– Ваша правда, мистер Уэд, – вмешался один из стоявших рядом. – Вон там кто-то едет верхом за оградой и, кажется, направляется к воротам.

Бог знает, кого он копировал, произнося эти слишком правильные слова, но они позволили ему выйти из оцепенения. Его руки опустились на пальто и помогли мне его снять, и я почувствовал, с каким почтением они это делали, словно снимая покров с чего-то очень интересного для нас обоих.

Все взгляды устремились в ту сторону, куда указывал говоривший. На расстоянии примерно ста ярдов от ограды парка по равнине мчался всадник. Но он не направлялся к воротам.

– Вам, верно, приходится много летать, мистер Фревин? – спросил я.

– Да нет, он вовсе не сюда едет! – воскликнула Дороти. – Наверно, он передумал... Ах, смотрите! Он гонит свою лошадь прямо на ограду! Неужели он собирается перескочить через нее? Смотрите, смотрите! Ах, готово! Вот это действительно прыжок! – И красотка Дороти, не удержавшись, восторженно захлопала в ладоши.

Он повесил мое пальто на плечики, а плечики – на низенькую стоячую вешалку. Я ждал ответа, но не дождался. Я намекал на его поездки в Зальцбург и полагал, что он тоже о них думает; я рассчитывал, что в нервозной обстановке, связанной с моим приходом, заговорит его совесть, но он прошествовал впереди меня в гостиную, где при свете, падающем из освинцованного эркерного окна, я смог, не торопясь, рассмотреть его, ибо теперь он перешел к следующему номеру своего вынужденного гостеприимства: на сей раз это была электрическая кофеварка, наполненная, но не включенная. “С молоком или с сахаром, или с тем и другим, капитан? А молоко, капитан, горячее или холодное? А как насчет домашнего печенья, капитан?”

Но не она одна следила с восхищением за этим прыжком, хоть та, другая, и не выражала так шумно своего восторга. Глаза Марион Уэд радостно засверкали, едва только она увидела приближающегося всадника, и сейчас взгляд ее сиял гордостью и торжеством.

– Неужели вы сами его испекли? – спросил я, вылавливая печенье из керамической бисквитницы.

– Кто это такой? – слышалось со всех сторон, так как многие видели этот великолепный прыжок.

– Каждый дурак, умеющий читать, сумеет готовить, – сказал Фревин с неловкой ухмылкой превосходства, и я сразу понял, почему Горст его терпеть не мог.

– Это он, тот самый, о ком мы только что говорили, – отвечал Уолтер и бросился навстречу гостю, который приближался легкой рысью.

– Черный Всадник! Черный Всадник! – раздавалось кругом, и поселяне толпой ринулись по откосу на вал, приветствуя новоприбывшего.

– Но я, например, читать умею, а вот готовить – никак, – ответил я, сокрушенно покачав головой.

– Ура Черному Всаднику! – прокатился возглас, когда тот, подъехав к толпе, остановил коня.

– Как вас зовут, капитан?

– Они-то, во всяком случае, знают его! – заметила красотка Дэйрелл, надменно кивнув головой в сторону толпы. – По-видимому, он пользуется популярностью. Чем это можно объяснить?

– Нед, – ответил я.

– А это обычно так бывает с никому не ведомыми людьми, – иронически отвечал джентльмен, стоявший рядом с ней, – в особенности, когда они окружают себя некоторой таинственностью. У деревенских людей, вы знаете, просто страсть ко всему таинственному.

– Наверное, потому, Нед, что вы женаты. Жена лишила вас самостоятельности. Я часто наблюдал такое в своей жизни. Стоит появиться жене, и независимости – как не бывало. Меня зовут Сирил.

Марион стояла молча. Она гордилась этим почетным приемом, который люди оказывали избраннику ее сердца. Она могла бы ответить на язвительные расспросы Дороти Дэйрелл.

“А ты уклоняешься от ответа на мой вопрос о путешествиях самолетом”, – подумал я, отвергая его попытку вторгнуться в мою личную жизнь.

«Высокая, благородная душа – вот чем объясняется его популярность! мысленно отвечала она. – У народа верное чутье, он редко ошибается в своем выборе. Он предан народу. Неудивительно, что они так радуются ему!»

– Будь я руководителем этой страны, – заявил Фревин через плечо, разливая кофе, – чего, к счастью, никогда не случится (его голос стал обретать наставительность, которая прослушивалась в его разговоре с телефонистами), я бы издал закон, обязующий каждого, независимо от цвета кожи, пола или вероисповедания, изучить еще в школе искусство приготовления пищи.

Для самой Марион радость была еще вся впереди.

– Неплохая идея, – сказал я, принимая кружку кофе, – очень разумная. – Я достал сахар из похожей на улей желтой сахарницы, разместившейся на его влажной ладони подобно ракете. Он повернулся ко мне всем корпусом сразу. Его глаза, лишенные ресниц и ничем не защищенные, смотрели на меня сверху вниз, излучая преданную невинность.

Толпа любопытных, собравшихся поглядеть на Черного Всадника, постепенно расходилась. На площадке возобновились игры и состязания. Многие, оглядываясь, следили восхищенным взглядом за черным скакуном, стоявшим на лугу под деревьями. Крестьяне с присущей им чуткостью оставили всадника в обществе молодого хозяина, который, выполняя данное им обещание, повел его представляться дамам.

Уолтер остановился с всадником в нескольких шагах от Марион. Она стояла отвернувшись, как если бы не видела, кто подошел. Но сердце ее чувствовало, что он здесь, рядом. И она слышала перешептывания окружающих. Она не решалась повернуться к нему. Ей страшно было встретить его взгляд: а вдруг она прочтет в нем презрение?

– Занимаетесь каким-нибудь спортом, Нед? – спросил он негромко, склонив набок голову для пущей доверительности.

Но наконец больше уже нельзя было делать вид, что она не замечает его. Она подняла глаза, и взгляд ее остановился, но не на его лице, а выше – на полях его шляпы, где, резко выделяясь на черном бархате, красовалась белая перчатка. Какое счастье! Никакие слова не сказали бы ей яснее то, что она так жаждала узнать. Он поднял дар и сохранил его. Он принял ее нежный вызов!

– В гольф немного, Сирил, – солгал я. – А вы?

– Какие-нибудь хобби, Нед?

Глава XVI. ЛЮБОВНЫЙ ДАР

– Ну, во время отпуска немного балуюсь акварелью, – сказал я, снова позаимствовав это у Мейбл.

Перчатка, лента или прядь волос – в те времена у кавалеров было принято носить на шляпах такого рода украшения. Это было свидетельством того, что обладатель сего дара пользуется благосклонностью дамы своего сердца. У многих молодых людей, среди собравшихся здесь, шляпы были украшены подобными сувенирами. Поэтому никто не обратил внимания на перчатку, красовавшуюся на шляпе Генри Голтспера, за исключением тех, для кого это представляло особый интерес.

– Машину водите, верно, Нед? Вам ведь положено многое уметь делать мастерски, не так ли?

