Ты подписал указ об отстранении Старика в пижаме и о назначении нового премьера; и, вручив этот указ надежному человеку, вместе с личным пилотом и с Сорайей вылетаешь в Ноушехр[21]. Но вместо новостей об успехе вашего плана ты вскоре выслушиваешь зловещие новости. Старика ты недооценил. А он арестовал того самого полковника, который принес ему указ о его отстранении, и заявил, что указ этот поддельный. Народ, узнав эту новость и кучу других слухов, высыпал на улицы, начал выкрикивать лозунги против тебя и сбрасывать с пьедесталов твои статуи. Иными словами, переворот провалился, и нужно бежать из страны. В любую минуту с тобой и Сорайей может случиться непоправимое.

— Как можно скорее… Торопись!

Ты несешься сломя голову. Пилот ждет в самолете. Сорайя идет за вещами.

— С собой ничего не нужно… Только быстрее!

Ты бежишь, и Сорайя тоже… По трапу — в самолет…

Как блуждающая комета, ты оказываешься в Италии; вы заходите на посадку в аэропорту Рима. Видишь? Кроме представителя городских властей, никто не встречает. Какая тоска! И что это за мерзкий запах — страха? Или таков вкус изгнания?

Словно молодожены, проводящие в чужом городе медовый месяц, вы прямиком отправляетесь в отель. Однако у тебя нет денег, а отель не поселяет бесплатно. Когда один иранец уступает тебе свой номер, ты чувствуешь себя униженным. Чтобы отблагодарить этого человека за великодушие, ты спрашиваешь его имя, хотя и сам едва веришь, что когда-либо сможешь ему чем-то помочь.

И вот официально начинается твоя жизнь в изгнании. Ресторан гостиницы становится вашим пристанищем, а посетители пялятся на вас так, словно вы — пришельцы из иного мира, по ошибке прилетевшие на Землю. Новости из Тегерана противоречивы и искажены. То ты всерьез готовишься вернуться в страну, то с тоской размышляешь, кто же оплатит гостиничный счет. Впрочем, ты не перестаешь надеяться, что в Тегеране произойдет чудо. Окольным путем ты узнал, что переворот вступил во вторую фазу, а именно: американские и английские спецслужбы, вместе с твоими сторонниками внутри страны, раздали денег, кому нужно, и вывели на улицы некоторое количество народа.

…И вот ты сидишь за обедом, как вдруг к тебе торопливо подходит журналист и протягивает депешу:

— Мосаддык свергнут!

Ты в изумлении смотришь на него и бледнеешь так сильно, что Сорайя пугается: не удар ли тебя хватил?

Нервная улыбка искривляет твой рот, но ты быстро овладеваешь собой и заявляешь:

— Я знал, что народ любит своего падишаха…

Ты сходишь по трапу самолета, перенесшего тебя из Италии в Иран, и замечаешь барашков и телят, вытаращившихся на тебя. Миг — и их кровь забила струей. Хорошо, что здесь нет Сорайи, иначе обязательно упала бы в обморок.

Запахи курящейся руты, крови и овечьего помета ударяют тебе в нос. Ты вглядываешься в лица: те же всегдашние люди выстроились в ряд и оттесняют посторонних. Те, кто в самые тяжкие дни бросил тебя, теперь собрались, надеясь, что и им перепадет кусок жертвенного мяса. И ты говоришь себе: «Верна поговорка, что поражение сирота, а у победы — сотни отцов!»

Ты вспоминаешь минуты бегства из Ноушехра, и кровь твоя закипает. Ты чувствуешь, что за эти несколько дней стал другим человеком и уже не сможешь вести себя по-прежнему. Теперь ты будешь отдавать приказы, а не санкционировать чужие решения. Ты теперь — реальный правитель, а не бессильный конституционный монарх.

И ты берешься царствовать по-новому. Ты приговариваешь к ссылке Мосаддыка, ты приказываешь арестовать самых рьяных коммунистов — некоторых из них позже расстреливают. Ты велишь изготовить новые статуи, крупнее прежних, изображающие тебя и твоего венценосного отца, и установить их на главных площадях иранских городов. Ты создаешь новую, безжалостную службу безопасности…

А вот с Сорайей отношения делаются все сложнее. Выяснилось, что она не может забеременеть. Вы оба проходили обследования в самых лучших клиниках мира, но получили печальный диагноз: Сорайя никогда не сможет выносить ребенка. Врачи объяснили, что рост ее матки остановился в семилетнем возрасте, и этот орган не способен рожать. Как это несправедливо! Нация ждет, что твоя супруга забеременеет и произведет на свет наследника. И ты тоже, имея бесплодную жену, оказываешься бесплодным и не имеющим жизненного продолжения. Как можешь ты объяснить другим, что проблема не в тебе? Не кричать же, что при каждом обследовании брались образцы твоей спермы, и в них находили миллионы здоровых и активных мужских клеток! И вот беда: пошли гулять слухи, что у тебя нет детородной силы и что даже дочь, которую родила Фаузия, была не от тебя. Иностранные радиостанции часами передают эту чушь.

Ты стоишь на поразительном распутье. Ты не можешь ни расстаться с Сорайей, ни объявить имя наследника. Иногда ты склоняешься к тому, чтобы назначить наследником одного из твоих братьев; иногда хочешь, не разводясь с Сорайей, взять еще одну жену и родить сына от нее. Однако Сорайя не согласна играть роль счастливой, но бесплодной шахини. Фамильная гордость не позволяет ей допустить такое: чтобы избранницей была не она, а другая рядом с ней.

И в конце концов ты и Сорайя решаете расстаться. Тяжелое, но единственно возможное решение. Хотя расстаться тебе с ней очень трудно: всей душой ты чувствуешь, что мужчина на протяжении жизни способен полюбить до гробовой доски лишь одну женщину, и такая единственная для тебя — Сорайя…

И вот даже сейчас ты чувствуешь пустоту там, где должна была бы быть Сорайя. Красоту и достоинство этой женщины — полуместной, полуевропеянки — забыть не так-то просто. Особенно мучительны для тебя воспоминания об эпопее того переворота — о днях одиночества, страха и унижения. И воспоминания о том, первом, бегстве из страны. Сорайя — это сокровище — была тогда рядом с тобой… Ты тоскуешь по ней даже сейчас, находясь в Купольном дворце в Египте…



«Ах, мой венценосный отец! Как же счастлив был ты — поскольку не зависел так сильно, как я, от того, что называют сердцем; не зависел даже и в тот день, когда влез на тутовое дерево, чтобы наполнить подол моей матери ягодами…»



Их Величество крепко заснули. В таком состоянии сильнее заметны кости их лица. Их череп тоже кажется большим, чем обычно. Уже довольно давно они выписались из больницы и живут в Купольном дворце, проводят время, в основном читая газеты и журналы, слушая радио и беседуя с друзьями и бывшими официальными лицами. Важнейшим делом, выполненным за это время, было уточнение завещания с помощью их французского юриста. В завещании четко определена имущественная доля каждого из наследников, включая внуков, причем значительная часть всего состояния отошла к их старшему сыну, при том условии, что до определенного времени он не сможет пользоваться всем своим состоянием целиком; и при условии, что он не откажется от шахской власти…

Ты выпиваешь глоток воды и держишь стакан в руке. Состояние Его Величества после операции улучшилось, но если взять несколько последних месяцев в целом, то он очень сильно сдал: стал как потухшая свеча. Мужественная, броская фигура, красивые мускулистые ноги, сильные, правильной формы руки — все исчезло. Только взгляд прежний — привлекательный и грозный, удерживающий в своей власти любого. Этим взглядом он подчинил тебя, и ты стала его супругой. Ты была веселой и взбалмошной девочкой, ты и думать не думала, что однажды станешь супругой правителя страны. Тебе до сих пор все это кажется сном…



…Вот ты влетаешь в дом и возбужденно кричишь:

— Мамуля, угадай, что сегодня произошло! Угадай, кого я встретила в министерстве иностранных дел?

Мать, сметывая платье заказчицы, пожимает плечами:

— О Аллах, почем я знаю?

— А ты подумай… Министра иностранных дел собственной персоной! То есть шахова зятя!

— Ой-ой!..

Иголка впивается в палец матери, и выступает капля крови, похожая на бусинку. Мама сосет палец и спрашивает:

— И что же он сказал?

— Да ничего, кроме того, что пригласил меня к ним домой, чтобы я занималась французским… — ты можешь в это поверить? — с его супругой, дочерью шаха… Давала бы ей уроки французского…

Материны глаза округлились. Такое событие сразу не осмыслишь. Трудности жизни научили ее везде и во всем подозревать подвох. Изо всех сил она билась, после смерти мужа, чтобы вырастить тебя. Портняжное ремесло больших денег не дает, но все необходимое у ее дочери есть. И ты училась в лучших школах Тегерана, а когда выпал шанс поехать во Францию, мать продала все вплоть до обручального кольца, лишь бы справить тебе билет. Конечно, и дядюшка — материн брат — тоже всегда был вам защитой и поддержкой, матушка очень уважает его. Вот и сейчас она говорит:

— Нужно посоветоваться с дорогим дядюшкой…

Ты рассердилась. О чем тут советоваться? Такой счастливый случай выпал — познакомиться с дочерью шаха, а матушка еще условия выставляет?

Этой ночью тебе снились необыкновенные сны. Ты загадала желание: вот бы шах посетил особняк своей дочери, увидеть бы его вблизи. Поскольку ты спишь на крыше дома, ты подняла руку к небу и сквозь пальцы смотрела на звезды, как бы делая себе драгоценный перстень из самой яркой и дрожащей звезды. И как же приятно это было! Ты словно сама летала меж этих звезд от предвкушения встречи с шахской дочерью. Ты — и дочь падишаха!

— Ай, вай, да что же это будет?!

Рано утром ты стоишь перед зеркалом, надев лучшее платье. Мама твоя шепчет все молитвы, какие только знает, и дует на тебя, благословляя. В назначенное время раздается звонок в дверь. Ты смотришь из окна на улицу: там ждет автомобиль. И ты с таким азартом сбегаешь по ступенькам, что внизу чуть не падаешь.

Из-за обуявших тебя чувств ты не заметила, как доехала до особняка шахской дочери. И лишь увидев этот дом, поняла, куда попала.

— Что за прекрасный особняк! И двор какой огромный! И великолепная старинная мебель!

Шахназ сама вышла встретить тебя и сразу заговорила о том, как поражена твоим французским языком, твоим хорошим произношением, — начала хвалить тебя и восхищаться тобой. Она вела себя так непринужденно и искренне, что очень скоро вы с ней почувствовали себя подругами, и ты приняла ее предложение поплавать в бассейне. Позже ты поняла, какую цель она при этом преследовала. Как женщина, она могла незаметно убедиться в том, что скрытые одеждой особенности твоего тела придутся по вкусу ее отцу. И, очевидно, ты ей понравилась, так как она пригласила тебя через несколько дней посетить ее снова.

