегодня начал отрывать пещеру за палаткой, чтобы поудобнее разложить свои вещи.
Примечание. Для этой работы мне были крайне необходимы три вещи: кирка, лопата и тачка или корзина, поэтому отложил работу и принялся думать, чем бы их заменить или как сделать. Вместо кирки воспользовался железным ломом; получается неплохо, только уж слишком он тяжелый. Остаются лопата или совок. Без этого никак не обойтись, но ума не приложу, как их смастерить.

18 ноября
На следующий день, бродя по лесу, нашел дерево, которое за его необыкновенно твердую древесину в Бразилии именуют железным, или похожее на него. Еле срубил его, сильно затупив при этом топор, и едва дотащил до дома, ибо оно оказалось невероятно тяжелым. Дерево было очень твердым, его обработка отняла у меня много времени. Постепенно я придал ему форму лопаты, а рукоятку сделал такой, как обычно делают в Англии. Но ее широкая часть не была обита железом, поэтому не приходилось надеяться, что она окажется долговечной. Впрочем, она хорошо послужила мне, когда требовалось. Думаю, ни одна лопата на свете не изготовлялась таким способом и в течение столь длительного времени.
Однако мне по-прежнему недоставало корзины или тачки. О корзине нечего было и мечтать, так как у меня не было гибких прутьев, пригодных для плетения, — по крайней мере, пока что я таковых не обнаружил. Что до тачки, то я смог бы сделать все, кроме колеса, потому что не имел никакого понятия о том, как они делаются. Кроме того, у меня не было ни единого железного стержня, который можно было бы приспособить в качестве оси, куда насаживают колесо. Пришлось отказаться от этой затеи. Для переноса вырытой земли из пещеры соорудил что-то вроде корыта, в каких каменщики держат строительный раствор. Сделать его оказалось намного проще, чем лопату. И все же все вместе — корыто, лопата и тщетные попытки смастерить тачку — заняло у меня не менее четырех дней. Разумеется, каждое утро я отправлялся на прогулку с ружьем, лишь изредка пропуская это событие и почти всегда возвращаясь с какой-нибудь добычей.

23 ноября
Занимаясь изготовлением этих орудий, забросил всякую другую работу, но когда они были готовы, я вновь взялся за расширение и углубление пещеры. Понадобилось восемнадцать дней, чтобы она достигла размеров, позволяющих удобно разместить в ней все мое добро.
Примечание. Все это время я трудился над расширением этого помещения, или пещеры, чтобы она могла служить мне складом, кухней, столовой и погребом. Тем временем я по-прежнему жил в палатке, кроме периодов дождей, когда ее проливало дождем. Поэтому впоследствии я перекрыл все пространство моего дворика длинными жердями, превратив их в стропила и уперев их в обрыв, и поверх них настелил подобие кровли из дерна, ветвей и крупных листьев.

27 ноября
Так как сегодня первая ночь большой луны, я выпустил зверя побегать за пределами ограды. Он принялся носиться по лесу, охотясь на мелких животных, напоминающих зайцев, которых я видел по прибытии на остров. В эту первую ночь он убил три штуки и сожрал их без остатка.

29 ноября
Сегодня не работал, так как из-за зверя утром оказался очень далеко от моего нового дома и почти весь день ушел на обратный путь. Пока шел, сильно обгорел на солнце.

10 декабря
Я думал, что закончил работу в пещере или погребе, как вдруг (должно быть, я сделал ее слишком большой) свод с одного ее края обвалился. Очень испугался, и не без причины. Если бы меня засыпало, то услуги могильщика мне уж точно не потребовались бы. После этой катастрофы мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы убрать из пещеры обвалившуюся землю и, что было еще более важно, соорудить подпорки для укрепления свода, чтобы избежать повторения подобного несчастья.

11 декабря
С сегодняшнего дня принялся за эту работу и установил подпорки в виде двух столбов, к верхним концам которых прибил крестообразно по две доски. Завершил работу на следующий день. Поставил еще несколько таких подпорок и примерно через неделю окончательно укрепил свод. Столбы стоят в ряд и служат перегородками, разделяющими пещеру на части.

17 декабря
С этого дня по 30 декабря навешивал полки и вбивал гвозди в подпорки, чтобы развесить на них всё, что только может быть подвешено. Теперь внутри у меня будет порядок.

20 декабря
Перенес в пещеру все вещи и занялся обстановкой. Сбил несколько мелких досок на манер буфета для хранения съестных припасов, но досок остается совсем мало. Сделал себе еще один стол.

24 декабря
Целые сутки идет проливной дождь. Сижу дома. Приснился кошмарный сон, в котором зверь вновь и вновь нападал на помощника капитана и вновь и вновь убивал его.

25 декабря
Весь день льет дождь.

26 декабря
Дождь перестал. Стало гораздо прохладнее и приятнее.

27 декабря
Убил одного козленка, а другого ранил в ногу. Поймал его и привел домой на веревке.
Дома перевязал ему перебитую ногу и наложил на нее лубок.
N.B. Я выходил этого козленка. Нога у него срослась и окрепла. Я так долго ухаживал за ним, что он стал совсем ручным и пасся на лужайке у входа в пещеру, не желая уходить прочь, несмотря на то, что по-прежнему побаивался меня, чувствуя зверя. Тогда-то мне впервые пришла в голову мысль завести домашний скот, чтобы быть обеспеченным едой тогда, когда у меня закончатся порох и пули.

28, 29, 30, 31 декабря
Сильная жара при полном безветрии, поэтому выходил из дома только по вечерам на охоту. Провел это время, наводя порядок в своем жилище.
В первое утро проснулся неподалеку от ограды. Многочисленные следы ног, точнее, лап, указывали на то, что зверь большую часть ночи провел, расхаживая вдоль моей стены. Возможно, он учуял козленка и захотел сожрать его.

1 января
По-прежнему жарко, но рано утром и вечером я ходил на охоту, а днем отдыхал. Вечером, зайдя по долине в глубь острова дальше обычного, увидел великое множество коз, но они сильно испугались, почуяв запах зверя, поэтому подойти к ним сложно. Интересно, как поведет себя зверь, если обнаружит их, перережет всех, прежде чем я успею распорядиться ими, или же будет убивать и пожирать ровно столько, сколько ему необходимо, чтобы утолить голод?

3 января
Начал строительство стены, точнее, вала. Все еще опасаясь внезапного нападения со стороны, я решил сделать ее как можно прочнее и толще.
N.B. Поскольку ранее в дневнике я уже рассказывал о моей ограде, то не стану повторяться. Достаточно сказать, что я провозился с ней с 3 января по 14 апреля, возводя и доводя ее до ума, хотя длина ее составляла около 25 ярдов. Она шла полукругом, концы которого упирались в обрыв. От середины ее до обрыва было около двенадцати ярдов, и как раз по этой линии находился вход в пещеру.


Все это время я трудился, не покладая рук. Бывало, что из-за дождей мне приходилось прекращать работу на несколько дней и даже недель. Однако мне казалось, что я почувствую себя в безопасности, только когда стена будет достроена. Трудно представить, сколько сил было вложено в эту работу, но особенно тяжко мне пришлось тогда, когда надо было приносить колья из леса и вбивать их в землю. Я сделал их гораздо толще, чем требовалось.

Когда стена была построена и укреплена снаружи земляным валом, я успокоился. Я убедил себя в том, что если бы на острове появились люди, то они не заметили бы ничего похожего на человеческое жилище. И, как покажет один примечательный случай, о котором будет рассказано ниже, я поступил правильно, замаскировав свое жилище.

Все это время, когда позволяла погода, я продолжал ежедневно ходить в лес за дичью и при этом сделал много всяких полезных открытий. Я обнаружил особую породу голубей, гнездившихся не на деревьях, а в расселинах скал. Забрав из гнезда птенцов, я вознамерился выкормить их и приручить, но едва они подросли, как улетели прочь. Скорее всего, они боялись зверя, ибо все существа, кроме людей, чувствовали, что он сидит во мне. Впрочем, я часто находил их гнезда и брал птенцов, мясо которых было очень вкусным.