Их было двое – интересовавшихся этим, хотя и по разным причинам: Марион Уэд и Лора Лавлейс. Марион, узнав свою перчатку, очень обрадовалась: но через минуту ее охватил страх. Почему? Да потому, что она боялась, как бы ее не узнал кто-то другой. Лора, увидев эту перчатку, удивилась. Но почему, собственно? Да потому, что она ее узнала, узнала с первого взгляда. Это была перчатка ее кузины.

– Всего лишь старый “Ровер”.

– А какого года? Какой, так сказать, выдержки, Нед? Недаром говорят: старый конь борозды не портит.

Вот этого-то и боялась Марион. Не того, что ее перчатку может узнать кто-то из посторонних, и даже не того, что ее может узнать отец; она знала, что ее отец занят гораздо более серьезными вещами и не способен заметить перчатку или отличить ее от других. Но вот кузина – это совсем другое дело: она-то как раз хорошо разбирается во всяких таких пустяках и, конечно, заметит.

Страхи Марион оправдались. По глазам Лоры она сразу догадалась, что эта предательская улика – перчатка – сильно взволновала ее.

Его энергия была не только в нем самом, понял я, назвав ему первую пришедшую мне в голову дату, она распространялась на все, что попадало в его орбиту: имитация конской сбруи от его энергичной полировки блестела наподобие кокарды на форменной фуражке, каменная решетка была надраена, а деревянный пол и поверхность обеденного стола были в безукоризненном состоянии. Я осторожно отхлебывал кофе, потому что подлокотники кресла, в котором я сейчас сидел, были покрыты льняными чехлами такой чистоты, что было боязно класть на них руки. Я и без него знал, что даже при наличии уборщицы он занимается всем этим сам, что он является одновременно и слугой, и диктатором своих вещей в этом царстве неуемной, растрачиваемой по мелочам энергии.

– Это твоя, Марион? – прошептала она, указывая на шляпу всадника и глядя на кузину не столько вопросительным, сколько испуганным взглядом.

– Ну, а где вы живете, Нед?

– Моя? Что ты, Лора! Эта черная шляпа с перьями? Подумай, что ты говоришь!

– Я? Разумеется, в Лондоне.

– Ах, Марион, ты смеешься надо мной! Видишь, там, под перьями, – ну, что это по-твоему, скажи?

– В какой же части, Нед? В каком районе? В хорошем, наверное, или вам из-за работы приходится выступать слегка анонимно?

– Кажется, что-то вроде дамской перчатки, не правда ли?

– Ну, в общем, нам не положено говорить, к сожалению.

– Да, Марион, это перчатка.

– Родились в Лондоне, верно? Я – в Гастингсе.

– Да-да, так оно и есть! По-видимому, у этого незнакомца есть возлюбленная. Кто бы это мог подумать!

– Скорее в пригороде. Понимаете. В этом, в Пиннере.

– Вам надлежит быть скрытным, Нед. Всегда. Скрытность – ваше достоинство. Пусть никто у вас его не отнимет. Неотъемлемая часть профессии, эта скрытность. Помните это. Она всегда пригодится.

– Это твоя перчатка, сестричка!

– Спасибо, – сказал я, изобразив робкий смешок. – Буду помнить.

– Моя? Моя перчатка? Ты шутишь, милочка!

Он поедал меня глазами. Он напоминал мне мою собаку Лиззи в ожидании моей команды – немигающий глаз, тело в полной готовности. – Тогда, может, начнем? – сказал он. – Поставить звук на “выключено”? Как только перейдем к официальной части, скажите: “Сирил, горит красный сигнал”. Этого будет достаточно.

– Это ты шутишь, Марион. Разве ты не говорила мне, что потеряла перчатку?

Я рассмеялся, тряся головой, как бы говоря, какой он молодчина.

– Да, верно, потеряла. Я обронила ее где-то – не знаю где.

– Так, значит, этот незнакомец поднял ее, – сказала Лора, многозначительно подчеркивая последние слова.

– Обычная проверка, Сирил, – сказал я. – Господи, да после стольких лет вы эти вопросы, должно быть, наизусть знаете. Не против, если я закурю? – Я стал раскуривать трубку и бросил спичку в пепельницу, которую он предупредительно мне протянул. Затем я снова принялся осматривать комнату. На стенах самодельные полки, заставленные переплетенными своими руками книгами, каждая из которых, судя по заглавиям, имела глобальный резонанс: “Сто великих людей мира”, “Жемчужины мировой литературы”, “Музыка великих веков в трех томах”. Рядом с ними стояли граммофонные пластинки в конвертах – только классика. А в углу красовался сам граммофон, великолепный аппарат из тикового дерева с таким множеством кнопок, что такому простаку, как я, управиться с ним было бы не под силу.

– Ну что ты, милая Лора! Нет, ты в самом деле думаешь, что это моя перчатка?

– Так вот, если вам по душе акварель, Нед, почему бы не попробовать и музыку? – предложил он, проследив мой взгляд. – Самое лучшее в мире утешение – хорошая музыка, то бишь исполненная, как положено, и если ее правильно выбрать. Я мог бы настроить вас на нужный лад, если хотите.

– О, Марион, Марион, ты знаешь, что это твоя! – В голосе Лоры слышался упрек.

Я попыхтел немного. Трубка дает отличную возможность потянуть время, если кто-то слишком спешит.

– Вообще-то у меня вроде нет слуха, Сирил. Я пытался было время от времени, но бросил, сам не знаю почему, должно быть, просто отчаялся…

– А может быть, ты ошибаешься, – уклончиво возразила Марион. – Дай-ка я посмотрю хорошенько! Д-да... Честное слово, Лора, ты, кажется, права. Очень похожа на мою перчатку, на ту самую, что я потеряла, когда ездила на охоту с соколом; он еще тогда искогтил мне всю руку до крови, потому что она была без перчатки. Да, в самом деле удивительно похожа на мою!

Эту ересь, почерпнутую, пожалуй, из моих неоконченных споров с Салли, он стерпеть не мог. Он вскочил на ноги, его лицо превратилось в маску ужаса и беспокойства; он схватил бисквитницу с печеньем и сунул ее мне, будто в еде было мое единственное спасение.

– Так похожа, что это и есть твоя.

– Но, Нед, это же неправильно, позвольте сказать! У человека не может не быть слуха! Возьмите два, пожалуйста, на кухне есть еще.

– Но тогда как же она к нему попала? – явно недоумевая, промолвила Марион.

– Если вы не против, я ограничусь трубкой.

– Вот именно – как? – переспросила Лора.

– Может быть, он нашел ее в лесу?

– Отсутствие слуха – это лишь слова, Нед, более того – отговорка, призванная прикрыть, замаскировать чисто временное, психологическое сопротивление особому миру, в который вам не дает проникнуть ваше собственное сознание! Вас сдерживает всего лишь боязнь нового. Позвольте привести в пример некоторых моих знакомых…

– Тогда это просто неслыханная дерзость с его стороны, что он носит ее на своей шляпе.