Ты возвращалась домой, как пьяная. Не верилось, что ты запросто, как с подружкой, говорила с дочерью властителя страны. Она совсем вскружила тебе голову. Она — Шахназ — была откровенна и темпераментна, и по-французски говорила лучше, чем по-персидски, а еще лучше умела быть гостеприимной.

И вот через несколько дней ты вновь в том же особняке, вы сели за французские упражнения, как вдруг звонит телефон.

— …вот, сообщают, что папа приехал со мной повидаться!

— Сам Его Величество?!

— Сам-сам; он самый и есть!

И тут в комнату входит шах, и подает тебе руку, и начинает с тобой беседовать — этак запросто, обо всем на свете, словно он твой старый знакомый; и с первого же мига ты не сводишь с него глаз. Разумеется, женщины в подобных обстоятельствах хорошо понимают намерения мужчины, но ты была в таком восторге, что вовсе не заметила его оценивающего взгляда, ты была с ним естественна — проста и открыта.

Вы уселись за стол играть в домино. Словно он и не монарх, а ты — не подданная. И посреди игры ты спросила его:

— А помните, как в Париже, когда вы приехали на встречу со студентами, я стояла рядом с вами и задала несколько вопросов?

— Да? Как мило… Но, к сожалению, я этого не припоминаю.

Ты немного встревожилась, но виду не показала. Встреча ваша закончилась столь же просто, и из особняка ты не вышла, а выпорхнула. Тебе казалось, что весь народ на улицах смотрит на тебя одинаково. Словно все они знают о твоей встрече с шахом. И вот, кроме такого детского восторга, никаких других итогов для тебя от этой встречи не было.

Когда ты сказала матери о том, что произошло, глаза ее сверкнули, как алмазы. Вот тогда ты и поняла, что твоя встреча с шахом вовсе не была случайностью… И до чего же ты наивна!

— Глупышка Божья, неужели тебе не ясно, что шах специально, чтобы тебя увидеть, приехал к дочери? Они с самого начала тебя рассматривали как возможную невесту!

— Жениться шаху — на мне? Не поверю. Это невозможно.

Но слова матери заставили тебя во время следующих встреч включать твое женское шестое чувство — и ты поняла, что, и правда, нравишься шаху — а уж он-то своим взглядом завоевал тебя до самых глубин. И теперь его длинные ресницы казались тебе удивительно романтичными, а руки — по-особенному добрыми. Неужели эти шахские руки скоро будут принадлежать тебе и в самые тайные минуты уединения начнут ласкать твое тело? Нет, как можно поверить, что эти руки, держащие штурвал управления всей страной, вскоре наденут на твой палец обручальное кольцо? О, эти милые мужественные руки!

…После следующей встречи ты едва выдержала путь домой. Ведь ты была неуверенной в себе молоденькой девушкой, ты так тревожилась, что шах изменит свое мнение и изберет какую-нибудь другую. Ведь у него немалый выбор!

И вот проходит две, три недели, а от сорокалетнего принца твоих снов — никаких вестей. Скоро начнется новый учебный год, и ты должна возвратиться во Францию. Особых надежд на брак с Его Величеством у тебя уже и нет — но, видно, птица Феникс, приносящая счастье, вдруг опустилась на твое хрупкое плечико, и вот ты получаешь такую весть:

«Лучше, если вы не будете готовиться к поездке во Францию».

Это — сладчайший запрет, который ты когда-либо слышала. И ты продолжаешь ждать. И дни и ночи проходят в мечтах; и вот, наконец, Его Величество сжимает тебе руку и, глядя прямо в глаза, спрашивает:

— Вы согласны выйти за меня замуж?

Без промедления ты отвечаешь:

— Да-а!

Мужественная улыбка тронула кончики его губ, но он, чтобы испытать тебя, с нажимом настаивает:

— Вы отдаете себе отчет, что шахиня имеет тяжелые обязанности перед народом?

Ты опускаешь голову и отвечаешь:

— Да.

Все твои тревоги исчезли. От этого странного по форме предложения выйти замуж — а точнее, от этого экзамена — тебе становится смешно. Но любая на твоем месте ответила бы тем же «Да-а!» В конце концов, какая разница, какими словами падишах делает предложение?

Предстоит еще один экзамен: знакомство с его матерью и членами семьи. Невеста, которой едва исполнился двадцать один год, вместе со своим сорокалетним женихом предстает перед его семидесятилетней матерью… И от каждого ее взгляда на тебя ты дрожишь, словно ивушка. Сестры жениха тоже ведут себя так, будто покупают кожаное пальто: перемигиваются и бросают на тебя оценивающие взгляды. В этой ситуации тебе ничего другого не остается, кроме как с приятным видом улыбаться им всем и ни в коем случае не показывать своего смятения. Но как же измучила тебя эта встреча! Все твои мысли только такие: «Не приведи Боже, чтобы я им не понравилась! Не приведи Боже, чтобы я хоть какую-то мелочь сделала некрасиво! Не приведи Боже…»

Как бы ни рвал душу этот экзамен, но ты его сдала и начала готовиться к следующему. Он состоял в полном врачебном обследовании — на предмет того, способна ли ты к многократному деторождению. Падишах не хотел повторно наступать на те же грабли. Но тут ты не беспокоилась. Как сказала мама, женщины в нашей семье — и с материнской стороны, и с отцовской — всегда были плодовитыми и могли рожать столько детей, сколько душе угодно.

Потому ты со спокойным сердцем позволила врачам заглядывать всюду, куда они хотели, и обследовать все в тебе, с головы до пят, — включая упругость стенок матки и градусы изгиба тазовых костей. Это испытание ты тоже прошла успешно, доказав, что можешь родить падишаху любое количество детей по его желанию. Теперь настал черед следующего экзамена — на демонстрацию красоты, женственности и вкуса.

— Лучше, если вы за свадебными покупками поедете во Францию!

Ты подчиняешься и с огромной свитой, специальным авиарейсом, отбываешь в страну мечты. В ту страну, где еще несколько месяцев назад училась обычная студентка, до странности похожая на тебя; та чувствительная и энергичная девушка жила в обычном пансионе и отрабатывала часы в какой-то фирме, чтобы покрыть расходы на проживание. И вот теперь та же девушка…

По улицам Парижа ты выступаешь грациозно, словно шахская дочь, и повсюду за тобой бегут корреспонденты с фотокамерами. Владельцы магазинов занавешивают витрины, чтобы никто не смог с улицы сфотографировать, как ты делаешь покупки. Народ встречает тебя как принцессу, вместе с тем признавая за свою. Как все это волнительно! Могла ли ты поверить, что движение на Елисейских Полях перекроют ради тебя? Могла ли представить, что будешь покупать все, что захочешь, в любом магазине? По привычке руки твои избегали дорогих вещей, но честь шахской семьи требовала обратного. И у тебя не было иного выбора, кроме как переходить из магазина в магазин и указывать на самые дорогие товары. А магазинам Парижа нет конца, и дорогим вещам — тоже. Недостатка в деньгах ты не испытывала. Достаточно было отправить счета в посольство, и они оплачивались в установленном порядке.

Под взглядами людей и фотокамер ты прибываешь к Кристиану Диору для пошива свадебного платья. Сантиметр за сантиметром измеряют там твое тело, и как же приятно тебе услышать от известнейших модельеров мира, что и лицо твое, и фигура, и осанка, и все пропорции — эталонны. Медом на сердце ложатся слова, которые произнес о тебе прославленный дизайнер: «Какая прелестная девушка! Великолепная фигура, красивые руки, и волосы черные, как ночь; она — словно ожившая персидская миниатюра!»

Ты не раз посещаешь и знаменитый парикмахерский салон «Карита», пока наконец стилистам не удается уложить твои волосы совершенно по-новому, создав прическу, которой они присваивают имя «Фарах»! Прическа и макияж изменили твое лицо — оно теперь как небо от земли отличается от внешности той обычной девочки. Первый раз ты своими глазами увидела чудо макияжа и поняла, какое великое значение он может играть в жизни женщины — быть может, меняя ее судьбу.

И теперь остается лишь одна личная обязанность, но ее ты непременно должна исполнить. Ты не можешь вернуться в Иран, не простившись с той девочкой — обычной студенткой. И вот ты едешь в тот пансион, где для тебя до сих пор держат комнату. Ты берешь кое-что из личных вещей, прочее оставляя хозяйке. От вида лица хозяйки тебе делается смешно. Бедная женщина совсем сбита с толку и языком жестов жалуется, что ты ее обманула: зная о предстоящей свадьбе с падишахом, скрыла это от нее.

Теперь ты возвращаешься в Иран: самолетом, который буквально набит нарядами, отрезами тканей, украшениями, заколками, перчатками, чулками, обувью и косметикой. А до свадебной церемонии уже и недолго. Французские портные целыми днями сидят за машинками, кроят и сметывают дорогие ткани и одну за одной пришивают на твое платье жемчужины, превращая его в сказочный невестин наряд. В эти дни тобой владеют никогда прежде не испытанные, неожиданные чувства. Для любой девушки брак волнителен, а уж что говорить о браке с шахом! Иногда ты кажешься себе заводной куклой, с которой играют: надевают на твое тело ту или другую одежду, украшают тебя и причесывают, заставляют разучивать движения, которые тебе предстоит выполнять в день свадьбы. Словно ты из-за гор явилась. Спасибо еще, не учат, как кушать или ходить в туалет! Но что поделать? Могла ли ты отвергнуть все это и вырваться на свободу? Нет, мечта стать шахиней стоила того, чтобы проявить терпение.

Дни летят, а портные из страны мечты все еще подгоняют и улучшают платье твоего счастья. По французскому обычаю, шьется оно голубыми нитками — чтобы небесные силы дали тебе в качестве первенца сына. И все, чего ни потребуют французские портные, доставляется им с быстротой молнии.

— Закончились ленты для платья!

Поверить невозможно, но через час самолет военно-воздушных сил вылетает во Францию и возвращается в Иран с лентами. Ты с изумлением смотришь на моток этих лент, а потом переводишь взгляд на твою маму, тоже искусную портниху:

— Но ведь такая лента… на базаре в Тегеране…

А мать быстро подносит к губам тот самый палец, который столько раз колола иглой, и шипит тебе:

— Тс-с!



Стакан выскользнул из твоих пальцев, и вода пролилась тебе на по дол. Очнувшись, ты привстала. Его Величество проснулся и хочет подняться с постели. Его личный слуга подходит, неся тапочки. Улыбаясь, ты идешь к мужу. Бледность покрыла его лицо, и настроение у него плохое: наверняка снова приснился кошмар или опять — эти мерзкие боли. Он очень сдержан и ничего не рассказывает. Молча выходит на террасу глотнуть свежего воздуха. Лучше сейчас не беспокоить его.