Затем, занимаясь хозяйственными делами, я понял, что мне недостает многих необходимых вещей, сделать которые самостоятельно я поначалу считал невозможным. Мне позарез нужны были свечи. Как только начинало темнеть, а это обыкновенно случалось около семи часов вечера, мне приходилось ложиться спать. Помню кусок пчелиного воска, из которого я делал свечи во время моих африканских приключений, но теперь воска у меня не было. В моем распоряжении был только сохраненный мной нутряной жир подстреленных на охоте коз. Я вылепил плошку из глины, обжег ее на солнце и поместил в нее фитиль из пеньки. Получилась лампа. Свет она давала неровный и тусклый, хуже, чем от свечи.

В разгар этих хлопот, пошарив однажды в моих вещах, я обнаружил мешочек с зерном для птицы. Та его малость, что оставалась в мешке, была трачена крысами, и когда я заглянул в мешок, мне показалось, что там одна труха. Желая приспособить этот мешок для иных нужд (кажется, я хотел сложить в него порох, ибо как раз в то время, испугавшись грозы, раскладывал его мелкими частями, а может, думал приспособить его под что-то другое), я вытряхнул из него все остатки на землю рядом с обрывом.

Это было незадолго до начала проливных дождей, о которых я только что говорил, и я забыл про тот случай. Примерно через месяц я заметил, что в том месте из земли пробиваются зеленые побеги, и подумал, что это какое-нибудь еще неизвестное мне растение. Но до чего же я был изумлен и удивлен, когда, еще некоторое время спустя, увидел, что на побегах, их было штук десять-двенадцать, завязались колосья, и эти травинки оказались превосходным ячменем, тем самым, который выращивают в Европе, да и у нас, в Англии.

Словами не выразить, до чего меня потрясло это открытие. До той поры мое поведение никогда не определялось религиозными побуждениями. В самом деле, мои религиозные представления были весьма туманными, так как мой отец часто критиковал тех, кто с предубеждением относились к нам из-за того, какая кровь текла в наших жилах. Однако когда я увидел этот ячмень, выросший, как я знал, в несвойственном для него климате, а главное, неизвестно откуда взявшийся в этом месте, то был потрясен до глубины души. Я уверовал, что Господь сотворил чудо, вырастив его без семян только для того, чтобы дать мне пищу на этом злополучном необитаемом острове.

Я возрадовался, сознавая, что такое чудо природы совершено ради меня. Но еще более поразительным было то, что рядом с ячменем я заметил редкие стебельки другого растения, оказавшегося рисом; я узнал его, так как видел, как его выращивали в Африке.

Наконец я вспомнил, что вытряхивал в том месте мешок, и тогда это событие показалось мне менее чудесным. Должен признаться, что моя благочестивая благодарность промыслу Божьему поубавилась, когда обнаружилось, что все это объясняется так просто. А между тем мне следовало испытывать благодарность за то, что случилось, ничуть не меньше, чем если бы это произошло благодаря чуду.

Тщательно собрав все зернышки до единого, я решил посеять их вновь, надеясь, что со временем у меня будет достаточно зерна, чтобы есть хлеб. Кроме ячменя, у меня было от 20 до 30 колосков риса, и этот урожай я собрал с не меньшей тщательностью и распорядился им аналогичным же образом, чтобы иметь хлеб, вернее сказать, пищу. Я научился готовить его без варки, хотя это и произошло несколько позднее.

Мой остров приходит в движение, корабль возвращается, моя болезнь

Возвращаюсь к моему дневнику.

Все те четыре или три с половиной месяца, когда я был занят сооружением вала, я трудился, не покладая рук, а 14 апреля строительство было завершено, и я решил, что буду входить и выходить не через калитку, а перелезать через стену по приставной лестнице, чтобы снаружи невозможно было увидеть никаких признаков человеческого жилья.


16 апреля
Закончил мастерить лестницу. Забрался по ней на стену, поднял ее за собой, а потом перебросил внутрь ограды. Теперь я защищен со всех сторон. Внутри достаточно места, и никто не может проникнуть ко мне иначе, как перебравшись через стену.
Между тем на другой же день после того, как я доделал стену, весь мой труд чуть не пошел прахом, а сам я едва избежал гибели.


Я занимался делами внутри ограды, у самого входа в пещеру, и был до смерти напуган самым что ни на есть ужасным и неожиданным явлением. Внезапно я увидел, как со свода моей пещеры, а также с обрыва вниз посыпалась земля. Две из поставленных мной подпорок сломались со страшным треском. Я очень испугался, но не задумался о причине происходящего, боясь, как бы свод пещеры не обвалился, как ранее. Из страха быть погребенным под обвалом, я бросился к лестнице и, не считая себя в безопасности внутри ограды, выбрался через нее на открытую местность.

Лишь почувствовав под ногами твердую землю, я догадался, что стал свидетелем сильного землетрясения. Земля под моими ногами трижды всколыхнулась с интервалами минут по восемь, и трех столь сильных толчков хватило бы, чтобы развалить самое прочное здание, какое только можно представить. От вершины находившейся в полумиле от меня скалы отломился огромный кусок и рухнул вниз с таким грохотом, какого я в жизни своей не слыхивал. И даже море неистово забурлило от этих толчков. Мне кажется, что в море они были даже сильнее, чем на острове, и, сам не знаю, почему, я был поражен мыслью о том, что все это происходит из-за того, что где-то на глубине потянулось во сне какое-то гигантское существо, как это бывает с людьми или собаками.

Прежде меня никогда не посещали подобные мысли. К тому же, я не слыхал, чтобы о таких вещах говорил кто-то другой. Но сама эта мысль потрясла меня до такой степени, что я совершенно обомлел и онемел от страха. От сотрясений почвы я чувствовал дурноту, как при морской болезни; по крайней мере, так мне сперва показалось. Я не сразу догадался, что это зверь рычит и ворочается во мне, хотя до полнолуния оставалось еще более недели, но это землетрясение растревожило его, и я пытался понять, почему. Однако грохот падающего утеса привел меня в чувство. Впрочем, выйдя из оцепенения, я пришел в ужас при мысли, что холм может обрушиться на мою палатку, погребя под собой все мое добро. И тут мое сердце снова ушло в пятки.

Когда после третьего толчка сотрясения почвы прекратились и наступило затишье, я приободрился, и зверь во мне успокоился. Однако из страха быть погребенным заживо я еще долгое время не решался перелезть через вал и продолжал сидеть на земле, подавленный и погруженный в полное уныние, не зная, что предпринять. И за все это время у меня в голове не промелькнуло ни одной серьезной мысли о Боге. Ни одной, кроме банального «Господи, помилуй», а когда опасность миновала, ушла и она.

Пока я так сидел, небо затянуло тучами, кругом потемнело и собрался дождь. Вскоре поднялся ветер, который постепенно крепчал и за полчаса превратился в самый настоящий ураган. Море у черных скал вспенилось бурунами, волны яростно бросались на берег, деревья вырывало с корнями. Одним словом, буря была ужасная. Так продолжалось часа три, после чего шторм начал стихать. Прошла еще пара часов, и ветер улегся, но начался сильнейший ливень.

Все это время я просидел на земле, перепуганный и подавленный, но тут мне вдруг пришло в голову, что, должно быть, этот ливень и ветер были последствием землетрясения, а само землетрясение кончилось. Я мог рискнуть и вернуться в свою пещеру. При этой мысли я приободрился, да и дождь также придал мне решимости, поэтому я перелез через стену и спрятался в палатке. Однако ливень был настолько сильным, что вскоре палатка промокла насквозь, и мне пришлось перебраться в пещеру, хотя мне было очень страшно и неуютно при мысли, что я могу оказаться заживо погребенным в ней.

Этот проливной дождь задал мне новую работу, поскольку мне пришлось проделать в стене отверстие для отвода воды, которая в противном случае затопила бы мою пещеру. Просидев в ней некоторое время и убедившись, что подземные толчки не возобновляются, я понемногу успокоился. И для поддержания бодрости духа, в чем я очень нуждался, я подошел к своему маленькому погребцу и отхлебнул глоточек рома, как всегда крохотный, потому что расходовал я его крайне экономно, зная, что пополнить его запас будет невозможно.

Дождь шел всю ночь и большую часть следующего дня, поэтому я не выходил из дома. Немного успокоившись, я начал серьезно обдумывать, как мне лучше поступить, придя к выводу, что, коль скоро на острове случаются землетрясения, жить в пещере нельзя. Нужно было подумать о том, чтобы построить себе маленькую хижину на каком-то открытом участке и обнести ее такой же стеной, как здесь. Ибо если бы я остался на прежнем месте, то непременно оказался бы погребенным заживо.