Он разошелся вовсю, и я не стал его останавливать. Он тыкал в меня пальцем, а другой рукой прижимал к груди бисквитницу. Я слушал его, не сводя с него глаз, а в нужных местах выражал восхищение. Я вытащил свой черный блокнот и снял с него черную резинку, как бы намекая, что готов приступить к делу, но он не обратил на это внимания и продолжал болтать. Я представил себе, как мечтательно будет улыбаться Мэри Ласселс в своем логове, когда услышит, как ее возлюбленный читает мне мораль. А в это время мальчики и девочки из наружного наблюдения Монти проклинают его в своих грузовичках и, позевывая, ждут, когда их придут сменить. И, насколько я знаю, все они, включая Барра, были заложниками бесконечного рассказа Фревина об одной супружеской паре, которая соседствовала с ним в Сурбайтоне и которую он научил разделять с ним его любовь к музыке.

– Да, в самом деле...

– Подумай, если кто-нибудь узнает, что это твоя перчатка! Представь себе, если дядя узнает...

– В общем, я могу доложить начальству в нашем Отделе по проверке благонадежности, что музыка по-прежнему является вашей великой любовью, – заметил я с улыбкой, когда он замолчал.

– Ну, этого можно не опасаться, – перебила ее Марион. – Я надевала эти перчатки всего только два раза. Ты одна только и видела их у меня на руках. Папа даже и не знает о них. Ты ведь не скажешь ему, Лора?

Изображая из себя простую рабочую лошадку из Службы безопасности, я был вынужден призвать на помощь более высокое начальство. Затем, раскрыв на колене блокнот, я расправил страницы и казенным, без надписи, карандашом вывел “ФРЕВИН” в верхнем левом углу страницы.

– А почему я не должна говорить ему?

– О да, если говорить о любви, Нед, то можно сказать, что музыка, несомненно, была моей великой любовью. А музыка, словами поэта, есть пища любви. Однако я считаю, что все зависит от того, какой смысл вы вкладываете в слово “любовь”. Что такое любовь? Вот в чем главный вопрос, Нед. Дайте определение любви.

– Да потому что... это может привести к неприятностям. Может быть, этот незнакомец даже и понятия не имеет, чья это перчатка. Просто поднял ее где-нибудь на дороге и нацепил себе на шляпу – ну, взбрела ему такая фантазия! Или, может быть, ему захотелось почваниться. Я слышала, что многие носят эти сувениры просто так. Пусть себе носит, если ему это нравится. Не все ли мне равно, лишь бы он не знал, кому принадлежит эта перчатка! Прошу тебя, пожалуйста, не говори об этом никому. А то, если узнает отец или Уолтер... Ах, ты не знаешь Уолтера! Как он ни молод, он не задумается вызвать его на поединок. А я не сомневаюсь, что этот Черный Всадник – очень опасный противник.

До чего невыносимы бывают порой совпадения.

– Ах, Марион, нет, я никому не скажу! – вскричала Лора, которая пришла в ужас даже от одной мысли, что такая вещь может случиться. – И ты тоже не говори никому, умоляю тебя! Пусть носит себе эту перчатку, хоть это и бесчестно с его стороны. Какое мне до этого дело, лишь бы это не коснулось тебя!

– Ну, мое определение любви довольно широкое, – сказал я неуверенно, держа карандаш наготове. – Каково ваше определение?

Он покачал головой и начал энергично размешивать кофе, обхватив своей пухлой пятерней изящную талию чайной ложки.

– Ну, на этот счет можно не опасаться, – уверенно сказала Марион, очень довольная тем, что ей так легко удалось выпутаться.

– Вы это запишете?

В эту минуту разговор, который вели между собой шепотом кузины, был прерван Уолтером, подошедшим к ним вместе с Черным Всадником. Юный Уолтер сдержал свое обещание и представил Генри Голтспера всем дамам по очереди, причем сделал это с истинно придворной грацией.

– Может быть. Как вы пожелаете.

Быть представленным, когда все взоры устремлены на тебя с любопытством, и не проявить ни малейшего смущения, – это требует большой выдержки. Но то же невозмутимое хладнокровие, которое обнаружил всадник при встрече с Гартом и его сообщниками, он сохранил и теперь, при встрече с более учтивыми, но, быть может, более опасными противниками.

Его ничуть не смущали лукавые взгляды, и, знакомясь с этим изысканным обществом, он держал себя с той непринужденной простотой, которая свидетельствует о подлинном благородстве.

– Значит, я обязан дать свое определение любви. Многие говорят о любви как о своеобразной нирване. Это не так, уж я-то знаю. Любовь неотделима от жизни. Она не вне жизни и не выше ее. Любовь в самой жизни. Любовь является неотъемлемой частью жизни, и то, что вы получаете от нее, зависит от путей и способов, при помощи которых вы вкладываете свои усилия и свою преданность. Наш господь служит отличным примером – не то чтобы я сам был очень религиозен, я – разумная личность. Любовь – это жертва, любовь – это тяжкий труд. Кроме того, любовь – это пот и слезы, точно так же как и по-настоящему хорошая музыка. По этому признаку, да, согласен, Нед, музыка – моя первая любовь, надеюсь, вы меня понимаете.

И только когда его наконец представили Марион Уэд, – как ни странно, она оказалась последней в этой церемонии, – только тогда мог бы внимательный наблюдатель заметить некоторое отступление от этой обычной светской условности. В беглом обмене взглядами он мог бы уловить нечто большее, чем пустую учтивость. Но взгляды эти встретились и разошлись так мгновенно, что их вряд ли успел кто-нибудь заметить. Вряд ли кто-нибудь мог подозревать, что Марион Уэд и Генри Голтспер уже встречались раньше, – а они встречались не раз и не раз глядели друг другу в глаза, и глаза их успели сказать многое, хотя они до сих пор не обменялись друг с другом ни одним словом.

Я слишком хорошо его понимал. Я говорил подобные вещи Салли, но она напрочь их отмела. Кроме того, я понял, что в том умственном напряжении, в котором он находился, для него не существовало случайного вопроса, а тем более ответа – не больше, чем для меня, хотя в отличие от него я более изощренно скрывал свои мысли.

– Пожалуй, я не стану записывать это, – сказал я. – Будем считать, что это относится к категории весьма общих сведений. В подтверждение я сделал в блокноте лишь несколько пометок для памяти и чтобы показать ему, что протокол все-таки ведется.

Как жаждала Марион Уэд услышать этот голос, который сейчас звучал так мягко и сердечно, лаская ее слух, словно чарующая музыка! Но он не говорил с ней на языке любви. Это было невозможно: на них были устремлены десятки внимательных глаз, и все настороженно ловили каждое слово, слетавшее с их уст. Они не могли позволить себе даже намека на то чувство, в котором им так хотелось открыться друг другу. Такой вынужденный разговор вряд ли доставляет радость влюбленным, он тяготит и утомляет их. Поэтому они не огорчились, когда возгласы и движение в толпе положили конец их обоюдному замешательству.

– Ну, ладно, давайте перейдем теперь к делу, не то мое начальство скажет, что я опять тяну резину. Вступили ли вы в коммунистическую партию с тех пор, как наш представитель беседовал с вами в последний раз, Сирил, или вам удалось воздержаться от этого?

