Фейт немного смутилась:

— Ты меня неправильно понял.

— Угу, как же, конечно. — Поправив сумки на плече, Ли добавил: — Знаешь, есть такой специальный справочник, по которому можно узнать адрес человека, если есть номер его телефона.

— Ну так в чем же дело?

— Да в том, что сегодня все эти спутниковые телефоны и всякая муть вроде мобильников не позволяют этого сделать. Звонил я по этому номеру. Телефон настроен только на приём входящих. Там работает автоответчик, говорит: «Мистер Адамс, оставьте, пожалуйста, сообщение после сигнала». Диктует также номер почтового ящика в округе Колумбия. Я человек любопытный, проверил и его. Но почтовый ящик зарегистрирован на имя какой-то корпорации, о которой я сроду не слышал. Был и адрес, тоже фальшивый. Так что дело дохлое. — Он покосился на неё. — Я очень серьёзно отношусь к своей работе, Фейт. Не люблю попадать в ловушки. Поняла?

Они зашли в маленькое кафе, взяли по стаканчику кофе и бублики и уселись за столик в углу.

Фейт пила кофе и ела бублик, щедро посыпанный маком. Вроде бы Ли вполне прям и честен с ней, но то, что связь с Дэнни Бьюканаком у него существует, несомненно. До чего все же это странно — бояться человека, которого она прежде боготворила. Если бы за последний год отношения между ними не испортились, Фейт, наверное, позвонила бы ему. Но теперь не решалась, к тому же страшные события прошлой ночи были ещё живы в памяти. Да и потом, что она ему скажет? «Признайся, Дэнни, это ты пытался убить меня прошлой ночью? Если да, пожалуйста, прекрати эти попытки. Ведь я работаю с ФБР только для того, чтобы помочь тебе, честно. И зачем ты нанял Ли следить за мной?» Да, видно, придётся ей расстаться с Ли, и чем скорее, тем лучше.

— А что говорилось обо мне в материалах, которые ты получил? — спросила Фейт.

— Говорилось, что ты занимаешься лоббированием. Что ты умная, деловая женщина, что о тебе даже писали в «Фотчен». Что примерно десять лет назад ты и человек по имени Дэниел Бьюканан открыли свою фирму.

— А нынешние наши клиенты там упоминались?

— Нет. А разве это так важно?

— Что вообще ты знаешь о Бьюканане?

— Ну, там о нем говорилось не много. Но я маленько покопался сам и не нашёл ничего такого, чего бы ты не знала. На Капитолийском холме Бьюканан давно стал легендой. Знает всех, все знают его. Участвовал в нешуточных схватках, сколотил огромное состояние. Полагаю, ты тоже не из бедных.

— Да, на материальное положение жаловаться грех. Что ещё?

Ли странно взглянул на неё:

— Зачем тебе выслушивать то, что и без меня знаешь? Скажи, Бьюканан замешан во всем этом?

Теперь уже Фейт смотрела на Ли испытующим взглядом. Если он валяет дурака, притворяется несведущим тупицей, следует отдать ему должное, получается у него прекрасно.

— Дэнни Бьюканан — человек заслуженный и почтённый. Я обязана ему всем, что имею.

— Похоже, вы с ним добрые друзья. Но ты не ответила на мой вопрос.

— Люди, подобные Дэнни, встречаются крайне редко. Он настоящий провидец.

— А ты?

— Я? Я лишь помогаю воплотить его мечты в реальность. Такие люди, как я, встречаются на каждом шагу.

— Мне ты не кажешься ординарной личностью. — Фейт отпила глоток кофе и не ответила. — Скажи, а как становятся лоббистами?

Фейт подавила зевок и глотнула ещё кофе. В висках стучало. Обычно ей нужно было совсем немного времени, чтобы выспаться и восстановить силы; она привыкла к бесконечным разъездам, перескакивала с одного самолёта на другой. Но сейчас ей больше всего на свете хотелось свернуться клубочком и уснуть прямо здесь, хоть под столом, и проспать лет десять, не меньше. Возможно, это была естественная реакция организма на чудовищный стресс и страх, которые Фейт испытала за последние двенадцать часов. Ей хотелось крикнуть: «Пожалуйста, не трогайте меня!..»