Настроившись таким образом, я решил перенести палатку на другое место, поскольку в данное время она стояла прямо под нависавшим над ней обрывом и при новом землетрясении непременно оказалась бы под осыпью. Два следующих дня, 19 и 20 апреля, я посвятил размышлениям о том, куда и каким образом перенести мое жилье.

Страх быть погребенным заживо настолько овладел мной, что не давал спокойно спать по ночам. А ночевать за пределами ограды я тоже боялся. Но, оглядываясь по сторонам и видя, в каком порядке у меня хозяйство, как надежно я защищен от внешнего мира, я весьма неохотно думал о перспективе переселения в другое место.

Потом мне пришло на ум, что переселение займет очень много времени. Поэтому я был вынужден примириться с необходимостью рисковать своей жизнью до тех пор, пока я не построю себе удобный лагерь и не укреплю его так, чтобы в нем можно было жить. Придя к такому заключению, я на время успокоился, но все же решил, что постараюсь как можно быстрее построить новую стену из частокола, канатов и так далее, но сделаю ее в форме окружности, и как только она будет готова и можно будет переселяться, перенесу туда свою палатку. А пока новое укрепление строится, останусь на прежнем месте. Это было 21 апреля.


22 апреля
На следующее утро я начал думать о том, как осуществить мое намерение. Мне очень не хватало орудий труда. У меня было три больших топора и множество маленьких (мы везли их, чтобы торговать с индейцами, но от частого употребления и от того, что приходилось рубить очень твердые и сучковатые деревья, они покрылись зазубринами и затупились. И хотя у меня было точило, я не мог одновременно и вращать его, и производить заточку. Я ломал голову над этой проблемой, словно государственный деятель над важнейшим политическим вопросом или судья, принимающий решение, казнить или помиловать. В итоге я приспособил к точилу колесо с бечевкой, чтобы можно было приводить его в движение ногой, оставляя свободными обе руки.
Примечание. В Англии я ни разу не видел таких точил, по крайней мере, не рассматривал, как они устроены, но впоследствии удостоверился, что такие устройства весьма популярны. Ко всему прочему, мой точильный камень был очень большой и тяжелый. На сооружение этого механизма ушла целая неделя.

24, 25, 26 апреля
Зверь по-прежнему страдал и пребывал в смятении из-за землетрясения. Он не бегал, не охотился и не ел, лишь бродил вокруг того места, в котором пробуждался. В каждый из этих дней по утрам я оказывался всего в нескольких ярдах от того места, где перевоплощался в зверя, и видел, что земля вокруг меня сплошь покрыта отпечатками его лап. Он был очень голоден, поэтому каждый день я просыпался очень голодным, и мне все время хотелось есть.

28, 29 апреля
Оба последних дня посвятил заточке инструментов, мой точильный станок работает прекрасно.

30 апреля
Заметив, что мой запас сухарей на исходе, подверг его ревизии. Уменьшил порцию до одного сухаря в день, поэтому на душе очень тяжело.

1 мая
Утром, во время отлива, увидел на берегу какой-то крупный предмет, похожий на бочку. Подойдя ближе, выяснил, что это небольшой бочонок и несколько деревянных обломков корабля, выброшенные на берег во время последнего шторма. Посмотрев туда, где торчал остов корабля, я подумал, что он выступает над водой больше, чем обычно. Заглянул внутрь выброшенного морем бочонка и увидел, что внутри него порох. Однако он весь намок и превратился в камень. И все же я откатил бочонок подальше от берега, а сам по отмели отправился к останкам корабля, чтобы взглянуть, нельзя ли разжиться там чем-нибудь еще.


Подойдя к кораблю поближе, я обратил внимание на то, что его положение каким-то странным образом изменилось. Носовая часть, которая прежде была зарыта в песок, приподнялась, по меньшей мере футов на шесть. Корма (совершенно развалившаяся и оторванная волнами от остова корабля вскоре после моей последней ходки на него) была завалена на бок. И с этой стороны на нее нанесло столько песка, что теперь во время отлива я мог вплотную подойти к кораблю, тогда как раньше, чтобы добраться до него, мне приходилось преодолевать четверть мили вплавь. Поначалу такая перемена меня удивила, но я быстро смекнул, что это, должно быть, произошло вследствие землетрясения. По этой же причине корабль развалило еще больше, поэтому ветер и волны ежедневно понемногу прибивали к берегу разные предметы.

Это отвлекло мои мысли от намерения переселиться на новое место. Я задумался, особенно в означенный день, о том, как бы мне пробраться внутрь корабля, но это оказалось неосуществимым, поскольку все внутренние помещения были забиты песком. Впрочем, уже научившись не поддаваться отчаянию даже в самых трудных ситуациях, я принялся растаскивать корабль по кусочкам, полагая, что всё снятое с него так или иначе мне пригодится.

И конечно, в глаза мне бросилось хорошо заметное на развалившейся корме темное пятно, отмечавшее место, где был убит помощник капитана.


3 мая
Взял пилу и отпилил часть бимса, которая, как мне показалось, удерживала верхнюю часть палубы, или квартердек. Сделав выпил, постарался выгрести песок с той стороны кормы, которая оказалась наверху. С началом прилива пришлось прекратить эту работу.

4 мая
Отправился на рыбалку, но не поймал ничего съедобного. Я сделал себе длинную леску из пеньки, но крючка у меня не было. И все же мне частенько удавалось наловить столько рыбы, сколько нужно. Я вялил ее на солнце, а потом ел.

5 мая
Работал на останках корабля. Распилил на части другой бимс, отодрал от палубы три большие сосновые доски, связал их вместе и во время прилива сплавил на берег.

6 мая
Работал на останках корабля. Снял с него несколько железных деталей. Старался изо всех сил, вернулся домой совершенно обессиленный, думая, не следует ли мне отказаться от этой затеи.

7 мая
Вновь был на корабле, но не для того, чтобы работать. Так как я перепилил бимсы, остатки палубы развалились под собственным весом. Теперь несколько частей корабля лежат отдельно, стал виден трюм, но он почти полностью заполнен песком и водой.

8 мая
Ходил на корабль с железным ломом, чтобы разобрать палубу, которая теперь совсем освободилась от воды и песка. Отодрал две доски и с приливом сплавил их на берег. Оставил лом на корабле до завтрашнего дня.

9 мая
Ходил на корабль, с помощью лома пробрался внутрь него. Нащупал несколько бочек, высвободил их ломом, но вскрыть не сумел. Нащупал также рулон английского листового свинца и даже приподнял его, но вытащить не сумел, так как он слишком тяжелый.

10–14 мая
Каждый день ходил на корабль. Добыл много кусков дерева, досок, брусьев, а также килограммов сто-сто пятьдесят железа. На шести досках остались пятна крови помощника капитана.

15 мая
Взял с собой два маленьких топора, чтобы попытаться отрубить кусок листового свинца, приложив к нему лезвие одного топора и используя второй в качестве кувалды для ударов по первому. Но из-за того, что свинец лежит фута на полтора под водой, я не смог бить по нему с надлежащей силой.

16 мая
Ночью поднялся сильный ветер, и волны еще больше расшатали останки корабля. Я замешкался в лесу, отыскивая голубей, чтобы поесть, и не смог попасть на корабль из-за начавшегося прилива.

17 мая
Сегодня заметил несколько обломков корабля, прибитых к берегу в паре миль от меня, и решил посмотреть, что там. Нашел кусок от носовой части, но он слишком тяжелый, поэтому утащить его не сумел.

24 мая
До этого дня ежедневно трудился на корабле. С величайшими усилиями с помощью лома удалось до такой степени высвободить несколько предметов, что с первым же приливом на поверхность всплыли несколько бочонков и два матросских сундука. Однако сегодня ветер дул с берега, поэтому к острову прибило лишь несколько деревянных обломков и большую бочку с остатками бразильской свинины, испорченной соленой водой и песком.


Я продолжал эту работу ежедневно вплоть до 15 июня, выкраивая время лишь для того, чтобы добыть себе пропитание, причем я занимался этим исключительно во время прилива, чтобы освободиться к началу отлива. И еще мне надо было подготовиться к полнолунию, ибо сегодня был второй день полной луны. По отпечаткам лап я понял, что зверь наведывался на корабль, где я проводил столько времени, и я задумался, поступал он таким образом из любопытства или же он тоже смотрел на мир моими глазами, видя его как бы через закопченные стекла. Сколько же вещей, связанных с нашей семейной особенностью, о которых отец никогда ничего не рассказывал, ибо он говорил, что кое-чему человек должен учиться на своем опыте, а не брать уроки у других людей.