Глава XVII. НАРОДНЫЕ ПЛЯСКИ

– Нет, не вступил, – сказал он, усмехнувшись.

– Вы не вступили в нее или воздержались от вступления?

Смятение в толпе, прервавшее влюбленных как нельзя более кстати, было вызвано появлением костюмированной группы танцоров, которые только что закончили репетицию сцены из Робина Гуда[14] и теперь готовились начать свое представление на площадке перед валом, где сэр Мармадьюк уже расположился со своими друзьями, чтобы полюбоваться этим живописным зрелищем.

Усмешка стала шире.

– Первое. Вы мне нравитесь, Нед. Люблю юмор, хотя его не часто встретишь. Всегда его любил. Тем более что у нас на работе он далеко не в избытке. В отношении юмора я бы сравнил “Танк” с безводной пустыней.

Танцоры были обоего пола: девушки в ярких лифах и юбках, мужчины в цветных рубахах, с лентами на руках и ногах, с бубенчиками на подвязках и прочими украшениями, подобающими этой народной пляске.

– Членство в обществах дружбы и борьбы за мир? – продолжал я, изображая разочарование. – В каких-нибудь сопутствующих или родственных им организациях? Не состоите ли членом клуба гомосексуалистов или какого-нибудь другого клуба для людей с отклонениями, не наблюдалось ли у вас в последнее время тайной страсти к малолетним мальчикам-хористам?

Главные действующие лица были в соответствующих костюмах: один изображал смелого разбойника Робина Гуда, другой – его верного помощника Маленького Джона, третий – веселого монаха Тука и так далее; среди девушек многие также были в костюмах, и по ним можно было узнать и девицу Марианну, и Королеву Мая, и многих других любимых персонажей народной легенды.

– “Нет” на все вопросы, благодарю покорно, – ответил Фревин, широко улыбаясь.

Танцоры скоро стали центром всеобщего внимания. Поселяне, собравшиеся на праздник сэра Мармадьюка Уэда, насытившись вдоволь обильным угощением щедрого хозяина, снова стекались на площадку и, обступая кольцом исполнителей народной пляски, смотрели на них с нескрываемым восхищением. Игра в мяч, в шары, борьба, фехтование – все это было сейчас на время оставлено, так как пляска и сцены из Робина Гуда всеми считались самым интересным зрелищем.

– Не занимали ли крупных сумм, чтобы жить не по средствам? Не содержите ли миловидную блондинку, создав для нее роскошные условия? Не приобрели ли машину “Феррари” под видом проката?

И хотя в этих плясках участвовали только крестьянские девушки, среди них многие отличались статным сложением и той удивительной миловидностью, которой славятся поселянки Чилтернских холмов. Две из них в особенности выделялись своей красотой: смуглая брюнетка цыганского типа, изображавшая девицу Марианну, и белокурая Королева Мая, темноглазая, с светлыми, как лен, косами.

– Мои потребности остаются, как всегда, скромными, благодарю вас. Я не материалист и не какой-нибудь гуляка, как вы, видимо, уже убедились. Откровенно говоря, ненавижу материализм. Слишком много его в наши дни. Слишком.

– А по остальным пунктам?

Не один молодой парень из участвующих в пляске, а также из толпы приятелей следил за этими сельскими красотками пламенным взором. И многие из разряженных кавалеров заглядывались на смуглую Марианну и на Королеву Мая.

– Тоже – “нет”.

Были и такие, что громко восхваляли их красоту и расточали им галантные комплименты, между тем как многие стоящие тут же прекрасные дамы, быть может, испытывали ревность; некоторые и в самом деле испытывали ее. И среди них – увы! – была и Марион Уэд. Хотя это чувство было неведомо ей и, казалось бы, для него не было никаких оснований, все же его жестокое жало проникло в ее сердце. Первый раз в жизни она почувствовала его уколы, ибо это была ее первая любовь, и это чувство было для нее так ново, что она еще не знала, какие горести оно несет с собой. И вдруг сердце ее пронзила острая боль! Она даже не могла сказать, что это такое, она могла только назвать причину этой боли. Голтспер стоял в первом ряду зрителей, и прямо перед ними, чуть не задевая их, кружились пляшущие. Когда красотка Бет Дэнси, изображавшая Марианну, проносилась мимо него а фигурах танца, ее черные цыганские глаза всякий раз смотрели на него страстно и пламенно. Марион Уэд не могла не заметить этих взоров – до такой степени они были откровенны. Но не это пронзило ее сердце. Дочь лесничего могла бы хоть целый день смотреть не отрываясь на Генри Голтспера, не вызывая ни малейшей ревности у Марион, если бы взгляд ее оставался без ответа. Но однажды, когда Бет, изогнувшись, повернулась к Голтсперу, Марион показалось, что он ответил на ее взгляд таким же пламенным взглядом.

И вот тут сердце ее сжалось от нестерпимой боли, как будто в него вонзилась отравленная стрела, и она едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. В этой сельской красавице она почувствовала соперницу.

Я все время что-то писал, как бы сверяясь по воображаемому списку.

Никогда до сих пор Марион не испытывала такой боли, но, быть может, от этого она казалась ей еще более ощутимой. Она стояла поникшая, бледная, устремив свои синие глаза на Генри Голтспера и с мучительной тревогой следя за каждым изменением его лица.

– Значит, торговать секретами за деньги не будете, – заметил я, переворачивая страницу и ставя еще несколько галочек. – Как я понимаю, вы начали заниматься изучением иностранного языка без письменного на то согласия своих нанимателей? – Мой карандаш опять застыл наготове. – Санскрита? Иврита? Урду? Сербо-хорватского? – перечислял я. – Русского?

Он застыл неподвижно, не сводя с меня глаз, а я прикинулся, что не обращаю на это внимания.

Мрачные подозрения, охватившие ее, рассеялись не сразу. Едва только она начала свои горестные наблюдения, как танцы внезапно прервались.

– Готтентотского? – продолжал я шутливо. – Эстонского?

Среди взрывов смеха, шуток и одобрительных возгласов, раздававшихся в толпе зрителей, сначала только несколько человек из стоящих по ту сторону рва, окружавшего площадку, услышали какой-то странный и непонятный шум. Он доносился откуда-то из-за ограды, с дороги, которая вела к воротам парка, и был похож на бряцание стальных доспехов и стук подков множества лошадей, двигающихся размеренным шагом; казалось, это приближается отряд конницы.

– С каких пор это вошло в список? – спросил Фревин агрессивно.

Те немногие, которые услышали этот шум, еще не успели ни сообразить, что это такое, ни поделиться своими соображениями с другими, когда до них донесся звук рожка, явно свидетельствующий о том, что где-то недалеко движется конный отряд. Рожок протрубил сигнал «смирно».

– Готтентотский?

Стук подков мгновенно затих, и когда последние отголоски рожка замерли, прокатившись в лесной чаще, наступила глубокая тишина, прерываемая только мягким воркованьем лесных горлинок и звонким свистом дрозда.

Я ждал.

В парке тоже воцарилась полная тишина. Непривычный звук военного сигнала заставил смолкнуть веселый смех, крики и шутки. Все взоры устремились в ту сторону, откуда донесся этот звук, все настороженно прислушивались, не повторится ли он еще раз.