Несколько девушек в белом поддерживают твой длинный шлейф. Среди суматохи и возгласов ликования ты грациозно пересекаешь пространство перед дворцом и, по традиции, открываешь дверь клетки, полной соловьев и чижей. Птицы вылетают на волю и взвиваются в голубое, величественное небо.

Ты продолжаешь свой путь: мотоциклы и машины эскорта, пышность и великолепие… вот и дворец Голестан. Вы входите в зеркальный зал — и сейчас, уже в третий раз, в этих зеркалах многократно отразится бракосочетание Его Величества. Девушки в белом осыпают ваш путь цветами, а зал полон иранскими и иностранными гостями — в парадных мундирах, фраках и смокингах, с орденами и лентами, со шляпами и перчатками. Женщины, осыпанные украшениями и драгоценностями. Запах духов и одеколонов до головокружения густ, а взгляды гостей тяжелы.

…В уме твоем остались спутанные, хаотичные картины этой церемонии: ослепляющие фотовспышки, блеск жемчугов, золота, алмазов и иных камней; глаза, изучающие невесту из никому не известной семьи; движущиеся губы с выражением зависти, радости или поклонения; яркие западные кушанья, блюда французской кухни, свадебное кашмирское полотно, подсвечники и куски сахара-набата[22], и огромный каравай хлеба-сангяка[23], и несколько тысяч красных и белых гвоздик, и роз, и орхидей…

По окончании церемонии у тебя едва хватает сил на ногах держаться. Сколько часов ты уже пленница свадебного платья? Только за полночь ты наконец снимаешь его, смываешь с лица густой грим — и, увидев себя в зеркале, чувствуешь счастье. Сейчас ты вновь стала прежней Фарах, которая вот-вот вступит в сказочную королевскую страну. Нужно проститься с собой; окончательно… Да хранит Господь ту дочку частной портнихи! Прощай, бесхитростная впечатлительная студентка!

…На следующее утро ты — в мраморной ванной дворца. Плескаясь в воде, ты вдруг задумываешься о том, какой же длинный путь проделала за истекшие сутки — путь к этой сказочной стране. В этом новом мире тебе все незнакомо: бездумное девическое поведение здесь следует забыть, порядок же государственный — исполнять неукоснительно. Отныне все будут смотреть на тебя как на шахиню, замечая мельчайшие твои движения. И бедняжка мама! В ее возрасте — стать новым человеком, который не сможет больше, как захочет, кроить, и шить, и ставить заплатки… Но разве сумеет она удержать свой острый язычок, ведь ей что в одно ухо попадет, из другого тут же и вылетает. Ты переживаешь за нее. С ее набожной душой — как дышать при дворе, как общаться со всей этой толпой, лишенной устоев и морали? Уже за вчерашний день ты насмотрелась, как смеются над ней некоторые члены монаршей семьи. Но ничего! Не будет же дверь до бесконечности на той же петле вращаться? Скоро всем придется уважать тебя и твою маму. Дай только родиться наследнику трона, тогда никто больше не сможет игнорировать тебя и ее…



Вернувшись в столицу после медового месяца, проведенного на берегу Каспия, ты сразу почувствовала, что окружающие смотрят на тебя как-то по-другому. Каждый встречный оглядывал тебя с головы до ног, ища следы беременности, — даже дворцовые сторожа. Однако никаких таких следов не было, а потому любой день тянулся для тебя как месяц. Однажды, не в силах выдержать напряжения, ты бросилась в объятия матери и разрыдалась:

— Как это может быть — неужели мои анализы не показали ясно, что у меня нет никаких противопоказаний?!

Мать пыталась утешить тебя, но тщетно: страх перед бесплодием или рождением девочки не отступал. Подозрительность впилась в твою душу, и тебе стало казаться, что замок твоих грез разваливается на глазах.

«Может, верны те слухи, что ходят в народе, — будто сам шах бесплоден? Неужто Сорайя, как и я, пала жертвой эгоизма шахской семьи? Откуда мы знаем? Может, она ни в чем не виновата, а вся проблема — в бесплодии Его Величества?»

Дело близилось к тупику, но однажды тебя вдруг затошнило — да так, что все эти домыслы развеялись без следа. И скоро ты уже стала ангелом-спасителем шахской семьи: той женщиной, которая родит толстенького и здорового наследника и освятит будущее династии. Ангелом, которого тем больше уважали, чем сильнее вздувался его живот…

Когда приятная боль пронзила твое чрево, сам падишах усадил тебя в машину и отвез в больницу на юге города — в ту, что была построена для неимущих рожениц, но для тебя там оборудовали специальную палату со всеми удобствами.

И тут началась настоящая боль — ураган боли! Пятое измерение; мир обморока; плач синеватого окровавленного младенца, возвращение на землю, тени и призраки; открыть глаза и увидеть довольную улыбку мужа, и почувствовать поцелуй его горячих губ у себя на лбу, и выйти победительницей в самом трудном из испытаний…

— Поздравляю… Ты родила толстенького, здорового мальчика…

Ты слышала, как с улицы доносятся крики народной радости и звуки танца. Цветы прибывают в больницу не букетами — охапками. Словно, родив сына, ты гарантировала не только продолжение шахской династии, но и лучшее будущее всего народа. Ты гордишься, что стала причиной народного ликования. Обосновавшиеся в больнице иностранные корреспонденты рассылают новость по всему миру, и отовсюду на вас сыплются поздравления.



Мать твоего мужа, видимо, считает, что твои обязанности закончились с рождением сына, на которого ты больше не имеешь прав, а воспитывать его она будет по-своему. С молитвами против сглаза и порчи, с амулетами от простуды, с благословленным кишмишем и с заговоренным набатовым сахаром. А отнюдь не только в соответствии с правилами обычной гигиены.

И вот первое безапелляционное решение Тадж ол-Молук:

— Справим церемонию первой бани[24] в точном соответствии с традициями!

Какие-либо возражения — твои или супруга — в расчет не принимаются; весь шахиншахский двор — лакеи, придворные, шахские банщики и банщицы — срочно берется за работу. Церемония должна пройти как можно более пышно и по всем канонам старины, с использованием всех древних атрибутов. Тут и набедренные повязки, и банные простыни, и сверточек для младенца, украшенный искусной вышивкой. И особая банная рукавица, и серебряный тазик, и мочалка из пальмовых волокон, и белила, и румяна, и сурьма, и питье из гулявника[25] и цикория, и напиток из верблюжьей колючки[26]. А как забыть соленья с маринадами, и суп с лапшой, и гавут[27]? Как не позаботиться об оркестре со скрипками, и бубнами, и барабанами, о певцах и музыкантах?

Тадж ол-Молук восседает в кресле перед дворцовой баней и, словно некая богиня-мать, руководит церемонией. Тебя раздели догола и окуривают рутой и ладаном, а ты моешь мягкое тельце новорожденного так, чтобы сделать его неуязвимым для земных и небесных напастей. По старинным обычаям, ты и свое тело ополаскиваешь таким образом, чтобы, спаси Аллах, не привязались злые духи — ифриты.

Певицы и музыкантши заводят мелодии повеселее, и начинается пляс. А там и атака на дармовое угощение: и еда, и питье вволю, и свалка, и смех. Когда церемония заканчивается, тебе так хорошо, что ты стыдишься своих недавних возражений.

После обряда первой бани Тадж ол-Молук успокоилась насчет потусторонней угрозы младенцу, однако тут же выдвинула идею новой церемонии. И опять твои возражения были отметены. Она стоит на своем:

— Хочу, согласно семейным традициям, чтобы мой любимый внук получил приданое от родственников матери.

Тадж ол-Молук все время хочет веселиться и праздновать, причем под любым предлогом. И вот теперь предлог найден, хотя ты остаешься в недоумении. Ведь у новорожденного и так всё есть, зачем ему еще какое-то приданое от родственников матери? Во дворцах полным-полно дорогих вещей и принадлежностей, в том числе много старинных кроватей, комодов, есть старинные умывальники, а уж постельного белья…

Но у матери твоего мужа — своя задумка, и вот грузовой самолет военно-воздушных сил отправляется в страну мечты с задачей: привезти в Иран закупленный мебельный гарнитур времен Наполеона I. Это и будет приданым со стороны родственников матери. Гарнитур детский, это правда, но он, поскольку относится ко времени Наполеона, считается исторической реликвией, и цена его огромна. К тому же тебя как-то не убеждают громкие слова об исторической достоверности: как можно установить по прошествии веков, кто и почему спал на этой кровати?

Как бы то ни было, но теперь на этой старинной кровати спит твой сын, и растет он очень быстро. И вот уже Его Величество берет сыночка за руку и ведет в свой рабочий кабинет, в Мраморный дворец…

Что же касается дворца Саадабад, то он в эти времена больше похож на развеселый ресторан: пиры и балы-маскарады. Каждый вечер здесь новый прием. И отовсюду слышатся музыка и пение. Из покоев Тадж ол-Молук — более традиционные звуки скрипок, а из того корпуса, который занимает Ашраф, — голоса молодых певцов, джаз и поп-музыка.

Тебе не нравится, что сын растет в такой обстановке. И у тебя достаточно влияния на Его Величество, чтобы убедить его построить для вас новый дворец. А между тем…



Вот уже больше часа прошло, как ты проснулся. Ты сидишь на террасе и смотришь на течение Нила, а мысли твои уносятся далеко. Кроме тебя, на террасе только личный лакей. Шахиня, молчаливая и задумчивая, сидит в зале и смотрит в одну точку. Заметно, что она устала. Может быть, завтра, когда дети придут, ей станет веселее, не так одиноко. И опять, как сейчас, вспомнятся дни молодые…

Тебе вспомнилась поездка — вскоре после вашей женитьбы — в Америку, длившаяся сорок пять дней. Всякий раз воспоминания об этой поездке веселят тебя, ибо как может официальный визит длиться так долго?



«Ах, мой венценосный отец! В те времена Америка еще была Америкой, а я был настоящим правителем. Все несчастья начались, когда к власти там пришла эта команда глупых демократов…»



Премьер, которого ты назначил на эту должность из уважения к американцам, не нравится тебе: слишком уж он дружит с американцами, а на тебя — почти ноль внимания. Этот зазнайка из рода Каджаров поистине считает себя светочем эпохи[28]…

Поскольку ты уже решил, что не допустишь больше, чтобы премьер проводил свою линию, отличную от твоей, ты садишься в самолет и летишь прямиком в Вашингтон; и там заявляешь новому американскому президенту-демократу, который претендует на то, чтобы быть защитником прав человека и помощником развивающихся стран:

— Любое ваше распоряжение вы можете отдать прямо мне, зачем утруждаете этим моего премьера?

Этот визит длиной в сорок пять дней, весьма необычный по дипломатическим меркам, очень понравился и тебе, и молодой шахине. Ты сумел найти общий язык с Кеннеди и понял, как решать с ним свои проблемы.