К этому времени я разжился древесиной, досками и железными предметами. И еще в несколько приемов я добыл около 50 килограммов листового свинца.


16 июня
Идя по берегу, нашел большую черепаху. До этого я никогда их не видел, но мне просто не везло, потому что они были здесь почти повсюду и в больших количествах. Если бы я очутился на другой стороне острова, то мог бы ловить их сотнями хоть каждый день. Позднее я убедился в этом, но, возможно, цена этого открытия оказалась слишком дорогой.

17 июня
Весь день готовил черепаху. Обнаружил в ней десятков шесть яиц. Казалось, никогда в жизни мне еще не доводилось пробовать столь вкусного мяса, ибо с тех пор, как меня выбросило на этот ужасный остров, я ел лишь козлятину да дичь.

18 июня
Весь день шел дождь, и я сидел дома. Сегодня мне показалось, что дождь какой-то холодный, и я озяб, хотя, насколько мне известно, в этих широтах холодов не бывает.

19 июня
Мне очень худо, весь трясусь, словно на дворе мороз.

20 июня
Всю ночь метался. Страшно болит голова и знобит.

21 июня
Совсем плохо. До смерти боюсь разболеться в нынешнем моем печальном положении, когда не приходится рассчитывать на чью-либо помощь. Молился Богу — впервые после шторма под Халлом. С трудом понимал, что говорю и для чего, в голове все перепуталось.

22 июня
Сегодня немного полегчало, но страх перед болезнью остался. Выполз за ограду перед первой ночью полнолуния, оставив одежду внутри у основания стены.

23 июня
Снова очень плохо. Мерзну, знобит, а затем началась сильнейшая головная боль. Зверь встревожен моей болезнью, которая, похоже, оказывает влияние и на него, хотя и не в такой мере, как на меня. В эту ночь он почти ничего не делал, просто выл на луну, чем ужасно напугал мою маленькую козочку.

24 июня
Гораздо лучше. Ночью зверь набегался и поохотился, зарезав одного зайчишку и козу. Как мне помнилось с юных лет, принятие облика зверя помогало избавиться от многих хворей и травм или, по крайней мере, способствовало выздоровлению. Мне подумалось, что, возможно, во время болезни я окажусь не таким уж беспомощным.

25 июня
Меня лихорадит. Приступ длился в течение семи часов. Меня бросало то в холод, то в жар, затем я покрывался леткой испариной. Похоже, мне помогло то, что мой, с позволения сказать, помощник, то есть зверь, выходил на свободу и унес с собой мою хворь.


Страшный сон, мое открытие, как я лечился


26 июня
Мне стало лучше. Кончились припасы, взял в руки ружье, хотя и чувствовал страшную слабость. Несмотря на это, убил козу, но едва сумел дотащить ее до дома, поджарил кусок мяса и поел. Как славно было бы сварить из нее бульон, но у меня нет горшка.

27 июня
Опять был приступ лихорадки, да такой сильный, что я весь день пролежал в постели, не ел и не пил. До смерти хотелось пить, но я был так слаб, что не имел сил подняться с постели и сходить за водой. Опять пробовал молиться, но в голове все путалось. Состояние было такое, что не понимал, какие слова следует говорить. Думаю, так прошло часа два или три, пока приступ не кончился, после чего я крепко заснул и проснулся только глубокой ночью. Очнувшись от сна, почувствовал себя гораздо бодрее, хотя слабость не проходила, и мне по-прежнему ужасно хотелось пить. Но дома у меня не было ни капли воды, поэтому пришлось терпеть до утра. Снова заснул, и мне приснился ужасный сон.


Мне снилось, что я сижу на земле за оградой, там, где сидел после землетрясения, когда задул ураган, и вдруг вижу, как из моря, над которым нависает огромная черная туча, поднимается нечто и быстро движется к берегу. Он, а я каким-то образом знал, что это существо мужского пола, был совершенно черным, от него исходило что-то очень зловещее, и я не мог оторвать от него глаз. Нет слов, чтобы передать, до чего страшным было его лицо, с которого вместо бороды свисали толстые мясистые наросты, как у каракатицы, а ледяной взгляд пронзал кожу насквозь, словно порыв зимнего ветра. Когда его широкие ступни коснулись земли, почва задрожала, совсем как недавно во время землетрясения, и весь воздух, как мне показалось, озарился вспышками молний.

Не успел он ступить на землю, как исходивший от него ужас охватил весь остров, пробежав по нему, словно рябь по поверхности пруда, и каждый холм преобразился, каждый камень почернел и казался чудовищем. Он направился в мою сторону и выглядел таким высоким, что смотрел на меня сверху вниз, и складывалось впечатление, будто за один шаг он преодолевает целую милю. Немного не дойдя до меня, гигант поднялся на пригорок и обратился ко мне, и тогда я услышал его неизъяснимо грозный и пугающий голос. Из всего, что он говорил, я понял только одно:

— Робинзон Крузо. Вот ты где. После всего, свидетелем чему ты был, ты не стал моим слугой, и теперь ты должен умереть.

И я видел, как он занес свою огромную, ужасную руку, чтобы убить меня. Жуткий вой пронзил воздух, и я каким-то образом узнал его, пришедшего из моих снов; это был вой зверя, и огромный черный властелин тоже испугался его, но и разгневался еще сильнее. Тут я очнулся, сердце мое стучало, как бешеное, и в течение некоторого времени я не мог поверить, что все это мне только приснилось.

Увы! Душа моя не знала Бога. Благие наставления моего отца позабылись за время непрерывных скитаний по морям и постоянного общения с такими же, как я сам, богомерзкими нечестивцами. Не помню, чтобы хоть раз за все это время я вспомнил о Боге или задумался о своем поведении. На меня нашло какое-то нравственное оцепенение, в котором я не ощущал ни стремления к добру, ни желания сторониться зла. Я был самым отпетым, легкомысленным и нечестивым из всех моряков, каких только можно вообразить, и не имел ни малейшего понятия ни о страхе Божием в минуты опасности, ни о чувстве благодарности Ему за избавление от нее.

Даже тогда, когда, по должном размышлении, я осознал весь ужас своего положения — положения человека, заброшенного в это кошмарное место, совершенно отрезанного от людей, лишенного даже проблеска надежды на спасение, — стоило мне понять, что у меня есть шансы остаться в живых и не умереть от голода, все мое горе как рукой сняло. И мысли о Боге посещали меня очень редко.

Но теперь, когда я заболел и во время вынужденной праздности передо мной замаячил призрак смерти, когда дух мой ослабел под тяжестью недуга, а тело — от жестокой лихорадки, моя дремлющая совесть начала пробуждаться. Я упрекал себя за прошлое, в котором, по причине исключительной нечестивости, пустил к себе в душу силы тьмы, и сознавал, что Господь сотворил подобное, чтобы покарать меня.

Допустим, я знаю, что некоторым зверь может показаться темным существом, и это существо дикое и свирепое, но на самом деле он — часть моей природы, о чем мой отец часто твердил всем нам, сыновьям, как в свое время ему — его отец.

Такие мысли терзали меня на второй и на третий день болезни. И под влиянием сильнейшей лихорадки, равно как и кошмарного сна, у меня вырывались слова, похожие на молитву. Впрочем, я не могу сказать, что в этой молитве выражались мои надежды и желания. Скорее, это был вопль страха и отчаяния. Бессвязные восклицания, вроде: «Господи, за что мне такие несчастья? Что будет со мной?» Затем слезы хлынули из моих глаз, и я надолго лишился способности говорить.

Тем временем мне припомнились благие советы отца и те его пророческие слова, о которых я упоминал в начале своего повествования.

— Сбывается пророчество моего дорогого отца! — произнес я вслух. — Наказание Божье обрушилось на меня, и мне не к кому взывать о помощи в надежде быть услышанным. Я не внял голосу Провидения, милостиво предоставившего мне возможность жить спокойно и счастливо. Я же не пожелал понять этого сам и не слушал родителей, когда они пытались объяснить мне, какая это благодать. Я предоставил им сокрушаться о моем безрассудстве, а теперь мне остается лишь самому оплакивать его последствия.