– Языки. Знание языка не считается недостатком. – Это – достоинство. Достижение! Ведь не требуется же перечислять другие свои достоинства, чтобы получить допуск!

Было что-то зловещее в том, как этот неожиданный сигнал сразу нарушил общее веселье; казалось, все почувствовали в нем что-то недоброе. Лица, сиявшие радостным оживлением, внезапно омрачились тревогой.

Я в раздумье откинул назад голову.

– Солдаты! – воскликнуло сразу несколько голосов, и толпа, забыв о плясках, бросилась по откосу на вал и застыла, прислушиваясь.

– Дополнение к Положению о процедуре проведения проверок на благонадежность от 5 ноября 1967 года, – процитировал я. – Я это очень хорошо помню. День фейерверков. Специальный циркуляр всем отделам кадров, включая ваш, согласно которому все желающие поступить на курсы по изучению иностранного языка должны заранее получить письменное на то разрешение. Рекомендовано Постоянным комитетом по юридическим вопросам, одобрено Кабинетом.

И вот снова звонко затрубил рожок, на этот раз подавая сигнал «Вперед!» и еще многоголосое эхо не смолкло среди холмов, как первые шеренги кирасиров уже вступили в главные ворота парка и двинулись по аллее, ведущей к дому.

Он повернулся ко мне спиной.

Они ехали попарно, ровным строем, и каждый всадник, появляясь из-за деревьев, сверкал на солнце ослепительным блеском, вспыхивающим на его доспехах.

– Я считаю этот вопрос совершенно не относящимся к делу и отказываюсь отвечать на него в каком бы то ни было виде. Запишите это.

Когда отряд, вытянувшись длинной колонной, выехал на открытое место и все еще продолжал двигаться, людям, глядевшим на него сверху, казалось, будто какая-то чудовищная змея ползет в ворота парка: стальные кирасы напоминали чешуйчатую кожу, а ровная двойная шеренга – скользящее туловище удава.

Я пыхтел трубкой среди клубов дыма.

Наконец последняя пара въехала в ворота, и колонна начала подниматься по аллее, которая вилась по склону и вела к дому; и тут сходство с громадной змеей стало еще более заметным; великолепная, но смертоносная змея, медленно подкрадывающаяся к своей жертве.

– Я сказал – запишите!

– Королевские кирасиры!

– Я бы на вашем месте так не поступал, Сирил. Они будут вас донимать.

Многие из стоявших на валу узнали кирасиров, прежде чем этот возглас пронесся в толпе. Кирасы поверх кожаных камзолов, стальные шлемы и нагрудники, латы, прикрывающие бедра, наплечники, нарукавники – все это входило в боевое облачение кирасиров, а королевское знамя, развевавшееся впереди отряда в руках корнета, оповещало, что это – королевские кирасиры.

– Пускай.

Рядом с корнетом ехал другой офицер; его прекрасное обмундирование, великолепный конь и дорогое седло, покрытое нарядным чепраком, указывали на то, что это командир отряда.

Я снова затянулся.

Королевские кирасиры! В парке сэра Мармадьюка Уэда! Что им здесь нужно? Какое у них может быть дело в замке? Они явно направляются к дому.

– Скажу вам, что по этому поводу думает мое начальство, хорошо? “Чем это наш Сирил занимается со своими приятелями Борисом и Ольгой? – сказало оно. – Задайте-ка ему этот вопрос. Посмотрим, что он на него ответит”.

Этот вопрос был у всех на устах, но никто не мог на него ответить, а меньше всех сам сэр Мармадьюк Уэд.

Все еще не поворачиваясь ко мне, он, сердито нахмурившись, переводил взгляд с места на место, призывая в свидетели моего невежества весь свой полированный мирок. Я ожидал, что за этим последует взрыв. Но вместо этого он укоризненно посмотрел на меня. “Мы ведь с вами друзья, – говорил его взгляд, – а вы так поступаете со мной”. И так как в момент стресса наш мозг в состоянии справиться со множеством образов одновременно, то передо мной вдруг предстал не Фревин, а машинистка, которую я однажды допрашивал в нашем посольстве в Анкаре, когда она вдруг подняла рукав кофточки и протянула ко мне руку, показывая свежие ранки от сигаретных ожогов: она истязала себя сама накануне ночью. “Не кажется ли вам, что я уже достаточно от вас настрадалась?” – заявила она. Но страдала она не из-за меня, а из-за двадцатипятилетнего польского дипломата, которому она преподнесла все известные ей секреты.

Никто уже не думал о плясках; и танцоры и зрители – все столпились на валу и, глядя на аллею, ведущую к замку, с недоумением спрашивали друг у друга, что означает эта странная интермедия, не предусмотренная праздничной программой.

Я вынул трубку изо рта и ободряюще засмеялся.

Но тут рожок снова протрубил «смирно!», и кирасиры, повинуясь сигналу, остановили коней.

– Полно, Сирил. Ведь Борис и Ольга – это те, с кем вы потихоньку занимаетесь на русских курсах, верно? Оклеиваете их дом обоями? Ездите на дачу к тете Тане и все такое прочее? Это обычный курс русского языка по Московскому радио, пять раз в неделю, в шесть ноль-ноль, как мне сказали. “Спросите его о Борисе и Ольге, – говорят, – спросите, почему он занимается русским в свободное время”. Поэтому я и спрашиваю. Вот и все.

Головная часть отряда в это время находилась уже недалеко от вала, по ту сторону рва, и толпе, стоявшей на валу, был отчетливо слышен разговор двух офицеров.

– Послушайте, Стаббс, что там такое происходит? – крикнул капитан и, отъехав на несколько шагов от отряда, указал рукой на площадку за валом. Как по-вашему, что они там делают, эти поселяне?

– Их не касается, почему я занимаюсь русским, – пробормотал он, все еще опасаясь подвоха в этом вопросе. – Чертовы ищейки. Это мое личное дело. Я сам это нашел, сам занимаюсь. А они пусть проваливают. Да и вы тоже.

– Понятия не имею, – отвечал корнет.

Я рассмеялся. Но меня это тоже расстроило.

– Посмотрите, как вырядились, точно на праздник. Что это, Троицын день или Майский праздник?

– Ну не надо, Сирил. Мы ведь с вами знаем правила. Не в ваших привычках нарушать порядок. Да и не в моих. Русский есть русский, а протокол есть протокол. Просто-напросто надо изложить все на бумаге. Я получил такие же инструкции, как и все.

– Не может быть! Не время! Никак невозможно! – отвечал корнет.

Я опять обращался к его спине. Он отошел к эркеру и теперь уставился на свой небольшой квадратный дворик.

– Клянусь Венерой, тут есть очень недурные девчонки! А пожалуй, наша квартира окажется не такой уж скучной!

– Как их зовут? – потребовал он.

– Нет-нет! Клянусь честью, скучать не придется!

– Ольга и Борис, – повторил я терпеливо.

– А ну-ка, подъезжайте поближе и спросите их, какого черта они тут делают.

Он пришел в ярость.