Окрыленный этой поездкой, ты возвращаешься в страну и, освободив старого премьера от должности, назначаешь нового[29]. В соответствии с тем, как ты держался с Кеннеди, ты должен и дальше представать человеком прогрессивным, если не сказать революционным, ты показываешь коммунистам, что можешь быть даже революционнее их. Ты, конечно, понимаешь, что, выполняя свою программу, наживешь множество врагов, но эту работу любой ценой нужно сделать. Если все пойдет по-прежнему, то разговоры о развитии и обустройстве страны будут восприниматься как насмешка. Воспользуйся ситуацией и американской поддержкой и доведи наконец все до конца. Ты не должен отступать из-за несогласия исламских мулл и интеллигенции. Если тебе удастся выполнить намеченное, они сами умолкнут.

И вот с большим шумом ты обнародуешь шесть главных направлений «Белой революции шаха и народа» и выставляешь их на референдум[30]. Самый главный пункт «белой революции» — это реформа земельных отношений, то есть отмена системы «помещик — крестьянин». Программу эту тебе помогли разработать американские профессора и политики. С их точки зрения, главная причина отсталости Ирана — это помещичье землевладение, а также неразвитость сельского хозяйства. И вот теперь нужно выкупить у помещиков и ханов большую часть земель, водоемов, оросительных каналов, скота и птицы и передать все это крестьянам, причем по цене ниже реальной стоимости. За какие деньги государство все это выкупит? За счет продажи акций заводов и фабрик; но в итоге нужно, чтобы ханы, столетиями владевшие землями, все это отдали, даже кур с петухами, а сами не имели бы иного выбора, кроме как сидеть дома и наслаждаться лошадьми и охотничьими ружьями и воспоминаниями о предках.

Землемеры и кадастровые работники принимаются за дело: размежевывают и делят сельскохозяйственные угодья, чтобы передать их крестьянам. И крестьяне, которые поколение за поколением жили с оглядкой на помещика, отныне должны смотреть на самого большого хозяина — государство, которое и будет им давать удобрения и пестициды, семена и тракторы, которое будет чистить их оросительные каналы, а во время неурожаев предоставлять кредиты.

Программа идет вперед очень хорошо. Система «помещик — крестьянин» разрушена, и постепенно возникает новая классовая структура. Благодаря осуществлению этой программы страна впервые за свою историю стала нуждаться во ввозе пищевых продуктов. А благодаря строительству новых дорог расстояния между городами и селами, вообще все географические пространства, сократились — зато выросли расстояния между людьми. При этом и женщины Ирана, не имея даже права говорить, получили уже право голосовать; и отныне следы их пальцев будут оставаться не только на тканях, коврах или глиняной посуде, но и на избирательных документах. И судьбу свою они отныне будут читать, глядя не на ковроткацкий станок и не в воду колодца, а в зеркало.



Множество крестьян приезжают в столицу со всех концов страны, чтобы из твоих рук получить новые земельные документы. Земли твоего венценосного отца ты тоже отдаешь. В эти золотые осенние дни у тебя при виде твоих подданных возникает странное чувство. Они больше похожи на почву, на пашню, чем на людей. Палящее солнце прожарило и прокалило их лица, а руки их грубы и покрыты трещинами, как старые сырцовые кирпичи; они кажутся тебе неживыми!

Делегаты от крестьянства получают у тебя свернутые в трубочку земельные документы и жесткими губами целуют твои руки, а тебе при этом вспоминаются поездки с отцом по отдаленным районам. И ты словно видишь разъяренное лицо отца, который кричит тебе: «Что же ты делаешь? Ты думаешь, что угодил им? Нет, только врагов себе нажил!»

Но у тебя нет ни крупицы тревоги, оттого что ты отдаешь земли. Эта часть отцова наследства, как кольцо проклятья, давила твою шею, и давно следовало сорвать с себя такой хомут. О том же говорит в микрофон и один из тех, кто вышел тебя благодарить от имени крестьян за монаршую доброту:

— Вы порвали на кусочки документ о нашем рабстве!

Церемония закончена, но народ не рассасывается. И ты выходишь к ним и, улыбаясь, издали машешь рукой. Ты чувствуешь себя так, словно тебя теперь охраняют сельские боги: духи полей, водоемов и плодовых садов. А все-таки лучше держаться от народа подальше, чтобы не повторилось то, что ты пережил лет пятнадцать назад. В тот холодный зимний день ты остался одиноким и беззащитным под градом пуль — надеясь лишь, что траектория пули каким-то чудом изменится.

Это случилось в Тегеранском университете[31], и тогда тебе в самом деле пришлось станцевать танец смерти: уворачиваясь всем телом от выстрелов, ты только благодаря потусторонним силам уцелел — пережил того, кто в тебя стрелял; и он, в последний миг своей жизни, выпученными от ужаса глазами увидел, что ты жив.



«Ах, мой венценосный отец! Кроме стрелявшего и этих безбожных пуль, никто тогда мною не интересовался. Рот у меня пересох от ужаса, а мой драгоценный братец, наоборот, от страха обмочился».



…Сколь прекрасен весенний день! Ты выходишь из машины и направляешься к Мраморному дворцу. Грудь ты, как всегда, выпятил, а голову несешь высоко, как подсолнух — свой цветок. Может, тут причиной высокая царственная судьба твоей семьи, а может, то, что твоя мать, Тадж ол-Молук, гадала с воскурением руты, но только сына ты сегодня не взял с собой, а иначе бы…

Ты еще не дошел до ступеней, как тебя встретили первые выстрелы[32], и ты застыл на месте. Зная по опыту, что в таких ситуациях нельзя оставаться неподвижным, ты бежишь в сторону дворца и — уже в вестибюле, — оглянувшись, встречаешься глазами со стреляющим. Этот юноша в форме солдата гвардии, с крепкими мышцами, бежит к тебе и, не целясь, стреляет в тебя из автомата… И в тот миг, когда ваши взгляды скрещиваются, ты как бы спрашиваешь его: «За что?» А он как бы отвечает: «За то, что ты — тиран и мерзавец, продавший родину американцам!» И он все бежит за тобой и стреляет очередями, и двое охранников у дверей катятся на пол; и у тебя такое чувство, будто сейчас, кроме тебя и стреляющего, во всем дворце нет никого; и в мозгу твоем проносится: зачем же тогда все эти солдаты, и офицеры, и дисциплина, и контроль?..

Как бы то ни было, ты вбегаешь в свой рабочий кабинет и ныряешь под стол. Пуля расщепляет деревянную дверь, другая пуля ударяет в переднюю панель стола. Потом — несколько мгновений тишины. Ты слышишь шаги, и ты ждешь, что дверь вот-вот откроется, солдат войдет и прошьет тебя очередью… Но нет, так нельзя умереть — в таком положении, под столом…

Ты озираешься в поисках лучшего места, для того чтобы быть убитым, и не находишь такого, и тут как-то смутно чувствуешь — а как именно, и сам не понимаешь, — что выйдешь из этого инцидента невредимым. И несмотря на возобновившиеся автоматные очереди за дверями, ты пытаешься сосредоточиться на этом чувстве; и отмечаешь для себя ту мысль, что выстрелы судьбы не всегда бьют мимо цели и что нужно как можно скорее назначить еще одного преемника для того дня, когда, быть может…

Внезапно ты слышишь за дверью странный звук: словно человеческую голову расколола свинцовая пуля. Мгновенный разрыв тысяч капилляров, расщепление черепа, выплескивание крови со скоростью смерти… И ничего больше не слышно… Багровая дымящаяся тишина…

А потом начинается суматоха за дверью: знак того, что опасность миновала; и ты — весь мокрый, обливаясь потом, — вылезаешь из-под стола. Проводишь рукой по волосам и лицу, приводишь себя в порядок. И тут все, кто был во дворце, заполняют твой кабинет и возносят хвалу Всевышнему за то, что твое шахское величество не пострадало. Несколько человек начинают рыдать и выкрикивать проклятия в адрес мертвого, который дерзнул покуситься на жизнь благодетеля и защитника страны. Словно бы, и правда, с тобой случилось чудо — а иначе как бы ты мог остаться невредимым под градом пуль?

Труп изменника-солдата лежит в нескольких шагах от двери кабинета, и ковер в зале с большой жадностью напитал себя кровью этого солдата, всосал ее, и образовалось большое пятно, по форме напоминающее карту Ирана. И что еще? Ничего! Глаза, остановившиеся на кабинетной двери… Волосы, на которых еще видны следы пластмассовой дешевой расчески… Зубы сжаты от сильной боли, а может быть — от гнева, от злости… Запачканный кровью блокнотик с записями чисел дежурств и увольнений… А самое главное — автомат, еще горячий, который был выдан солдату, чтобы защищать тебя, но вместо этого он безжалостно в тебя стрелял, и вот…

…К телефону зовут без перерыва! Все хотят убедиться, что ты не пострадал. Дрожащий голос шахини потрясает тебя сильнее всего. Ты вызываешь руководителей службы безопасности и, как всегда, обуздываешь свое волнение, отдавая четкий приказ:

— Действующие лица этого зловещего инцидента должны быть установлены немедленно!

Сильнее страха в тебе неуверенность — и такое ощущение, как будто тебя предали самые близкие люди. Кто же стоит за кулисами теракта и каких целей они добиваются? Все это необходимо расследовать; на всех уровнях: начиная от рядовых и сержантов и кончая офицерами. Может быть, это иностранные государства?.. Мировые державы?.. Или это дело рук коммунистов? Да, скорее всего, покушение подготовили коммунисты…

Ты готов подозревать всех, кроме верующих мусульман — духовных лиц и представителей торгового сословия: кроме тех, кто два года назад организовал крупные демонстрации и кому ты вынужден был силой оружия указать их место[33].