Такова была моя первая за много лет молитва, если только можно назвать это молитвой.

Однако я вновь перехожу к дневнику.


28 июня
Я проснулся, немного освеженный сном; лихорадка моя совершенно прошла. И хотя страх и ужас, в который меня поверг приснившийся кошмарный сон, были очень велики, я подумал, что на другой день приступ может повториться, поэтому сегодня мне надо пополнить запасы, чтобы иметь возможность поддержать себя во время болезни. Прежде всего, я наполнил водой большую четырехгранную флягу и поставил ее на стол так, чтобы можно было дотянуться до нее, лежа в постели. Чтобы обеззаразить воду, я добавил к ней с четверть пинты[11] рома и перемешал, получив то, что моряки называют грогом. Затем я отрезал кусок козлятины и поджарил его на углях, но смог проглотить только маленький кусочек. Попробовал пройтись, но почувствовал отчаянную слабость, что меня огорчило и опечалило, ибо я боялся, что назавтра у меня случится новый приступ лихорадки и, если я усну, мне вновь привидится тот страшный сон. Вечером приготовил себе на ужин три запеченных в золе черепашьих яйца и съел их со скорлупой.


Поев, попытался пройтись, но был настолько слаб, что с трудом нес ружье, ибо я никогда не выхожу без него за пределы ограды. Прошел совсем чуть-чуть, сел на землю и стал смотреть на море, расстилавшееся прямо передо мной, очень спокойное и ровное. И тут до меня дошло, что сижу я на том самом месте, где пережидал землетрясение и где находился в моем ужасном сновидении.

А пока я сидел, в голове у меня роились мысли вот о чем: кем был тот приснившийся мне повелитель, воспоминания о котором до сих пор портили мне настроение? Что вызвало такое видение? Действительно ли зверь видел этого повелителя тьмы или это тоже было частью кошмара? Безусловно, я находился во власти какой-то неведомой силы. Кому же она принадлежит?

Мне пришло в голову, что такую власть надо мной имеет чувство вины, которым можно было объяснить все случившееся. Смерть помощника капитана все еще не выходила у меня из головы, и вина за его гибель усугублялась еще и тем, что я даже не потрудился узнать или запомнить имя этого человека. Я был настоящим негодяем, а зверь, согласно церковному учению, — и вовсе трижды проклятым. Разве не по этой причине Господь покарал меня таким отлучением от мира?

Однако немного времени спустя я подумал, что если Господь направляет и управляет всеми своими созданиями и всем, что имеет отношение к ним, ибо сила, которая творит все сущее, должна иметь власть направлять все сущее и управлять им, то ничто в цепи Его трудов не может происходить без Его ведома или соизволения. Каким же образом могло произойти то, что случилось со мной? Если я — негодяй, а зверь — трижды проклят, то почему нас давным-давно не уничтожили? Почему я не утонул на Ярмутском рейде, не был убит в схватке с пиратами из Сале, почему меня не растерзали африканские хищники? Почему, очутившись в бурном море, я выжил, когда весь экипаж погиб?

Я был поражен и обескуражен этими мыслями. В задумчивости я встал, поплелся к моему убежищу и перелез через ограду, словно собирался лечь спать. Но мысли не давали мне покоя, и сон не шел. Поэтому я уселся на стул и зажег лампу, так как начинало смеркаться.

Сильно опасаясь возврата болезни и навеваемых ею снов, я внезапно вспомнил, что бразильцы применяют табак в качестве лекарства от любых недугов. В одном из моих сундуков лежали остатки тюка табачных листьев, частью хорошо просушенных, а частью совсем зеленых и сырых.

Мои поступки, вне всяких сомнений, направлялись Небесами, ибо в этом сундуке я нашел лекарство не только для тела, но и для души. Открыв сундук, я обнаружил не только то, что искал, то есть табак. Ибо там лежали и несколько спасенных мной книг. Я взял одну из Библий, о которых упоминал ранее и в которые до сих пор не удосуживался или, вернее сказать, не испытывал желания заглянуть. Вынув книгу из сундука, я положил ее на стол рядом с табаком.

Я понятия не имел, как следует использовать табак в лекарственных целях, не знал даже, помогает ли он от лихорадки. Поэтому я произвел несколько опытов, надеясь, что какой-либо из них увенчается успехом.

В промежутках между ними пытался читать Библию, но от табака у меня так кружилась голова, что вскоре я был вынужден отказаться от чтения, по крайней мере, на этот раз. Первыми словами, которые бросились мне в глаза, когда я раскрыл книгу, были: «Призови Меня в день скорби; я избавлю тебя, и ты прославишь Меня».[12]

Эти слова очень подходили к моей ситуации, и когда я их прочитал, произвели на меня определенное впечатление, но не такое глубокое, как впоследствии. Было уже поздно, от табака моя голова затуманилась настолько, что мне захотелось спать. Поэтому я оставил лампу гореть в пещере на случай, если ночью мне что-нибудь понадобится, и улегся в постель.

Я забылся крепким сном и, судя по солнцу, проспал примерно до трех часов следующего дня. Однако вполне возможно, что проспал я гораздо дольше и проснулся к трем часам дня лишь на вторые сутки. Иначе я не могу объяснить, каким образом из моих календарных отметок выпал один день, пропажа которого обнаружилась несколько лет спустя. Если бы сбой произошел из-за того, что я несколько раз пересек экватор, то потеря составила бы более одного дня, но я точно пропустил один день или больше, но так и не понял, каким образом это произошло.

Впрочем, как бы там ни было, проснувшись, я почувствовал себя бодрым, настроение у меня было веселым и жизнерадостным. Встав с постели, я не ощущал такой слабости, как накануне, и у меня появился аппетит, ибо мне хотелось есть. Одним словом, приступ лихорадки в тот день не повторился, и я быстро пошел на поправку. Это было 29 июня.

30-е число оказалось днем, удачным для меня во всех отношениях. Ходил на охоту, но старался не слишком удаляться от дома. Подстрелил пару морских птиц, похожих на казарок, и принес их домой, но есть не стал. Поел еще черепашьих яиц, они очень вкусные. Однако на следующий день, 1 июля, вопреки ожиданиям, почувствовал себя хуже. Опять появился озноб, хотя и не такой сильный.


2 июля
Снова стал лечиться табаком всеми возможными способами. Сначала принял его в таком же количестве, как в первый раз, затем удвоил порцию, замочив его в роме.

3 июля
Слава Богу, больше не лихорадило, хотя на то, чтобы окончательно поправиться, мне потребовалось несколько недель. Пока я набирался сил, мои мысли были поглощены библейским «… и я освобожу тебя». Как я ни старался отгонять от себя подобные мысли, но до меня дошло, что, посвящая столько времени мыслям об избавлении от своего главного несчастья, я не обратил внимания на ту свободу, которую уже получил. Именно тогда душа моя увидела свет, даже несмотря на то, что физическим зрением я видел остров во всей его неприглядности. Ему суждено было стать для меня не местом изоляции от мира, но моим убежищем, ибо здесь зверь имел возможность носиться на свободе, не причиняя вред другим людям. Здесь я мог размышлять о преступлении, за которое в обществе мне полагалось бы наказание, которое навлекло бы бесчестье на всю мою семью и поставило бы ее в затруднительное положение. Здесь, на острове, по милости Божьей, мы со зверем могли быть свободными. Это сильно растрогало меня, и я тотчас же вслух возблагодарил Господа.

4 июля
Утром взял Библию и, раскрыв ее на Новом Завете, принялся читать. Решил, что впредь буду читать ее каждое утро и каждый вечер, сколько смогу. Через некоторое время после того, как я всерьез взялся за это дело, почувствовал, что душа моя раскаивается в грехах моей прежней жизни более глубоко и искренне, чем раньше.


И тогда приведенные выше слова: «Призови меня в день печали, и я избавлю тебя» — начали восприниматься совершенно иначе. Прежде я думал об избавлении только как об освобождении из того плена, в котором я находился. Однако теперь мне открылся иной смысл этих слов. Я оглядывался на свое прошлое, и мои грехи казались мне такими омерзительными, что душа моя жаждала лишь того, чтобы Бог избавил ее от бремени вины, лишавшей ее покоя.

Впрочем, оставив эти рассуждения, возвращаюсь к своему дневнику.