Корнет, пришпорив коня, поскакал к валу и, остановившись в пятидесяти шагах, крикнул, повторив слово в слово приказание капитана:

– Тех, кто инструктировал вас, идиот! Я напишу на них жалобу! Суют нос не в свои дела, вот чем они занимаются. Чертовски жестоко в наши дни и в наше время. Откровенно говоря, и вы тоже приложили к этому руку. Как их фамилии?

– Какого черта вы тут делаете?

Я все не отвечал: мне нужно было еще больше его разозлить.

Разумеется, на такой грубый вопрос ни сэр Мармадьюк Уэд, да и никто из стоявших рядом с ним не нашел нужным ответить. Однако кое-кто из толпы крикнул:

– Во-первых, – еще громче заявил он, продолжая смотреть на свой грязный дворик. – Вы записываете? Во-первых, я не занимаюсь языком так, как это подразумевается Актом. Заниматься на курсах – значит ходить на занятия, то есть сидеть на скамье рядом с кучей каких-то ноющих машинисток, у которых дурно пахнет изо рта, значит терпеть издевки грубого преподавателя. Во-вторых, я все-таки действительно слушаю радио, поскольку мне доставляет удовольствие искать на разных волнах примеры необычного и странного. Запишите это, и я поставлю свою подпись. Готово? Хорошо. А теперь убирайтесь. Сыт вами по горло, благодарю покорно. Ничего против вас лично. Это все они.

– Мы собрались на праздник!.. Празднуем день рождения!

– Ах, вот оно что! – пробормотал корнет и, повернувшись, поскакал обратно сообщить об этом своему командиру.

– Значит, вот так вы и вышли на Бориса и Ольгу, – подсказал я услужливо, продолжая писать. – Понял. Просто шарили по радиоволнам и попали на них. На Бориса и Ольгу. В этом нет ничего дурного, Сирил. Держитесь этой версии – и чего доброго, еще и языковую надбавку получите, если экзамен сдадите, разумеется. Денег всего ничего, да лучше, как говорится, в своем кармане, чем в чужом. – Я продолжал писать, но делал это не спеша и страшно скрипел казенным карандашом. – Их больше всего беспокоит, когда что-то утаивается, – поделился я с ним, как бы извиняясь за причуды своего начальства. – “Если он не доложил нам об Ольге и Борисе, что еще он утаил?” И, пожалуй, они правы. Они делают свое дело, мы – свое.

– А не пойти ли нам познакомиться с ними? – сказал капитан, выслушав Стаббса. -Посмотрим на бэкингемских красоток в их праздничных нарядах. Что вы на это скажете, Стаббс?

Перевернем еще одну страницу. Лизнем кончик карандаша. Сделаем еще одну запись. Я начинал чувствовать возбуждение погони. Любовь – это обязательство, говорил он, любовь – часть жизни, любовь – усилие, любовь – это жертва. Но любовь к кому? Я провел карандашом жирную линию и перевернул страницу.

– Недурно, – коротко ответил корнет.

– Не перейти ли нам к вашим знакомствам из-за Железного Занавеса, а, Сирил? – спросил я самым скучным голосом. – Начальство чертовски ими интересуется. Я подумал, может, у вас есть что добавить к тому списку, который вы представили нам раньше? Последняя фамилия относится, – я заглянул в блокнот, – о боже, это было вечность назад. Господин из Восточной Германии, член певческого общества, в которое вы вступили. С тех пор хоть кто-нибудь появился? Признаться, Сирил, вы у них на заметке, и все потому, что не сообщили о языковых курсах.

– Allons, как говорят французы! Может быть, там и найдется для нас что-нибудь, ради чего стоит карабкаться на этот вал. Как говорят во Франции, nous verrons[15]!

Приказав отряду спешиться и остаться на месте, офицеры соскочили с коней и, сдав их на попечение вестовым, полезли оба как были, в своих тяжелых доспехах, вверх по крутому откосу на площадку за древнегерманским валом.

Его разочарование мной снова перерастало в гнев. И он снова стал выделять ударением неподходящие слова. На сей раз он как бы ударял по мне.

– К вашему сведению, все мои контакты из-за Железного Занавеса в прошлом и настоящем, как они есть, надлежащим образом перечислены и представлены моему начальству в соответствии с правилами. Если бы вы потрудились получить эти данные в отделе кадров министерства иностранных дел до этого допроса – я вообще не пойму, зачем было посылать ко мне такого недотепу…

Глава XVIII. ВЫЗОВ

Я решил прервать его. Я подумал, что едва ли стоит позволять ему превращать меня в ничто. В ничтожество – да. Но не в ничто, ибо я все же выполнял волю высокого начальства. Я вынул из блокнота листок бумаги.

– Так, так, добрые люди! Значит, вы собрались на праздник! – говорил Скэрти, пробираясь со своим спутником сквозь толпу, запрудившую вал. – Лучше и не придумаешь в такую замечательную погоду, когда над головой синее безоблачное небо, а кругом зеленые деревья. Но мы не хотим мешать вашему идиллическому веселью. Продолжайте ваши игры и пляски. Я надеюсь, вы не возражаете, если мы останемся здесь в качестве ваших зрителей?

– Вот, посмотрите, у меня они есть. Все ваши знакомые из-за Железного Занавеса на одной странице. Их всего пятеро за все ваши двадцать лет, и все до единого, ясное дело, одобрены Главным управлением. Так и должно быть, коли вы о них сообщаете. – Я положил листок в блокнот. – Ну, так кого дописать? Как фамилия? Подумайте, Сирил, не спешите. Им очень многое известно, этим нашим людям. Порой они меня шокируют. Не торопитесь.

– Нет! Нет! – раздались возгласы. – Милости просим, оставайтесь, мы очень вам рады!

И, подтверждая свое согласие дружелюбными шутками, радушная толпа снова устремилась на площадку, а офицеры, взявшись под руку, пошли за нею следом, сопровождаемые кучкой любопытных, которые с интересом глазели на этих закованных с ног до головы в доспехи неожиданных пришельцев.

Он не торопился. Совсем не торопился. А потом стал взывать к сочувствию.

Сэр Мармадьюк со своими друзьями снова расположились на валу, недалеко от той насыпи, по которой поднялись офицеры. А те, в свою очередь, разгуливали по площадке, отпуская остроты и бесцеремонно заигрывая с молоденькими поселянками, попадавшимися им на пути.

– Я – не дипломат, Нед, – пожаловался он тонким голосом. – Я не из тех, кто по вечерам вопит “ура”, живет в Белгрейвии, Кенсингтоне или в Сент-Джонс-Вудс [23], носит ордена и смокинги да общается с сильными мира сего, верно ведь? Я – чиновник. Я совсем не такой человек.

Хозяин замка счел за благо не замечать незваных гостей. Он слышал грубый вопрос корнета, а также отрывки разговора, происходившего между двумя офицерами, и решил не обращать на них внимания до тех пор, пока они сами не удосужатся объяснить свое присутствие в его парке.

Он распорядился возобновить пляски, и группы танцоров с развевающимися лентами и звенящими колокольчиками снова закружились на лужайке перед валом в замысловатых фигурах старинного танца.