…После этого зловещего покушения шахиня забеременела вторично, и, по ее просьбе, ты начал строить новый дворец в пределах Каджарского дворцового комплекса Ниаваран. И свой рабочий кабинет ты перенес из Мраморного дворца в Ниаваран, в бывшую резиденцию Каджаров. После этого, между прочим, тебе уже не приходилось проделывать длинный путь к центру города, чтобы попасть в свой кабинет, и ты не видел каждый день народ, все больше отдалялся от него. И эта перемена места — на первый взгляд, столь же простая, как переезд с квартиры на квартиру, — не изменила ли она весь ход твоей жизни?.. Впрочем, о чем это ты? Разве в день 14 хордада 42 года ты мог бы побывать на центральных улицах города, чтобы увидеть тела убитых в тех протестах? С другой стороны, была ли в этом нужда? Ты ведь имел сведения обо всем. Разве ты не дал разрешение премьер-министру по прозвищу «Домашний слуга» безжалостно разогнать демонстрации? А раз так, то какая разница, где находится твой кабинет — в Мраморном ли дворце, или в Ниаваране? Из-за чего вообще все началось? Из-за того, что ты давным-давно перестал принимать в расчет, какую власть имеет в этой стране мардже аттаклид[34] и на чем он может настаивать? Ты позабыл, что он вправе требовать от государства уважения к законам ислама? Да, ты не обращал внимания на требования духовенства. Во время земельной реформы ты решил проигнорировать их интересы. И вот дело дошло до того, что упрямый старик-мулла кричал с деревянного минбара:

— Я предостерегаю тебя, господин шах… Я хочу, чтобы ты был шахом, а не наемным слугой…

И опять ты не прислушался к его словам, а выслал его из страны. Рассчитывая, что такими мерами засушишь корни недовольства… Но ведь старик-мулла угадал будущее, а ты — нет. Ведь он заявлял: «Мои сторонники еще лежат в колыбелях». И этих слов ты тоже не понял; а ведь прислушайся ты тогда к предупреждениям старика-муллы — может, сейчас не сидел бы на берегу Нила, в свете месяца, и не размышлял бы о дате 15 хордада 1342 года… Судьбоносная дата. Дата взятия власти теми, кого сам ты называл реакционным духовенством. Год, когда впервые показали свою силу религиозные круги, и год, когда у Шахрбану родился внук!

Глава четвертая

…Ветер, ветер, ветер!.. Его неумолчный визг и завывания. Унылые деревья. Глинобитные стены в дождевых потеках.

Улочки, которые, хочешь не хочешь, приводят прохожего к мечети… Сгорбленные купола и безмолвные минареты. И ветер, ветер, ветер…

Холодный зимний день. Помещение для ночных молитв, неправильной формы и жарко натопленное. Поют азан и читают икамат — вступление к намазу. Восьмой день месяца рамазан…

Беременная женщина лишь преклонила колени, как вдруг утробу ее пронзила невыносимая боль, и не отпускает. Шахрбану прерывает намаз и кое-как доводит невестку до дома, вводит в большую комнату. Кричит дочери:

— Сакине! Беги за повитухой!

Вопли беременной мечутся по двору, вымощенному обожженным кирпичом, взлетают и падают, и проникают в крытое водохранилище при доме — обиталище джиннов и пери. И те с удивлением выглядывают оттуда и видят толстые ноги запыхавшейся повитухи, которая всходит на крыльцо и, еще не войдя в дом, кричит:

— Шахрбану-ханум… Беги ставь воду кипятиться!

Она достает из мешочка цветки тысячелистника и отдает их Шахрбану, наказывая отварить как следует, а потом напускается на дочь Шахрбану, растерянно стоящую здесь же:

— Иди помогай матери! И принеси мне чистой ткани, пеленок…

Сняв чадру, акушерка бросает ее в стенную нишу и садится у постели роженицы, пристально глядит ей в глаза.

— На котором месяце?

— Семь месяцев и одиннадцать дней.

Акушерка так морщится, что ее брови, похожие на толстые скорняжные иглы, сначала подпрыгивают, а потом нацеливаются вниз, на живот роженицы.

— Нет, беспременно ошибаешься. Эти боли не восьмого месяца… Так ли, этак ли, а ты должна тужиться. Чем сильнее натужишься, тем скорее облегчение!

Доносится звук азана, который поет на крыше Кербелаи. Боли пришли, но родов нет как нет. Повитуха многократно надавливает на живот роженицы, чьи стоны взвиваются до небес. Кости таза словно хотят сорваться с места. Все существо женщины сосредоточено на той массе из мяса и хрящей, которую тело ее уже отвергает, но не может вытолкнуть наружу.

— Скорее, принесите кальян… Незажженный и без табаку!

Тело роженицы исходит болью и потом. Повитуха заставляет ее занять полусидячее положение и изо всех сил дуть в чубук кальяна. От этого усилия боль возрастает, и женщина теряет сознание. Повитуху она возненавидела и в душе проклинает. Она уверена, что срок родов еще не настал. Ведь от той летней ночи сколько прошло? От той встречи сперматозоида с яйцеклеткой… Начавшееся деление белковой клетчатки… Внезапные приступы тошноты, рвота на полученную в приданом сатиновую простыню. Неожиданные мечты о маринадах и соленьях в кувшинах из погреба: кувшины маринованных гранатов, банки сока незрелого винограда с уксусом… Протест плода при сдавливании, который она как бы слышит из своего чрева. Удвоение пульса и ощущение, что кожа живота — как стекло. Брыкания плода — уместные и неуместные. Ребеночек крутится в утробе и переворачивается вверх ножками. Натягивание пуповины и неожиданный прорыв околоплодного пузыря. Контакт плоти с плотью, и боль, боль, боль… Напряжение всего тела — чтобы выпихнуть эту ставшую лишней мясистую массу.

— Тужься! Сильнее… Сильнее…

Хрящеватая головка новорожденного изменяет форму, а все тельце его уподобляется рыбе. Какое же давление надо выдержать, чтобы выйти наружу!

— Тужься… Тужься…

Последними силами женщина натужилась — и внезапно опросталась. Розово-синяя масса выскальзывает в мир бытия. Рождение одного существа и смерть другого. Кровавые роды!

Сине-багровая масса — это я. Я — этот шевелящийся младенчик, чью пуповину повитуха перерезает тупыми ржавыми ножницами — хруп-хруп, — отделяя меня от тебя. Это ко мне повитуха прикладывает горсть священной земли, чтобы отвратить порчу. Это меня повитуха стукает по спинке, чтобы выскочила жидкость из глотки и чтобы воздух попал в тысячи тысяч легочных капилляров; чтобы кислород потек наружу из моей безгрешной глотки и чтобы я заплакал… заплакал… заплакал… Это первая естественная реакция новорожденного на свирепую атаку света, на оглушающий натиск звука, на притяжение земного шара.

Меня обертывают куском белого сатина и кладут тебе на грудь. Твоя вспухшая — в синих прожилках — грудь, хлюпая и словно бы хныча, начинает отдавать густую, серого цвета жидкость; больно и сладостно; самое питательное вещество на земле. И все мое существо становится ртом, который вслепую жует твою грудь и пьет из нее. И я с такой жадностью пью молоко, что начинаю икать; и дорогая бабушка Шахрбану гладит меня по спинке, успокаивая.

Это я! Лежащий в деревянной люльке, которая покачивается в спокойном ритме — возле одной из воображаемых земных осей, в уголке Солнечной системы, в затерянной точке Вселенной… Это я, в спокойствии младенческого рая, сосу свой большой палец. Палец, по законам наследственности, постепенно будет увеличиваться — и со временем станет в точности таким, как большие пальцы моего отца, которые, в результате допросов в жандармерии, сначала посинели, потом почернели, а в конце концов перестали двигаться.

Глава пятая

Ты смотришь на руки твоего мужа и спрашиваешь себя: неужели эти самые руки в тот день водрузили мне на голову корону? Эти теперь неуверенные, какие-то смущенные руки, сплошь исколотые шприцами и иглами капельниц… Сколько же боли перенес этот человек! И так сильно сдал, что никто, увидев его, не поверит: когда-то он был всесильным шахом, единолично правил страной и народом… Что это, череп всесильного правителя, равного Джамшиду[35], или мертвый придорожный камень? А эти руки? Они больше похожи на отвалившиеся от дерева мертвые сучья, гнилые и полные муравьев… Те самые руки, которые в тот вечер, за ужином, были столь изящны и тверды!



Вы сидите за ужином, как обычно: царица-мать — во главе стола, ты и Его Величество — посередине, остальные — согласно чину и традиции. Ты устала от этих ежедневных и ежевечерних застолий: гости каждый вечер, гости каждый день — официальные и неофициальные, родственники и друзья; бесконечность лиц во дворце королевы-матери: ее высочество Ашраф и ее высочество Шамс, и сводные братья и сестры, и те, которые считаются родовитыми и которым нет числа… Иногда вы едете с визитом к друзьям, или в честь прибытия гостей даются официальные обеды, на которых ты тоже должна присутствовать…

…Вы все кушаете неторопливо, и царица-мать, которая сегодня в хорошем настроении, вспоминает прошлое: ссоры со своим покойным мужем и его раздражительность, проявившуюся уже в первую брачную ночь. Говорит она и о снятии хиджабов:

— В тот день, когда муж вывел меня с женской половины и, сняв хиджаб, посадил с собой в машину, повез в педагогический институт, по дороге он сказал: «Для меня хуже смерти то, что я жену, простоволосую, везу к чужим людям, но что поделать? Так нужно для страны: иначе нас будут называть отсталыми дикарями».

Эти слова удивляют тебя. А Его Величество смеется и шутливо замечает:

— Однако, мама, по совести говоря — с такой фигурой и лицом, как у вас, — действительно было лучше, чтобы вы показывались перед простым народом без чадры. Хотя в те времена вам приходилось носить такие дамские шляпки, больше похожие на детские горшки…

Все смеются, и каждый добавляет что-то; все больше в таком же шутовском, двусмысленном духе. Как бы изменить тон этих застолий, чтобы говорили здесь о более серьезных вещах?

В шахской семье ты утвердилась и обрела достаточную свободу. Ты им уже родила трижды: двух мальчиков и одну девочку. После каждых родов ты летала в страну мечты, и там пластический хирург-виртуоз подтягивал тебе кожу живота, так что никаких изменений и последствий видно не было. Кстати, не ты одна так поступала: многие члены шахской семьи также стали поклонниками скальпеля этого пластического хирурга — в народе вас даже прозвали «переделанными», с намеком на то, что шахская семья якобы страдает половыми и телесными уродствами.

Ты бросила себе в тарелку немного капусты и салата-латука и начала есть с изяществом косули. Тебе пришло в голову, что сегодня ты могла бы оттолкнуться в своих рассуждениях от преобразований венценосного отца твоего мужа. Лучше начать разговор с того, что любят в этой семье, а уж потом повернуть его в интересующую тебя сторону: к темам окружающей среды, исторических памятников и произведений искусства и литературы.

Ты спокойно начинаешь говорить, высказывая свои взгляды по поводу земли предков — тех краев, откуда был родом венценосный отец. Кавказ и территории, близкие к нему, — оттуда ведь происходил и пророк Заратустра, эти земли считались честью Ирана, и поэтому…

Краем глаза ты наблюдаешь за Его Величеством. Он занят карамельным кремом, однако и тебя внимательно слушает. Тадж ол-Молук опустила голову, а Шамс, как всегда, выглядит безразличной, зато Ашраф смотрит на тебя с насмешливой улыбкой, от которой ее губы кажутся намазанными жиром. До чего же горда и завистлива эта женщина! Никого больше нет в шахской семье столь дерзкого, и амбициозного, и грубого на язык. Пока тебе удавалось не позволить ей ущемить твои права, однако она тебя видеть не может и только и ждет случая с тобой посчитаться; и, если бы не честь ее брата, она бы давно это сделала. Нет такого человека, с которым у нее не было бы проблем, особенно это касается красивых женщин; и не случайно, наверное, говорят, что именно из-за нее брат ее расстался и с Фаузией, и с Сорайей.