Теперь положение мое начало казаться мне гораздо более сносным. Так как мысли мои были обращены к вещам более возвышенным, то я познал много душевных радостей, до того времени бывших мне совершенно неизвестными. Увы! Стоило мне поправиться и набраться сил, как я с усердием принялся обеспечивать себя всем тем, чего у меня не было, стараясь как можно лучше наладить свой быт.

С 4 по 14 июля я в основном ходил на прогулки с ружьем, постепенно увеличивая их дальность, как человек, который еще не окреп после болезни. Трудно вообразить, до какой степени я был истощенным и ослабевшим. Лекарственное средство, которым я воспользовался, вероятно, никогда прежде не применялось для лечения лихорадки. Исходя из личного опыта, никому не пожелаю прибегать к нему. Оно помогло одолеть лихорадку, но при этом совершенно лишило меня сил, ибо у меня еще долгое время дрожали руки и ноги.

Кроме того, болезнь преподнесла мне еще один урок. Очень вредно для здоровья оставаться под открытым небом во время дождей, особенно если они сопровождались ветром и ураганами, потому что они гораздо опаснее, чем сентябрьские и октябрьские дожди.

Я провел на этом злосчастном острове уже более десяти месяцев и, казалось, утратил всякую надежду на то, что меня с него вызволят. Я был твердо убежден, что человеческая нога никогда прежде не ступала на эту землю, но при этом на душе у меня стало легче, и чувствовал я себя гораздо увереннее, чем когда бы то ни было. Обезопасив свое жилище так, как мне хотелось, я ощутил непреодолимое желание получше познакомиться с островом и посмотреть, нет ли на нем еще чего-нибудь полезного, о чем я пока не подозревал.

Плодородная долина, странные повадки, годовщина пребывания на острове

С 15 июля приступил к более подробному знакомству с островом. Сначала я направился к тому устью речки, куда, как упоминалось ранее, приводил плоты. Пройдя пару миль вверх по течению, убедился, что дальше прилив не поднимается и поэтому вода в речушке пресная, чистая и прозрачная. Время года было засушливое, поэтому речка местами обмелела.

По берегам речки раскинулись красивые луга, ровные, плоские, сплошь поросшие травой. Там, где земля начинала подниматься и куда, очевидно, никогда не доходила вода, в изобилии рос табак с высокими и толстыми стеблями. Было здесь и множество других неизвестных мне растений, которые, вероятно, тоже могли бы пригодиться мне, если бы только я знал их свойства.

Я искал кассаву, из корней которой индейцы в странах с подобным климатом пекут хлеб, но не нашел. Видел большие растения алоэ, но не знал, для чего они нужны. Нашел несколько стеблей сахарного тростника, но он был диким и не годился для разведения. На этот раз я удовлетворился этими открытиями и вернулся домой, размышляя о том, как было бы хорошо научиться распознавать полезные плоды и растения, но ни до чего не додумался. Одним словом, живя в Бразилии, я совсем не обращал внимания на то, что там растет. По крайней мере, мне почти ничего не известно о тех растениях, которые сейчас могли бы сослужить мне добрую службу.

На другой день, 16-го числа, я отправился в путешествие по тому же маршруту. Пройдя немного дальше, чем накануне, я дошел до места, где кончались река и луга и начиналась лесистая местность. Там я нашел разные плоды, в том числе растущие на земле в большом изобилии дыни и оплетавший древесные стволы виноград. С лоз свисали крупные гроздья спелых, вкусных ягод. Это открытие стало для меня неожиданностью и очень обрадовало, однако опыт научил меня осторожности, и я попробовал виноград совсем чуть-чуть. Когда я был в Берберии, несколько пленных англичан объелись виноградом, из-за чего у них начались расстройство желудка и лихорадка, и умерли. Однако я нашел великолепное применение для этого винограда, а именно, решил высушить его на солнце и сделать из него изюм.

Я провел в этом месте весь вечер и не стал возвращаться, и это, между прочим, был первый случай, когда я ночевал на острове не дома, если, так сказать, скинуть со счетов те ночи, когда на свободу вырывался зверь. На ночлег я устроился на дереве и отлично выспался, а на утро продолжил свой обход, пройдя, судя по протяженности долины, еще мили четыре строго в северном направлении и двигаясь от южной гряды холмов к северной.

Преодолев это расстояние, я вышел на открытую местность, заметно понижавшуюся в западном направлении. Ручеек же, пробивавшийся откуда-то сверху, тек в противоположном направлении, на восток. Всё здесь казалось таким свежим, зеленым, цветущим, все растения были вечнозелеными или же стояли, в облаке ярких лепестков, словно весной, и казалось, что я попал в сад.

Я немного спустился по этой прелестной долине, испытывая в душе удовольствие оттого, что все это мое. Я был полновластным правителем и хозяином этой земли, обладавшим правом владеть ею. Если бы я мог перенести ее и передать по наследству, она стала бы таким же безусловным достоянием моего рода, как поместья английских лордов. Здесь я обнаружил много кокосовых пальм, апельсиновых и лимонных деревьев, но все они были дикими, и лишь на некоторых из них висели плоды, по крайней мере, в то время года. Тем не менее, я набрал себе зеленых лимонов, которые были не только приятны на вкус, но и очень полезны. Потом я разбавлял лимонный сок водой, получая освежающий и полезный напиток.

Теперь у меня было полно работы по сбору плодов и доставке их домой. Я решил запастись виноградом и лимонами на приближавшийся сезон дождей. Для этого я сначала собрал виноград и сложил его в большую кучу в одном месте и в кучу поменьше в другом. В третьем месте я сложил лимоны и дыни. Захватив с собой немного разных плодов, я пошел домой, намереваясь вернуться сюда с мешком или какой-то иной емкостью, чтобы унести домой все остальное.

Потратив три дня на это путешествие, я вернулся домой, как я теперь называю мою палатку и пещеру. Но за время пути виноград испортился, сочные, спелые ягоды подавили друг друга и полопались. Теперь они ни на что не годились. Лимоны же доехали хорошо, но их я принес очень мало.

На следующий день, 19-го числа, снова пустился в путь, прихватив с собой пару небольших мешков для собранного урожая. Я был поражен, когда, придя туда, где у меня был сложен виноград, увидел, что роскошные спелые гроздья разбросаны по земле, а сочные ягоды изрядно объедены и потоптаны. Я понял, что здесь побывали какие-то дикие животные, но не знал, какие.

Убедившись на собственном опыте, что нельзя складывать виноград в кучи и нельзя перетаскивать его в мешках, я принял другое решение. Собрав изрядное количество винограда, я развесил грозди на концах веток деревьев так, чтобы он мог вялиться на солнце и чтобы животные до него не достали. Что до лимонов, то я унес столько, сколько было в моих силах.

Вернувшись домой, я с удовольствием вспоминал эту плодоносную и живописную долину и пришел к заключению, что поселился в одном из самых неудачных мест на острове. В результате я стал подумывать о переселении и необходимости подыскать в этой прелестной и изобильной долине местечко, которое было бы таким же безопасным, как мое теперешнее жилище.

Эта мысль крепко засела в моей голове, я был совершенно околдован ею, ибо меня манило очарование долины. Она понравилось мне до такой степени, что я провел там почти весь остаток июля. Впрочем, поразмыслив хорошенько, я принял решение не перебираться туда окончательно, но при этом построил там что-то вроде беседки, обнесенной прочным двойным плетнем. Ограда получилась выше человеческого роста и состояла из хорошо забитых в землю кольев, промежутки между которыми я заложил ветками. Там я, бывало, спокойно ночевал по две, а то и по три ночи подряд. Итак, теперь я воображал, что у меня есть загородный дом и дом на берегу моря, и где бы я ни просыпался после ночи полнолуния, я всегда оказывался неподалеку от одной из своих резиденций. Такими делами я занимался до начала августа.

Следует отметить и странности в поведении, но не меня самого. Зверь на удивление присмирел после кошмара, приснившегося мне в прошлом месяце во время лихорадки, словно увиденное во сне страшное чудище сделало его более осторожным, поумерив свирепость. В течение трех ночей в конце июля, а именно, 21–23 июля, он не столько охотился, сколько расхаживал по острову, как животное, которое охраняет и помечает свою территорию. Прежде с ним такого не случалось, однако надо заметить, что зверь впервые очутился на такой обширной собственной территории, поэтому я не придал особого значения его поведению.