– Что значит – не такой, Сирил?

– Клянусь Терпсихорой[16], а ведь это пляска из Робина Гуда! – воскликнул капитан кирасиров, вглядываясь издали в движения танцующих и в их костюмы. – Уж и не помню, когда я видел ее в последний раз!

– А я так и никогда в жизни не видел, только на сцене, – заметил Стаббс. – А это что – то же самое?

– Я не прочь доставить себе удовольствие, но это же другое дело. Для меня дороже всего дружба.

В самом деле, где это было видеть Стаббсу! Он родился в приюте и рос на улицах Лондона.

– Да нет, не совсем то же самое, но, насколько мне помнится, похоже... задумчиво протянул капитан. – Давайте-ка подойдем поближе, посмотрим!

– Я знаю, Сирил. И в Главном управлении тоже знают.

И, ускорив шаг, оба офицера очутились скоро у самого края площадки. Не обращая ни малейшего внимания на избранную публику, расположившуюся под навесом на валу, они тут же начали отпускать вольные шутки по адресу танцующих.

Он снова изображает гнев, чтобы скрыть охватывающую его панику. Оглушающий язык телодвижений, когда он при этом сжимает свои огромные кулаки и поднимает локти.

Кое-кто из них отвечал офицерам не без ехидства, в особенности Маленький Джон и веселый монах, которые, видимо, были не прочь позубоскалить и, не стесняясь, отпускали шутки по адресу бесцеремонных пришельцев.

– В этом списке нет ни одного человека, с кем бы я поддерживал контакты с тех пор, как сообщил о данных лицах. Имена в этом списке касались только совершенно случайных знакомств, за которыми совершенно ничего не последовало.

Смелый Робин, несколько грубоватый парень, изображающий шервудского героя, сохранял невозмутимое равнодушие и пропускал мимо ушей их остроты, в особенности после того, как он заметил, что капитан кирасиров следит загоревшимся взором за каждым движением смуглой красотки Марианны.

– А как насчет новых людей с тех пор? – уговаривал я терпеливо. – Вам их не скрыть, Сирил. Я этого не делаю, так зачем это нужно вам?

Однако чувствительному сердцу мнимого разбойника суждено было тяжкое испытание. Все это случилось мгновенно. Когда Марианна в одной из своих самых замысловатых фигур случайно оказалась против капитана кирасиров, он вдруг наклонился и, грубо схватив ее за талию, воскликнул:

– Если бы было кого добавить, какой угодно контакт, даже рождественскую открытку от кого-нибудь, можете быть уверены, я бы первым упомянул его. Финиш. Кончено. Все. Следующий вопрос, прошу.

– Браво, браво, прекрасная Марианна! Позволь изнывающему от жажды солдату вкусить нектар с твоих сочных губок! – И, не дожидаясь согласия, которого ему, разумеется, и не дали бы, он поднял забрало и жадно прильнул к ее устам.

“Дипломат”, – записал я. “Его”, – записал я. “Рождество”. “Зальцбург”. Уж если я как-то изменил свое поведение, то в сторону еще большей дотошности.

В ту же минуту Марианна изо всех сил ударила его кулаком по лицу, но это ничуть не огорчило и не охладило пылкого офицера; он отвечал на это дерзким хохотом, к которому тотчас же присоединился корнет, а также и некоторые из стоявших тут же зрителей, не отличавшихся излишней щепетильностью.

– Им не совсем такой ответ нужен, Сирил, – произнес я, продолжая писать в блокноте. – По правде говоря, это звучит немного уклончиво. Им нужно ответить “да” или “нет”, а если “да”, то “кто”? Им нужен прямой ответ, ничто иное их не устроит. “Он не признался в отношении языка, так почему мы должны верить, что он признается в своих знакомствах из-за Занавеса?” – Вот ведь как они рассуждают, Сирил. Именно это они мне потом и скажут. И все в конце концов вернется опять ко мне, – пригрозил я ему, продолжая писать.

Однако кое-кто отнесся к этому не так шутливо. Кругом слышались возгласы: «Позор!», «Проучи его!», «Дай ему хорошенько, Робин!» И среди смеющихся лиц там и сям виднелись лица, пылавшие гневом.

И снова я почувствовал, что моя рассудительность была для него пыткой. Он ходил взад и вперед и щелкал пальцами. Он бормотал, грозно выпячивал челюсть, рычал что-то насчет фамилий. Но я был слишком поглощен записями, чтобы замечать все это. Я ведь – старина Нед, мистер Трудяга из подручных Барра, усердно исполняющий задание Главного управления.

Излюбленный народный герой отнюдь не нуждался в этом поощрении. Не помня себя от ревности и обиды за свою возлюбленную, подвергшуюся такому оскорблению, он выскочил из круга и, замахнувшись луком, – единственное оружие, которое у него было в руках, – изо всех сил ударил им по шлему капитана; тот невольно пошатнулся от его удара и с трудом удержался на ногах.

– Ну, так как нам быть с этим, Сирил? – сказал я наконец. И, приподняв блокнот, я прочитал вслух написанное. – “Я, Сирил Фревин, торжественно заявляю, что за последние двенадцать месяцев я не завел знакомства, пусть даже кратковременного, ни с одним советским гражданином, ни с гражданином Восточного блока, кроме тех, которые мною уже названы. Дата и подпись”.

– Вот тебе, получай, чертова кукла! – крикнул Робин, обрушившись на него. – Да не лезь в другой раз со своими погаными поцелуями, а то и не так еще получишь!

Я опять набил трубку и стал, не торопясь, раскуривать ее. Сунул обгоревшую спичку в коробок, а коробок – в карман. Моя речь, уже раньше перешедшая на шаг, теперь и вовсе замедлилась.

– Подлый холуй! – вскричал кирасир, побагровев от ярости. – Если бы мне не жаль было марать о тебя шпагу, я бы проткнул тебя насквозь и повесил коптить! Вон с моих глаз, грязный холуй, а то как бы я нечаянно не выпустил из тебя дух!

– С другой стороны, Сирил, мой вам совет: если в вашей жизни есть кто-нибудь такой, то не упускайте эту возможность признаться мне сейчас. И им тоже. Все, что вы мне расскажете, я сохраню в тайне; так же как и они, – в зависимости от того, что расскажу им я, а это отнюдь не значит, что они узнают все. В конце концов мы ведь не святые. А будь мы даже святыми, я не уверен, что мы прошли бы проверку на лояльность в Главном управлении.

И, выхватив шпагу, он приставил ее острием к груди смелого Робина.

Умышленно или нет, я задел в нем больную струну. Он только и ждал повода, и вот он его получил.

Наступила мертвая тишина, и вдруг чей-то голос в толпе крикнул:

– Святой? Кто сказал “святой”? Не смейте, черт возьми, называть меня святым, я этого не потерплю! “Святой Сирил” – это мое прозвище. Разве не знали? Конечно, знали, вот и дразните меня!

– Вот нашелся человек, который проучит его!

Напряженное лицо, жесткое. Хлещет меня словами. Фревин прижат к канатам и бьет по чему попало.