Видишь, с каким раздражением она смотрит на тебя? Одному Аллаху известно, какие муки испытывает она, видя в зеркале собственное лицо. Не раз ты слышала от нее самой, что ей с детства не нравились ее лицо и фигура… Однако же, при всей своей гордости и эгоизме, она поразительно предана брату: в ее груди как будто бьется его сердце. Сердце брата, который, с самого начала деления яйцеклеток во чреве матери, отнимал часть принадлежащего Ашраф места; который, после рождения, выпивал часть ее молока из материнской груди; которому отец без остатка отдал всю свою любовь. А бедная сестренка с детства чувствовала, что она — лишняя. Но, несмотря на невнимание к ней отца, доходящее до хамства, она всю жизнь сопереживала брату и помогала ему. Порой она просто до истерики доходила из-за его нерешительности и пассивного поведения с противниками; в этом смысле она весьма гордится своими заслугами и иногда, когда хочет похвалить себя, вспоминает высказывание Сталина, который при встрече с ней якобы изрек: «Если бы у вашего брата было десять таких мужчин, как вы, он преодолел бы любые трудности».

Но ты не должна пасовать перед этой женщиной. Почему тебя так тревожит ее улыбочка? Научись у нее дерзости и продолжай говорить то, что говоришь!.. Впрочем, нет, не стоит зря тратить слова. Эти речи надо произносить там, где их готовы услышать, а не здесь, за семейным ужином, где царят лицемерие, двуличие и угодничество… Вон, взгляни, они даже собаку Его Величества не смеют отогнать, опасаясь, что ему это не понравится. Наглый, невоспитанный пес, как всегда, мешает ужинать и чуть ли не в тарелки морду сует, однако все делают вид, будто их забавляет поведение животного…

А Ашраф все посматривает на тебя исподлобья. Вроде бы о чем-то говорит с матерью, но ты уверена, что сосредоточена она именно на тебе… А какие складки выросли у нее под подбородком! Госпожа недавно вздумала взять на себя руководство иранской делегацией в ООН, и она так амбициозна, что даже рассуждает вслух, не занять ли ей пост генсека ООН. Услышав такое, Его Величество рассердился: «Моя сестра с ума спятила. Молодость уходит, климакс наступил, ее денежные интересы обеспечены, но теперь каждую минуту — новый каприз».

И вот наконец…

— Ее Величество шахиня еще не кончили свою речь?..

Она так растянуто произнесла слова «Ее Величество», словно прочла все твои мысли. Твой супруг с тревогой смотрит на нее. А Тадж ол-Молук, которая до сих пор, словно старая черепаха, сидела, спрятавшись в свой панцирь, теперь вытянула шею и — уставясь на тебя сквозь огромные очки, которые она носит больше для того, чтобы спрятать катаракту, — проговорила, словно печать поставила на объявлении войны:

— Дорогая моя, Реза и я, мы были как медведь с медведицей: и цапались друг с другом, и медвежат нарожали, ну и точка на этом… А все твои слова — к чему они?

На это все рассмеялись, даже твой муж. И ты рассмеялась, но с горечью: ведь ты почувствовала, что тебя унизили. Да, Тадж ол-Молук называет себя и свое семейство медведями, но она произнесла эти слова не только поэтому. Она дала тебе понять, что вся твоя ценность и близость к шахской семье основаны на одном только: на рождении сыновей.

До конца ужина ты больше не произнесла ни слова. Уйти не ушла, это означало бы показать слабость. И позже, в супружеской спальне, ты ни словом не обмолвилась об обиде. Члены этой семьи связаны кровным родством, которое тебе не разорвать. Да и пользы бы тебе от этого не было. А лучше всего установить дистанцию между собой и этими людьми — особенно с Тадж ол-Молук и Ашраф никогда не сближаться. В то же время проявлять к ним сдержанное уважение, что заставит их, в свою очередь, уважать тебя и не вторгаться в твою жизнь. С другой стороны, в рамках исполнительной власти нужно работать так продуктивно, чтобы тебя никто не мог игнорировать. Твой секретариат, «канцелярию шахини», следует расширить и пополнить людьми из молодого поколения, интеллигентными, даже и оппозиционерами: чтобы было, на кого опереться. А этих безмозглых и самодовольных людей — отодвинуть в сторону. Что бы кто ни говорил, но ты, мать наследника престола, должна играть более значительную роль в управлении страной. Иначе эти отсталые люди со средневековым мышлением приведут страну к пропасти, и тебе придется забыть надежду на царствование твоего сына.

Звук размеренного, по-военному ритмичного дыхания Его Величества, вошедшего в спальню, напрочь прогнал твой сон. Очень мягким движением ты поворачиваешься к мужу спиной и вскоре приходишь к мрачному заключению: шахская семья вообще не способна на интеллигентность; нелепо ждать от них, что они изменятся. Основа, корень этой семьи — не человеческий, он как бы растительный: они ведут свое происхождение не от мудрого предка, но от толстого ствола черной шелковицы. От того дерева, которое росло во дворе дома девушки Тадж ол-Молук и на которое однажды влез высокий казак, подчиненный ее отца, чтобы натрясти спелых, сладких ягод, — но тут он увидел девушку и влюбился в нее… Кстати, если бы этой черной шелковицы у них во дворе не было, что тогда? Разве не изменилась бы история страны и народа?



Может, если бы не росло то дерево в том дворе, супруг твой Сейчас не лежал бы на холодной железной кровати в каирской больнице «Возвращение». Может, он был бы юристом в Швейцарии и гулял бы с внуком по берегу Лозаннского озера, а может, стал бы крупным землевладельцем где-нибудь в Центральной Америке и обозревал бы сейчас пшеничные поля, освещенные заходящим солнцем…

Глава шестая

…Какой страшный жар! Словно внутри тебя пылают тысячи костров — тех, что в канун Ноуруза разжигают в иранских деревнях, а после прыгают через них и загадывают желания. Слабость ужасная, но принимать пищу ты не можешь. Волна бреда, мути поднимается от живота, и в мозгу твоем — лишь страдание. Дыхание перехватило, все тело исходит потом. А что за вонь стоит! Запах гнили и тухлых яиц, из подмышек и из промежности.

Нечистая жидкость собралась у тебя в животе, поднимается к горлу, но ее не выблевать, да и путем мочеиспускания, испражнения она не выходит наружу. Тебя пичкают сильнейшими антибиотиками — всё без толку. Ты щупаешь живот: как больно, и как он распух! Ясно, что там что-то загноилось. Тебе кажется, будто какие-то мелкие твари пережевывают твои внутренности, кишки.

«Эти идиоты сознательно убивают меня! Нет такой пакости, которую они бы ни сотворили!»

Недавно тебя снова перевели в больницу. Не пришлось тебе пожить во дворце и спокойно допить остатки своей жизни. А ведь самое большое желание твое: мирно умереть во дворце в обычной постели, а не на койке в больнице… Больнице… Бал в Ницце?.. Нил-река… Цапли окунают голову в воду и делятся секретами срывами — бедные рыбы…

И вот опять этот голубь сел снаружи на окно и воркует, словно хочет тебе что-то сказать. Снова ты здесь. Снова с тобой три сиделки — смуглая, еще одна, с силками кудрей, и третья — старая дева. Снова налетают разрозненные воспоминания. Голова без короны, корона без головы… Украшенная алмазами, она досталась тебе в наследство от отца. Вес — два килограмма восемьсот граммов! Украшают ее три тысячи триста восемьдесят брильянтов, пять изумрудов, два синих яхонта и триста восемьдесят круглых жемчужин…



Ты последний раз осмотрел себя в зеркале и вышел из шатра. Гости ждут в другом, большом «шахском», шатре, где все готово к проведению самого великолепного праздника во всей истории страны. Ты пожелал сделать так, чтобы здесь, в Персе-полисе, была повторена — в форме спектакля — вся история Ирана. И тебе невдомек, что если в первый раз история бывает трагедией, то теперь, возможно, ее повторение обернется трагифарсом.

Ты стоишь под открытым небом и, глядя на его чистую, без облачка, голубизну, загадываешь желание: чтобы все прошло хорошо, гладко и радостно. Ведь речь идет о репутации шахской власти в Иране, история которого измеряется несколькими тысячами лет. Это не обычная церемония — это сказочный прием, который должен состояться осенним вечером, рядом с развалинами древней столицы Ахеменидов.

И вот ты вместе с шахиней входишь в «шахский» шатер, и все встают. Улыбаясь, вы здороваетесь с гостями и усаживаетесь на свои места. Гостей обслуживают красивые французские официантки, наряды которых украшены изображениями корон. Арабские шейхи, словно вылезшие из музейных сундуков, соседствуют с королями, президентами и премьер-министрами разных стран. Каждый из монархов имеет, как запасного коня, порядковый номер позади своего имени, и только ты не имеешь такового.

Наискосок от тебя сидит король Эфиопии. Кивнув ему, ты рассматриваешь его регалии. Все награды, какие есть, он нацепил на себя, а сам, маленького роста и с большой головой, вовсе не похож на диктатора. Скорее, обвешанный этими многочисленными цацками, он похож на себя самого, только уже умершего и положенного в гроб. Вон король Греции, недавно свергнутый собственными полковниками, сиротливо притулился за столом поодаль… Каких только кличек и прозвищ не получил этот бедняга: он и тиран, и диктатор, и развратник, и сладострастник… — столько всего написали, что, если на слона нагрузить, и тот свалится. И кто знает, какие ярлыки наклеят на тебя после этого пышного празднества? Для слепцов разве важно, что это — самое многочисленное собрание глав государств и влиятельных людей мира из всех, какие до сих пор имели место в Иране? Ведь здесь одних лишь глав государств — шестьдесят две персоны!

Ты пробегаешь глазами по лицам гостей и, чувствуя прилив печальной гордости, благодаришь — с тем хладнокровием и вежливостью, которые стали твоими отличительными чертами, — седого, как горные снега, лакея, который наливает тебе в бокал шампанское. И, не смочив еще губы, ты вспоминаешь, что было перед этим праздником, и сердце твое словно сминают — так же, как мяли, выбрасывая, твои пригласительные послания. «Если бы эти уроды не отвергли мое приглашение, насколько более представительным был бы сейчас состав гостей!»