Только я достроил изгородь и начал наслаждаться результатами своих трудов, как зарядили дожди, и мне пришлось держаться поблизости от моего прежнего жилья. Ибо, несмотря на то, что и на новом месте я поставил такую же палатку из хорошо натянутой парусины, там не было ни холма, защищавшего бы меня от бурь, ни пещеры, которая могла бы послужить мне убежищем на случай, если ливни станут особенно сильными.

Как было упомянуто выше, к началу августа я достроил беседку и позволил себе отдохнуть. 3 августа я увидел, что развешанные по деревьям гроздья винограда совершенно высохли, превратившись в замечательный вяленый на солнце изюм. Я принялся снимать их с деревьев, и правильно сделал, так как начавшиеся потом дожди погубили бы ягоды, и я лишился бы самой вкусной и питательной части моих припасов на зиму. Едва я успел собрать изюм и перенести большую его часть в пещеру, как зарядили дожди, которые, то становясь сильнее, то ослабевая, с этого времени, 14 августа, шли ежедневно до середины октября.

С 14 по 26 августа дождь шел непрерывно, так что я безвылазно сидел дома, ибо теперь очень боялся промокнуть. И все же в течение трех ночей мне пришлось выбираться наружу, чтобы выпустить зверя, и я был доволен тем, что он не забредал слишком далеко от дома. На протяжении этих трех ночей он по-прежнему вел себя весьма настороженно, и через закопченные стекла я видел, что он часто посматривает на море, но, обладая более острым зрением, чем мое, ничего в нем не замечает. По утрам я понимал, что он глядел в ту сторону, куда смотрел я во время моего кошмарного сна, в сторону черных скал, и я решил, что зверь по-прежнему думает, будто все приснившееся произошло на самом деле, а под поверхностью моря действительно скрывается привидевшийся мне грозный властелин. Меня это несколько позабавило, как человека забавляют смешные поступки собаки.

Вынужденный сидеть дома из-за дождя, я ежедневно посвящал часа два-три работам по расширению пещеры и постепенно продвигался вбок до тех пор, пока не вывел ход наружу, за пределы ограды, и закрыл его дверью. Я пользовался им, чтобы входить и выходить из моего жилища, но при этом чувствовал себя менее спокойно, чем прежде. Ранее мой дом был надежно защищен со всех сторон, теперь же я оказался в уязвимом положении. Впрочем, до сих пор я не встречал ни одной твари, которая могла бы внушить мне опасения, ибо самым крупным животным на моем острове была коза.


18 сентября
Первая ночь полной луны. Зверь вновь ведет себя, как прежде, зарезал пару зайцев.

30 сентября 1660 г.
Сегодня — печальная годовщина того дня, как меня выбросило на остров. Сосчитав зарубки на столбе, я обнаружил, что прожил здесь уже триста шестьдесят пять дней. Отметил этот день строгим постом, продлившимся даже после захода солнца, ничего не вкушая на протяжении более двенадцати часов. Затем съел сухарь и пригоршню изюма и лег спать, завершив день так же, как его начал.


Вскоре после этого у меня начали заканчиваться чернила, и я решил, что буду расходовать их более экономно, записывая лишь самые примечательные события в моей жизни и отказавшись от ежедневного упоминания о прочих делах.

Первый урожай, новые места, вторая годовщина моего пребывания на острове

Я установил, что дождливое и сухое время года чередуется равномерно, и научился готовиться к ним заблаговременно. Я уже упоминал о том, что сберег несколько колосков риса и ячменя, которые неожиданно для меня выросли подле моего жилища. Кажется, там было около тридцати колосьев риса и колосьев двадцать ячменя. И когда дожди прекратились, а солнце сместилось к югу от небесного экватора, я решил, что наступило самое подходящее время для посева.

Я вскопал участок земли деревянной лопатой. Однако когда пришло время сева, я подумал, что нельзя сеять все сразу, потому что неизвестно, насколько правильно я выбрал время для посева. И впоследствии я очень радовался этому решению, ибо ни одно из посеянных зерен не взошло.

Увидев, что первый посев не всходит, что, по моему мнению, произошло вследствие отсутствия дождей, я стал искать другое место, чтобы предпринять еще одну попытку вырастить хлеб. Я разрыхлил участок земли неподалеку от моей беседки и в феврале, незадолго до весеннего равноденствия, посеял там остатки зерна. Мартовские и апрельские дожди щедро напоили землю, семена дали отличные всходы и очень хороший урожай. Но, поскольку семян у меня оставалось очень мало и я не решился посеять все, какие были, урожай оказался невелик, не более чем по половине пека[13] каждого сорта.

Теперь я по опыту знал, как надо действовать и когда наступает наиболее подходящее время для сева. Я мог проводить сев два раза в год и, следовательно, ежегодно собирать по два урожая зерна.

Я установил, что времена года здесь делятся не на холодные и теплые, как в Европе, а на дождливые и засушливые, приблизительно таким образом:

С середины февраля до середины апреля: сезон дождей; солнце в небесном экваторе или рядом с ним.

С середины апреля до середины августа: засушливый сезон; солнце смещается к северу от небесного экватора.

С середины августа до середины октября: сезон дождей; солнце возвращается на небесный экватор.

С середины октября до середины февраля: засушливый сезон; солнце смещается к югу от небесного экватора.

Сезоны дождей иногда бывали длиннее или короче, в зависимости от направления ветра, но в общих чертах общее деление на времена года было таким, как я описал. На собственном опыте убедившись, как опасно выходить из дома во время дождя, я старался заранее запастись провизией, чтобы избежать необходимости лишний раз мокнуть под дождем.

Во время дождей у меня было полно работы, которую можно делать, не выходя из дома. Это время я посвящал тому, чтобы изготовить себе массу необходимых вещей, для чего требовалось изрядно потрудиться и проявить прилежание. В течение следующего сезона дождей я занялся изготовлением корзин, чтобы можно было переносить в них землю или использовать для хранения нужных вещей. Они получались у меня не слишком красивыми, но все же их можно было применять в нужных мне хозяйственных целях.

Тем временем я придумал себе новое занятие, которое отняло у меня больше времени, чем я предполагал. Ранее я упоминал о том, что мне очень хотелось обойти весь остров и что я несколько раз доходил до речки и дальше, до того места, где построил себе беседку, и туда, откуда открывался вид на море по другую сторону острова. А теперь я решил пересечь остров и выйти на его противоположное побережье.

Миновав долину, в которой находилась моя беседка, я дошел до места, откуда на западе было видно море. Стоял исключительно ясный солнечный день, и за полоской воды я четко различал землю, но не мог разобрать, остров это или материк. Там были высокие горы, и находилась эта земля как минимум в пятнадцати-двадцати лигах от моего острова.

Я не знал, что это за земля, но догадывался, что это какая-нибудь часть Америки, расположенная, судя по всему, неподалеку от испанских владений и, возможно, населенная исключительно дикарями. Если бы море выбросило меня там, то я оказался бы в худшем положении, чем теперь. Эта мысль меня успокаивала.

К тому же, по зрелом размышлении, я смекнул, что если эта земля принадлежит испанцам, то рано или поздно здесь пройдет какой-нибудь корабль. Если же нет, то будет ясно, что это побережье между областью испанского права и Бразилией населено самыми свирепыми дикарями, каннибалами или людоедами, которые убивают и пожирают каждого, кто попадется им в руки.

Размышляя таким образом, я неспешно продвигался вперед. Эта сторона острова показалась мне гораздо симпатичнее той, на которой я обосновался, потому что здесь расстилались луга, покрытые травой и цветами, и росло много красивых деревьев. Я увидел здесь множество попугаев, и подумал, что хорошо было бы поймать одного, если удастся, приручить и научить разговаривать со мной. После многих несчастливых попыток мне удалось отловить молодого попугая. Я сбил его на землю, оглушив палкой, затем привел в чувство и принес домой. Прошло несколько лет, прежде чем я заставил его заговорить, так как он часто беспокоился, чуя запах зверя, но даже при этом он в конце концов заговорил, причем однажды — при ужасных обстоятельствах, о которых я расскажу в свое время.

Я остался доволен своим путешествием. В низинках я обнаружил зайцев, которых прежде частенько видал глазами зверя, и лис, но они сильно отличались от всех других своих сородичей, которых мне доводилось встречать ранее. Однако они меня не интересовали, потому что у меня не было недостатка в пище, причем пище хорошей.