И все тотчас же повернулись к помосту, где стояла «избранная публика». Среди кавалеров произошло какое-то движение, и один из них, отделившись от остальных, ринулся вниз по откосу и мигом очутился на площадке.

– Если бы было такое лицо – хотя его и нет, – я бы не сказал ни вам, ни вашим ищейкам из Отдела проверки благонадежности – я бы сообщил об этом в письменном виде, как положено, в отдел кадров, который…

Ему надо было пробежать всего каких-нибудь десять-двенадцать шагов, и, прежде чем мнимый разбойник из Шервудского леса и его закованный в латы противник успели прийти в себя и двинуться с места, он уже стоял между ними.

Я позволил себе прервать его во второй раз. Мне не хотелось, чтобы он задавал тон нашему диалогу.

Кирасир только тогда понял, что перед ним стоит достойный противник, когда блестящее лезвие, скрестившись с его шпагой, высекло искры из стали; он поднял глаза и увидел перед собой не простого парня в крестьянской одежде, а изящного кавалера в расшитом камзоле, не уступающего ему ни своим оружием, ни своей решимостью.

– Но ведь у вас и впрямь никого нет, верно? – настаивал я, не выходя из взятой на себя пассивной роли. – Никого? Вы не ходили ни на какие мероприятия: приемы, встречи, собрания, официальные или нет, в Лондоне, вне Лондона, даже за границей, на которых мог присутствовать гражданин из-за Железного Занавеса?

Это неожиданное вмешательство так ошеломило толпу, что она застыла на месте, словно завороженная. И только спустя несколько секунд там и сям послышался одобрительный шепот и вслед за ним громкие возгласы: «Ура Черному Всаднику!»

– Нужно ли продолжать говорить, что нет?

Капитан кирасиров тоже, казалось, остолбенел от неожиданности, но быстро пришел в себя. Скэрти был хвастун и наглец, но он отнюдь не был трусом; к тому же обстоятельства были таковы, что даже и трус вынужден был бы проявить мужество. Хотя он все еще был несколько под хмельком, он чувствовал, что на него устремлены сотни женских глаз; знатные светские дамы стояли на валу под навесом, всего в каких-нибудь десяти шагах от него, и, хотя Скэрти из каких-то своих тайных соображений делал вид, что не замечает их присутствия, он знал, что они прекрасно видят все, что здесь происходит. Ясно, что он не имел ни малейшего желания оказаться трусом в их глазах.

– Нет, если ответ будет “да”, – ответил я с улыбкой, которая ему не понравилась.

Возможно, что не только внезапное появление противника, но и самый облик этого человека заставил его в первую минуту растеряться от неожиданности, ибо в этом противнике Скэрти узнал того самого всадника, который накануне у постоялого двора так дерзко провозгласил тост «За народ».

– Отвечаю – нет. Нет, нет, нет. Повторяю – нет. Поняли?

Он не забыл этого оскорбления, а теперь вторичный вызов незнакомца привел его в такое бешенство, что у него на секунду отнялся язык и он не мог выговорить ни слова.

– Спасибо. Значит, я могу написать “нет”, верно? Это значит – никого, даже русского. И вы распишетесь в этом. Да?

– Так это ты, подлый изменник, ты! – наконец вымолвил он, когда к нему вернулся дар речи.

– Да.

– Изменник или нет, – невозмутимо отвечал кавалер, – я требую от вас удовлетворения за вашу недостойную выходку, которой вы оскорбили собравшееся здесь общество порядочных и заслуживающих уважения людей. Ваши развязные манеры, может быть, и сходят вам во Фландрии, где вы, надо полагать, давали им полную волю, но я научу вас вести себя иначе по отношению к нашим английским девушкам!

– Что значит – нет? – уточнил я, как бы снова слегка пошутив. – Простите, Сирил, но мы должны быть кристально чисты, иначе Главное управление навалится на нас всей своей мощью. Вот, я написал за вас. Подпишите.

– А кто вы такой, что собираетесь учить меня?

Я протянул ему карандаш, и он поставил свою подпись. Мне хотелось выработать в нем привычку. Он возвратил мне блокнот, трагически при этом улыбаясь. Он мне лгал и в своем бесстыдстве нуждался в моем утешении. И я ему дал это утешение, хотя, боюсь, только потому, что рассчитывал очень скоро его отобрать. Я запихнул блокнот во внутренний карман, встал и сладко потянулся, как бы объявляя, что в нашей дискуссии наступил перерыв, так как самое сложное позади. Я слегка потер поясницу – обычная проблема пожилого человека.

– Не подлый холуй, капитан Ричард Скэрти! Не думайте, что вам удастся отвертеться с помощью этих трусливых уверток! Вы будете драться, или вам придется извиниться!

– А что это вы там копаете, Сирил? – спросил я. – Сооружаете собственный бункер, что ли? По-моему, бесполезная затея в наши-то дни.

– Извиниться! – в ярости закричал кирасир. – Капитан Скэрти будет извиняться! Ха-ха-ха!.. Вы слышите, корнет Стаббс? Вам когда-нибудь приходилось видеть, чтобы я перед кем-нибудь извинялся?

Глядя мимо него, я обратил внимание на горку кирпичей, сваленных в углу небольшой площадки и накрытых куском толя. К ним через газон подходила незаконченная траншея глубиной около двух футов.

– Никогда, клянусь честью! – отвечал Стаббс.

– Это будет пруд, – отозвался Фревин, с радостью ухватившись за новую тему. – Между прочим, я очень люблю воду.

– В таком случае, пеняйте на себя, – сказал кавалер, становясь в позицию, чтобы начать поединок.

– Пруд для золотых рыбок, Сирил?

– Нет-нет! – вскричала Марианна, бросаясь к Голтсперу и словно пытаясь загородить его своим телом. – Так не годится, это нечестно, сэр! Он в латах, а вы...

– Декоративный пруд. – К нему возвращалось благодушие. Он успокоился, он улыбался, и его улыбка была такой теплой и искренней, что я невольно улыбнулся ему в ответ. – Что я собираюсь сделать, Нед, – начал он, придвигаясь по-дружески ко мне, – так это соорудить каскад на трех разных уровнях, начиная с четырех футов, и с интервалом по нисходящей в восемнадцать дюймов до траншеи. Каждый прудок будет подсвечен снизу скрытой лампой. Вода будет подаваться при помощи электрического насоса. Вечерами вместо того, чтобы задергивать шторы, я смогу любоваться своим собственным декоративным водяным каскадом с иллюминацией!

– Нечестно! Нечестно! – послышалось со всех сторон, и в ту же минуту какой-то рослый человек свирепого вида, с всклокоченной черной бородой, расталкивая толпу, протиснулся на площадку.

– Не годится это, мистер Генри! – крикнул бородач, подбегая к Голтсперу. – Не дело это – так рисковать! Я знаю, вам нипочем одолеть в честном бою любого из здешнего края, да, пожалуй что, из всей Англии! Ну, а так-то оно нечестно выходит. Пусть господии солдатский капитан скинет с себя свои стальные нашлепки, тогда это будет по-честному. Разве не правда, товарищи?