…Вместе с шахиней вы идете вдоль стола, и с каждым из гостей ты обмениваешься личным приветствием. Только вот глав самых могущественных мировых держав нет в этом шахском шатре. Ты изо всех сил стараешься забыть их отказ приехать. Каждый из этих идиотов нашел причину, чтобы проигнорировать твой праздник, — даже президент страны мечты…

Ты возвращаешься к своему креслу и, чтобы унять досаду, выпиваешь большой глоток шампанского… Ритмы зазвучавшей иранской музыки отвлекли тебя. Всякий раз тебе становилось тоскливо от ее звуков, но сейчас ты подумал, что иранские национальные мелодии не так грустны, как принято считать. Как бы то ни было, но сейчас тебе от этой музыки полегчало, словно усталость, накопленная за последние годы, тебя покинула.

Не счесть усилий, которые ты вложил в подготовку этого двух с половиной тысячелетнего юбилея, не счесть расходов! Твои грузовые военные самолеты давным-давно начали доставлять в Иран нужные припасы из разных стран. Посол шахиншахской державы во Франции стал главным преобразователем твоих августейших мечтаний в реальность; ему выпали наибольшие снабженческие труды.

Французские швейники и другие мастера изготовили шестьдесят два огромных, великолепных шатра, целые искусственные деревни у подножия развалин Персеполиса. Шатры — и противопожарные, и способны противостоять бурям, и внутри у них приятная вентиляция. Это не просто шатры, но хоромы со стенами из красного бархата, с золотыми люстрами, с мраморными столами и штучно изготовленными сувенирными приборами. Это — гостиницы и современные рабочие апартаменты с мебелью, покрытой листовым золотом. Спальни там с шелковыми потолками, с обоями, с облицовкой ванн розового цвета.

Силы безопасности, оснащенные новейшими средствами, за много месяцев до праздника взяли весь район под охрану. Специалисты из страны мечты построили здесь взлетно-посадочные полосы для самых больших самолетов. Газелей и других диких животных из района изгнали, а местный сельский народ — увидев такое количество самолетов, вертолетов и разной техники — сам впал в онемение, уподобившись животным. Чабанам и прочим баранам вообще запрещено перемещаться по району. Одна тысяча семьсот двадцать четыре высоких и сильных солдата были размещены в тренировочном лагере, чтобы репетировать роли древних персидских гвардейцев. На предстоящем празднике они пройдут парадом, и им было приказано отращивать длинные волосы и бороды; впрочем, в Западной Европе закупили на всякий случай множество париков и накладных бород.

Кушанья для августейшего приема готовят и подают более двухсот опытных французских шеф-поваров, поваров и гарсонов — они долго отрабатывали все детали, чтобы не попасть впросак в этой пустыне, где нет воды и даже травы. Единственное иранское блюдо на пиршестве — это икра, которую иностранцы любят больше, чем сами иранцы.

Шахиня наклоняется к столу и, повернув к тебе голову, просит тебя уделять больше внимания гостям. Она права. Ты слишком ушел в себя. Тонкость и наблюдательность шахини тебе нравятся; и, если бы эта женщина оставила детские игры, которыми порой чрезмерно увлекается, цены бы ей не было. На нее слишком влияет окружение. Ее неуместные взгляды и даже вмешательство в дела привели к тому, что вы в последнее время ссорились. Но как достойно она сегодня держится! Как красиво одета! Она поистине царит над всеми присутствующими женщинами. Платье из голубого атласа — с вышивкой, с традиционным узором на кромках, с лентами — воистину достойно царицы…

Шахиня отошла распорядиться насчет ужина, а ты вновь смачиваешь губы шампанским и перекидываешься словом с некоторыми из гостей. Не особенно хорошо у тебя это получается — таков уж твой несчастный характер: ни с кем ты не сходишься и не дружишь, не можешь ни пошутить, ни посмеяться. Вот сейчас, например! Все кругом болтают и смеются, а ты, как зачумленный, сидишь на одном месте и всматриваешься куда-то — в никуда. Но что делать, если нет рядом с тобой хорошего собеседника? Проще всего ты чувствуешь себя с тем, кого прозвал Гулямом Ханезадом, Домашним Слугой[36], да и он тоже…

«Кстати, а где он? Наверняка все хлопочет…»

Ты оглядываешься и не очень далеко от себя замечаешь его, Домашнего Слугу, болтающего с женой одного из гостей.

«Интересно, неужели никого другого не нашел для разговора?»

Ты знаешь, что Домашний Слуга зря ничего не делает. И вкус у него отменный, и на язык он так остер, что куда там змее с ее жалом. Все, что ты ему поручаешь, выполняет идеально, и для подготовки этого праздника тоже старался, пожалуй, больше, чем кто-либо еще. Нужно будет объявить ему монаршую благодарность. С любой точки зрения, он — способнейший министр двора; а вдобавок ко всему еще может так тебя рассмешить, что слезы потекут. И прозвище Домашний Слуга не ты ему дал, а он сам такое для себя выбрал. Этим именем он и письма подписывает — возможно, просто решил опередить события. Ведь вообще-то у тебя есть привычка давать людям смешные и странные прозвища. Словно официальное имя человека для тебя бессмысленно, а вот такое — настоящее, хотя в лицо ты этими прозвищами людей не называешь, только за глаза. Примеры таких насмешливых прозвищ: «Тише воды — ниже травы», Мертвый Мышонок, Обугленный, Тупой Великан, «Хан-победитель», Сукин Сын и даже Говно… А прозвище, которое чаще других соскальзывает с твоего языка, — это Остолоп.

Наступает время основного ужина. Столы накрыты шахскими, сказочными скатертями, которые сами по себе являются произведениями искусства. Они уставлены всеми мыслимыми яствами: баранина, телятина, птица; жареные гуси, утки, серые куропатки, перепела, павлины; рыба и икра, крабы и ракообразные. Мясо фаршированное, так и этак томленное, обжаренное в сухариках — нет недостатка и в бифштексах. Напитки газированные и с градусами: пиво, вино, шампанское, коньяк, виски. Простым виноградом это было десятки лет назад, а теперь все высококачественное и дорогое. И горы салатов, десертов, фруктов и овощей — от северных до тропических, — и соусы, и приправы…



«Ах, мой венценосный отец! На следующий день после приема выяснилось, что сколько-то золотых ложек и вилок мистическим образом исчезло. Невероятно, но факт. На кадрах секретной съемки, которая велась во время банкета, мы хорошо видели, как некоторые величавые гости прячут золотые ложки и вилки в карманы и сумки. Впрочем, самые вежливые позже попросили разрешения взять себе на память по золотому столовому прибору. Подобных вещей я в жизни не видел, и мне было стыдно за тех, кто так себя вел!»



Секретная съемка показывает тебе бельгийского короля с королевой, которые, с прилипшими к губам зернышками икры, трутся друг о друга в точности как форель на нересте. Вообще служба САВАК благодаря секретной съемке получила настоящий киношедевр! Ты сразу, как увидел эти кадры, решил наградить саваковцев. Разумеется, ты знал, что установлены скрытые камеры, но и предположить не мог, что за кулисами такого пышного празднества окажется столько жалкого и смешного. Одна из камер запечатлела арабского шейха за занятием поистине мучительным: безуспешной попыткой победить хронический запор. Эфиопский король почему-то постоянно меняет брюки, супруг же британской королевы только и занят, что охотой за женщинами…

После ужина вы все идете к историческим развалинам Персеполиса, где сейчас начнется пиротехническое шоу: игра света с музыкальными эффектами. Горы и пустыня пребывают в царственном безмолвии. Окружающий рельеф удивительно соответствует духу Персеполиса, словно эти горы — раскиданные в пространстве шатры Ахеменидов. И твой шахский шатер возвышается в центре других шатров, словно бы воздвигнутых для представителей покоренных наций.

Внезапно десятки прожекторов обрушивают свет на развалины, и каменные ахеменидские изображения оживают. Дарий Ахеменид[37] восседает на величавом троне, с цветком лотоса в руках. Воины «гвардии бессмертных», вооруженные копьями и мечами, застыли перед тобой в почтительном карауле. Представители завоеванных народов поднимаются по ступеням, неся падишаху свои дары.

Львы, быки и сказочные животные окаменели, всем своим видом выражая пиетет к тебе и к Дарию. Повелитель половины обитаемого мира продолжает горделиво, с таинственной улыбкой, сидеть на троне. И чей-то голос звучит в твоих ушах: «Кстати, какова тайна этого божественного спокойствия?»

На этот вопрос у тебя нет ответа.

— …Почему среди всех этих изображений не видно ни одной женщины? — такой вопрос тебе задает глава советского государства, и на сей раз ты ловко находишь ответ:

— Потому что в противном случае персы не смогли бы создать подобную цивилизацию!

Председатель Президиума смеется, а шахиня поддерживает его дипломатичной улыбкой. Вдруг небо освещается цветными ракетами. Переполненный чувством радости и величия, с похолодевшим бледным лицом, ты застыл, подобно ахеменидским рельефным фигурам, и смотришь в небо, которое целиком принадлежит тебе, на звезды, которые только тебе подмигивают, на месяц, который лишь ради тебя еженощно берет на себя труд светить…

Фейерверк заканчивается, и гости направляются к собственным шатрам — испытывая к тебе зависть светлую или зависть черную, нахваливая тебя или считая дураком. Твой шатер, отличающийся от других тем, что на нем изображена шахская корона, открывается для вас с шахиней. Ты надеешься, что в этом величественном сооружении ночь, свободная от двусмысленности и от обид, станет незабываемой и единственной в своем роде. Ведь как знать? Может, столь грандиозное событие в Иране никогда больше не повторится, ни для одного из правителей…

Но шахиня невесела. Ты не понимаешь почему? Насколько ты можешь судить, сам ты ни одной ошибки этим вечером не совершил. Была, правда, одна накладка с тридцатитрехкилограммовым тортом, изготовленным в честь тридцатитрехлетия шахини. Когда этот громадный торт вносили, его верхушка развалилась, как рассыпаются сладостные мечты, отчего французский кондитер едва не разрыдался. Торт тем не менее разрезали и съели — но, может быть, шахиню это угнетает? Вообще она с самого начала была против праздника. Она говорила: «Раз мы ждали этого два с чем-то тысячелетия, то могли бы потерпеть и еще несколько лет, но чтобы праздник получился по-настоящему иранским, народным».

Ты с ней не согласился и принял решение праздник провести обязательно, сейчас, и без участия народа. Очень торжественно, крайне пышно и затратно — чтобы показать всему миру, какую славную цивилизацию создала шахская власть в этой стране.

Празднование двух с половиной тысячелетнего юбилея прошло не только в Ширазе, но и по всему Ирану. К этой дате были закончены большие проекты: открыты две с половиной тысячи школ, проведено электричество в селах, заасфальтированы дороги, построен стадион-«стотысячник», а в Тегеране — площадь, и на ней зрелищное сооружение под названием «Шахйад», «Память о шахах». Широкомасштабные деяния, с громкой рекламой и громадными бюджетами…



Все вы сидите на специально оборудованных смотровых местах, и от жаркого еще октябрьского солнца вас защищает великолепный шатровый навес. И перед вашими глазами повторяется история.