Во время этого путешествия я проходил не более двух миль в день, если считать по прямой. Однако я так много кружил, осматривая местность в поисках чего-то нового, что всякий раз добирался до намеченного для ночлега места очень усталым. Ночевать я устраивался либо на дереве, либо на земле между двумя деревьями, огораживая пространство вокруг себя воткнутыми в землю кольями, чтобы ни одно животное не могло приблизиться ко мне, не разбудив.

Выйдя на побережье, я с удивлением понял, что по воле судьбы обосновался в наихудшей части острова. Здесь весь берег кишел черепахами, тогда как на моей стороне за полтора года мне удалось поймать только трех. Здесь также водилось несметное количество птиц самых разных пород, причем некоторые были мне известны, а иных я никогда прежде не видывал, и у многих из них мясо оказалось очень вкусным.

Признаюсь, что этот берег был гораздо привлекательнее, чем мой, и все же у меня не было ни малейшего желания переселяться сюда. Я уже привык к своему жилищу и, находясь в этом месте, чувствовал себя странником, оказавшимся на чужбине. И все же здесь было очень хорошо, и в течение трех ночей зверь радостно бегал по побережью, чего не делал на протяжении нескольких полнолуний.

Я прошел миль двенадцать по берегу в восточном направлении. Затем, установив высокий шест в качестве вехи, я решил, что пора возвращаться домой. Во время следующей экспедиции я вознамерился пройти на другую сторону острова, двигаясь на восток от моего жилища с тем, чтобы вновь выйти к этой вехе.

Я пошел домой другой дорогой, полагая, что прекрасно знаю остров и ориентируюсь на нем, благодаря чему выйду прямо к моему первому жилищу, но я заблуждался. Пройдя две-три мили, я спустился в очень широкую долину, со всех сторон окруженную лесистыми холмами, и потерял ориентацию, не зная, в какую сторону мне идти. Долина эта находилась в глубокой тени, и все деревья и растения в ней были изогнутыми и чахлыми, испытывая острый недостаток солнечного света. И в довершение ко всем моим несчастьям, все четыре или пять дней, что я пробыл в этой долине, погода стояла пасмурная.

Не имея возможности сориентироваться по солнцу, я плутал по долине, чувствуя себя неуютно и страдая от сырости и холода, и в течение всего этого времени ощущал беспокойство жившего во мне зверя, такое же сильное, как во время прошлогоднего землетрясения. Я был абсолютно уверен, что если бы в эти ночи было полнолуние, зверь сразу же убежал бы из этой долины, и это притом, что ему незнакомо то чувства страха, которое испытывает человек. И я часто ловил себя на мысли, что если бы не скрывавшийся во мне зверь, мне было бы намного хуже в этой долине, хотя я не мог объяснить, откуда у меня брались подобные мысли. Я чувствовал, что в этой долине есть нечто, что старалось держаться подальше от меня, подобно тому, как более мелкие животные сторонятся зверя, но не в такой степени и по какой-то иной причине.

В конце концов, мне пришлось вернуться на побережье, отыскать веху и вернуться домой тем же путем, по которому я пришел. Я шел теперь с частыми остановками, потому что было очень жарко, и ружье, заряды и топор, которые я нес, казались очень тяжелыми.

По пути я вспугнул маленькую козочку и поймал ее. Мне пришла в голову великолепная мысль попробовать привести животное к себе домой. Я часто подумывал о том, как бы приручить одного-двух козлят и развести стадо домашних коз, чтобы обеспечить себя пищей к тому времени, когда у меня закончатся порох и заряды. Я надел на козленка ошейник из веревки, которую я свил из канатной пеньки и всегда носил при себе, и повел его за собой, что оказалось нелегко, так как козочка все время, что мы шли до моей беседки, упиралась, испуганная запахом сидевшего во мне зверя. Там я перенес ее внутрь загородки и оставил, ибо мне очень хотелось поскорее вернуться домой, где я не был уже около месяца.

Нет слов, чтобы выразить ту радость, которую я испытал, возвратившись в мое прежнее жилище и устроившись в гамаке помощника капитана, ибо я по-прежнему называл его именно так. Это небольшое путешествие и жизнь под открытым небом стало для меня таким неприятным опытом, особенно те дни, которые мне пришлось повести в незнакомой сумрачной долине, что дом показался мне идеальным местом для жизни. Все в нем было настолько удобно, что я порешил никогда впредь не удаляться на слишком большое расстояние от него, покуда мне суждено пребывать на острове.

С неделю я отдыхал и отъедался после долгого путешествия, и все это время занимался важным делом, сооружая клетку для моего Попки, который по-прежнему часто пугался жившего во мне зверя. Затем я вспомнил о несчастной козочке, которую заточил в тесной ограде, и решил привести ее домой или хотя бы покормить. Придя к беседке, я нашел ее там, где оставил, да она и не могла уйти; однако она умирала от голода. Я нарубил веток с первых попавшихся деревьев и кустов и перебросил их внутрь изгороди.

Вновь наступил сезон дождей осеннего равноденствия, и вновь я торжественно отметил 30 сентября, вторую годовщину моей жизни на острове. Весь день я провел, смиренно и с благодарностью вспоминая многие милости, ниспосланные мне в моем уединении, без коих мое положение было бы несравненно более печальным. Я кротко и от всего сердца благодарил Господа за то, что Он открыл мне: зверь и я, мы можем быть счастливы в этом уединении, намного более счастливы, чем если бы мы жили в человеческом обществе.

Пугала, первые слова, изобретения, сделанные мной в течение третьего года пребывания на острове

К этому времени я начал отчетливо понимать, насколько моя нынешняя жизнь была счастливее того постыдного, греховного существования, которое я вел в прошлом. С этого момента я начал приходить к заключению, что на этом Богом забытом острове, в одиночестве, возможно, и должны проходить мои самые лучшие годы.

Вот в каком настроении пребывал я в начале третьего года жизни на острове. Не утомляя читателя подробными описаниями второго года, в целом можно сказать, что и в этот год я редко сидел без дела, ежедневно посвящая время всевозможным занятиям.

При сем кратком упоминании о моих трудах мне хотелось бы добавить, что я работал с неизменным прилежанием. Мне не хватало инструментов, помощи, умения, и поэтому изготовление любой вещи отнимало у меня уйму времени. Однако, несмотря на это, благодаря терпению и трудолюбию я обзавелся множеством вещей, на самом деле — всем, что, как будет показано ниже, требовалось мне в данных обстоятельствах.

Ноябрь сменился декабрем, и я предвкушал, что вскоре соберу урожай ячменя и риса. Отведенный под них участок был невелик, но на этот раз урожай обещал быть добрым. И тут внезапно я обнаружил, что вновь возникла угроза потерять всё зерно, так как у меня объявились многочисленные враги, от которых практически невозможно уберечься. Главными из них были козы и те зверьки, которых я назвал зайцами. Они совершали набеги на маленькую плантацию и днем и ночью, распробовав сладость побегов, едва те окрепли и на них начали завязываться колосья.

Единственной защитой от них стала изгородь, которой я окружил всё поле, но это потребовало большой затраты сил, особенно потому, что пришлось работать быстро. Впрочем, мои пахотные угодья были столь скромных размеров, что за три недели я обнес их довольно сносным забором. Подстрелив нескольких животных в дневное время, вскоре я распугал остальных, посадки мои выросли здоровыми и сильными, и урожай начал быстро созревать.

Однако если прежде меня разоряли козы и зайцы, то с появлением колосьев меня начали одолевать птицы. Обходя поле, чтобы посмотреть, как зреет урожай, я увидел, что вокруг него полно птиц, по всей видимости, дожидавшихся, когда я уйду. Я немедленно пальнул по ним из ружья, с которым не расставался. Однако при этом с поля поднялась другая стая, которую я поначалу не заметил среди колосьев.

Я был серьезно обеспокоен, понимая, что за несколько дней они уничтожат все мои виды на урожай и мне придется голодать, потому что я никогда не смогу вырастить хлеб. Я не знал, что предпринять. Тем не менее, я преисполнился намерением во что бы то ни стало отстоять свой хлеб, даже если для этого пришлось бы караулить его и днем, и ночью. Первым делом я осмотрел все поле, чтобы оценить ущерб, нанесенный птицами, и установил, что он был немалым. Однако пока зерна еще не созрели, поэтому и потери не слишком велики. Уцелевшие злаки обещали дать хороший урожай. Оставалось только уберечь его от птиц.