Пустыню оглашают звуки военной музыки, и из коридоров времен вдруг высыпают на равнину воины самых разных эпох. Конные и пешие, они движутся рядами, и, кажется, им не будет конца. Тут и мидяне, и персы Кира[38] в багровых и небесно-голубых одеяниях, с кудрявыми длинными бородами; парфяне с кручеными косицами, в округлых шлемах; и воины Сасанидских времен, в величественных шапках; и — времен Сефевидских, в багряной одежде и с остроконечными бородами; и — времен Каджаров, с закрученными вверх усами… Щиты и копья, треугольные знамена и мечи, сабли, шашки; «бессмертные» времен Ахеменидов, и «отважные» парфянских царей, и всадники Сасанидов, и военные оркестры с инструментами тех времен; и штурмовые прикрытия-черепахи, тараны и другие штурмовые машины; и военные гребные корабли на движущихся платформах; и колесницы, и всадники на быстроходных верблюдах; и легкие пушки на верблюдах, с их пушкарями, и пушки тяжелые; и моряки Персидского залива и Каспия, и английские танки «Чифтен», и американские самолеты F-5; и женщины в униформе, которых недавно начали набирать в армию…

И как венец этого могущества и величия — ты, шахиншах Мохаммад Реза Пехлеви Арьямехр («Солнце ариев»), стоишь бок о бок с шахиней и горделиво смотришь вперед…

Чтобы и все гости сохранили воспоминание об этом счастливом торжестве, ты приготовил для каждого из них драгоценный подарок: памятную шкатулку с алмазами; золотое блюдо, украшенное портретами трех людей — тебя, шахини и наследника; золотые швейцарские часы, усыпанные бриллиантами; копия золотого кубка, найденного в Сузах и датируемого вторым тысячелетием до Рождества Христова… Подарки, которые должны покорить глаза и сердца приглашенных.

…И надо было видеть тебя в момент, когда ты вручал эти подарки — а древние каменные рельефы рядом с тобой изображали, как представители побежденных народов вручают Дарию Ахемениду самое ценное и дорогое, что у них есть. И каждый их подарок уникален. Вот эламиты дарят львицу и двух львят… Видишь, как львята отворачиваются и с тревогой глядят на мать?.. Вот индийцы принесли золотой песок; армяне дарят коней и прекрасные сосуды; ионийцы — браслеты с фигурками косуль; египтяне… Ах, эти египтяне! Их земля стала для тебя местом боли, беспомощности и нищеты… Кто бы мог подумать тогда, в начале пути, что через две с лишним тысячи лет последний падишах Ирана, на берегу реки Нил…

Глава седьмая

Лавкрафт Говард Филипс

Комната с заколоченными ставнями

Говард Лавкрафт

Комната с заколоченными ставнями

I

В сумерки унылая необитаемая местность, лежащая на подступах к местечку Данвич, что на севере штата Массачусетс, кажется еще более неприветливой и угрюмой, нежели днем. Надвигающаяся темнота придает бесплодным полям и в изобилии разбросанным на них округлым пригоркам какой-то странный, совершенно неестественный для сельской стороны облик, окрашивая в настороженно-враждебные тона старые кряжистые деревья с растрескавшимися стволами и неимоверно густыми кронами, узкую пыльную дорогу, окаймленную кое-где развалинами каменных стен и буйными зарослями шиповника, многочисленные болота с их мириадами светляков и призывными криками козодоев, которым вторят пронзительные песни жаб и непрестанное кваканье лягушек, и извивы верховьев Мискатоника, откуда его темные воды начинают свой путь к океану. Мрачный ландшафт и окутывающие его сумерки так неотвратимо наваливаются на плечи всякого случайно или намеренно забредшего сюда одинокого путника, что он начинает чувствовать себя пленником этой суровой местности и в глубине души уже не надеется на счастливое избавление...

Все это в полной мере ощутил Эбнер Уэтли, державший путь в Данвич, и нельзя сказать, что эти чувства были абсолютно незнакомы ему нет, он еще помнил свои далекие детские годы, помнил, как охваченный ужасом бежал в объятия матери и кричал, чтобы она увезла его прочь из Данвича и от дедушки Лютера. Как давно это было! И тем не менее окрестности Данвича снова вызвали в его душе какую-то неясную тревогу, перекликавшуюся с прежними детскими страхами вызвали, несмотря на то, что после многих лет, проведенных в Лондоне, Каире и Сорбонне, в нем ничего не осталось от того робкого мальчика, который, замирая от страха, переступил когда-то порог невообразимо старого дома с примыкавшей к нему мельницей, где жил его дед Лютер Уэтли. Долгие годы разлуки с родными местам внезапно отступили прочь, будто их и не было вовсе.

Эбнер вздохнул про себя, вспомнив о своих родных. Все они давно уже умерли и мать, и старый Лютер Уэтли, и тетя Сари, которую он ни разу не видел, хотя точно знал, что она очень долго жила в этом стоявшем на берегу Мискатоника доме. Да, тетя Сари так и осталась для него неразгаданной тайной. Кое-что о ней могли порассказать противный кузен Уилбер и его не менее гнусный братец, чьего имени Эбнер не мог припомнить, да только и их не было уже в живых они погибли жуткой смертью на Часовом Холме... Эбнер миновал скрипучий крытый мост, соединявший между собой берега Мискатоника, и въехал в поселок, который за время его многолетнего отсутствия совершенно не изменился все так же лежала под размытой тенью Круглой Горы его главная улица, такими же трухлявыми выглядели его двускатные крыши и такими же неухоженными стояли его дома; и даже для единственной на весь поселок лавки не удосужились построить за все это время нового помещения она по-прежнему располагалась в старой церквушке с обломанным шпилем. Эбнер невольно вздрогнул, явственно ощутив дух всепобеждающего тлена, который мрачно и торжествующе парил над Данвичем.

Свернув с главной улицы, он направил автомобиль по накатанной колее, что шла вдоль реки. Старый дом показался довольно скоро. Он узнал его сразу внушительное строение с мельничным колесом на обращенной к реке стороне. Отныне этот дом был его, Эбнера, собственностью. Он вспомнил завещание, в котором ему предписывалось занять дом \"предпринять шаги, заключающие в себе некоторые меры разрушающего свойства, кои не были исполнены мною\". Более чем странное условие, подумал Эбнер; впрочем, старик Лютер всегда отличался самыми необъяснимыми причудами видимо, болезнетворный воздух Данвича оказал на него необратимое пагубное воздействие.

Эбнер до сих пор не мог свыкнуться с мыслью о том, что после нескончаемой череды лет жизни за границей он вновь очутился в этом Богом забытом поселении очутился, чтобы исполнить волю своего покойного деда в отношении какого-то никчемного имущества. Да и то сказать что еще, кроме дедовского завещания, могло завлечь его сюда? К здешним своим родственникам он не испытывал ни малейшей привязанности, да и те вряд ли были склонны принять его с распростертыми объятиями, видя в нем посланца враждебного, неведомого им большого мира, к которому все обитатели этой деревенской глуши относились с настороженностью и страхом, особенно после тех ужасных несчастий на Часовом Холме, что выпали на долю деревенской линии рода Уэтли.

Дом, казалось, совершенно не изменился с тех пор, как Эбнер видел его в последний раз. Его обращенная к реке сторона была отдана под мельницу, которая давным-давно бездействовала поля вокруг Данвича перестали давать урожаи уже много лет тому назад. Он опять подумал о тете Сари, остановив свой взор на покосившихся оконных проемах той части строения, что выходила на Мискатоник. Именно это заброшенное и необитаемое еще в пору его детства крыло дома стало местом ее заточения. Подчиняясь воле своего отца, она ни разу не покинула пределов таинственной комнаты с заколоченными ставнями, и только смерть сделала ее наконец свободной.

Жилая часть дома (вернее сказать, являвшаяся таковой в бытность Эбнера ребенком) была окружена чудовищно запыленной и затянутой паутиной верандой. Эбнер достал из кармана связку ключей, выданную ему в юридической конторе, и, подобрав нужный, открыл входную дверь. Затхлый дух старого жилища неизменный спутник ветхих, заброшенных домов, навсегда оставленных людьми, в первый момент вызвал у него легкое головокружение. Электричества в доме не было старый Лютер не доверял всем этим новомодным штуковинам, и для освещения Эбнер воспользовался стоявшей у входа керосиновой лампой. Тусклый огонек осветил небольшое помещение, в котором Эбнер узнал кухню, и ее знакомый интерьер поразил его, словно громом, ибо что-то невероятно зловещее было в этой многолетней неизменности окружавшей его обстановки. Обшарпанные стены и потолок, грубо сколоченные стол и стулья, покрытые слоем ржавчины часы над каминной полкой, истертая половая щетка все это напомнило ему о давно забытых детских годах и намертво связанных с ними страхах перед этим огромным неуютным домом и его суровым хозяином отцом его матери.

Приблизившись к кухонному столу, Эбнер увидел на нем небольшой конверт из грубой серой бумаги, на котором стояло его имя, написанное корявым почерком старого, немощного человека Лютера Уэтли. Позабыв об оставленных в машине вещах, Эбнер уселся за стол, смахнул с него пыль и дрожащими от нетерпения руками вскрыл конверт. Несколько раз пробежал он глазами неровные строки адресованного ему послания, покуда до него наконец не дошел смысл написанного. Тон письма был скупым и суровым под стать покойному деду, каким он остался в, памяти Эбнера. Начиналось оно с короткого сухого обращения, без обычных в подобных случаях сантиментов:

\"Внук мой,

Ты прочтешь это письмо спустя несколько месяцев после моей смерти. Может быть, тебя разыщут даже позже, хотя это уже не суть важно. Я оставил тебе в наследство некоторую сумму все, что удалось мне скопить за свою жизнь, и ты получишь эти деньги, которые я поместил на твое имя в банке Аркхэма. Я сделал это не только потому, что ты мой единственный внук, но также и потому, что из всего рода Уэтли рода, над которым тяготеет проклятие, ты единственный, кому удалось вырваться из этого выморочного поселка и получить образование; посему я надеюсь, что ты воспримешь все должным образом, ибо мозг твой не обременен ни суеверием невежества, ни предрассудками, свойственными излишней учености. Позже ты поймешь, о чем я говорю.

Я призываю тебя исполнить мою последнюю волю и разрушить мельницу и ту часть строения, что примыкает к ней. Сделай так, чтобы это крыло дома было разобрано буквально по доскам, и если ты обнаружишь там какое бы то ни было живое существо, я торжественно заклинаю тебя лишить его жизни; и неважно, какой оно будет величины и какого обличья. Пусть даже оно будет напоминать человека ты. все равно должен убить его, иначе ты погубишь и себя, и Бог знает сколько других людей, тебя окружающих.