— Я могла бы солгать и сказать, что мечтала изменить мир. Так ведь все говорят, верно? — Она достала из сумочки упаковку аспирина, сунула две таблетки в рот и запила кофе. — Вообще-то помню, как ещё совсем девчонкой следила за слушаниями по Уотергейтскому делу. Все серьёзные люди, собравшиеся в зале, все пожилые мужчины в безобразно широких галстуках, с одутловатыми физиономиями и жиденькими волосами говорили в большие микрофоны, а адвокаты нашёптывали им что-то на ухо. Все журналисты были там, весь мир наблюдал за этим процессом. Все остальные люди плевались, а я находила это совершенно завораживающим зрелищем. Ведь в том зале было сосредоточено столько власти! — Фейт слабо улыбнулась и снова поднесла стаканчик к губам. — Вот что значит испорченная душонка. Монахини были правы. Особенно одна, сестра Одри Энн. Она свято верила в то, что моё имя — самое настоящее богохульство[3]. «Дорогая Фейт, — говорила она, — живи в соответствии со своим христианским именем, а не повинуясь дьявольским порывам своей души».

— Так в школе ты была возмутительницей спокойствия?

— Если бы продолжала следовать своим пагубным привычкам, то во мне победило бы зло, это несомненно. Мы часто переезжали, из-за отца, но училась я хорошо. Хотя за воротами школы никакого сладу со мной не было. Потом поступила в хороший колледж, в результате чего и оказалась в Вашингтоне. Я безумно стремилась попасть в этот город; видно, так и не удалось избавиться от ранних детских впечатлений об абсолютной власти. Тогда я понятия не имела, чем заняться дальше. Знала лишь одно: мне отчаянно хотелось вступить в большую игру под названием политика. Первое время была на побегушках у одного свежеиспечённого конгрессмена на Капитолийском холме; там и познакомилась с Дэнни Бьюкананом. Он тоже меня заметил, наверное, разглядел во мне нечто. Скорее всего, я приглянулась ему, как человек с сильным характером и большими пробивными способностями. Ведь через два месяца я уже вела все дела этого сенатора. Ну и ещё Бьюканану понравилось, что я умею уклоняться от давления. Кто бы там на меня ни давил, хоть спикер нижней палаты.

— Наверняка впечатляющее зрелище. Особенно когда известно, что девушка только из колледжа.

— Знаешь, я поняла: по сравнению с монахинями политики почти слабаки.

Ли улыбнулся:

— Пожалуй, мне повезло, что ходил в обычную школу. — Он на секунду отвернулся. — Не поднимай головы, там вроде бы ошиваются агенты ФБР.

— Что? — Фейт быстро подняла голову и начала озираться.

Ли закатил глаза:

— Ого! Вот это реакция!

— Где они?

Он легонько постучал пальцами по столу.

— Они нигде. И в то же время — везде. Учти, агенты ФБР вовсе не расхаживают с бляхами на лбу. Тебе их не распознать.

— Тогда какого черта ты сказал, что они здесь шастают?

Бережно положил альбом с эскизами в портфель. Достал тетрадку, стал писать письмо в Ленинград профессору Чугуеву:

— Просто маленькое испытание. И ты его не прошла. Вот я могу распознать федералов, но не всегда. Если ещё раз услышишь от меня эту фразу, знай, я не шучу. Они рядом. И не смей так бурно реагировать. Нормальные, медленные движения, только так. Веди себя, как подобает хорошенькой девушке, которая едет отдыхать со своим дружком. Усекла?

— Да, хорошо. Но только не смей меня больше так пугать. Нервы не выдержат.

«Дорогой Пётр Ильич! Сегодня рано утром мы на лошадях спустились с гор, а вот сейчас полдень, и мы летим самолетом домой. Настроение у нас хорошее, здоровье тоже; про болезни мы совсем забыли, чему несказанно рады. Я помню, как Вы однажды заметили: «Здоровый человек не слышит своего сердца, он даже подчас не знает, где оно у него находится». Мы, конечно, знаем, где находится у нас сердце, но, слава богу, слышать его и думать о нём перестали. Вы нас исцелили, а поездка в горы вернула нам молодость. Мы здесь увидели жизнь, для нас неведомую, узнали людей, совершенно новых по складу психики и по образу жизни, наблюдали такие краски и картины, каких не встретишь ни в каком ином уголке мира. Но главное — мы оба поверили в ту важную мысль, что здоровье наше, а следовательно, и жизнь очень часто зависят от нас же самих и что в отношении к своему организму мы нередко бываем столь же невежественны, сколь и несправедливы. Меня особенно убедила в этом судьба Мирсаида, который теперь совершенно поправился, и жизнь у него складывается как нельзя лучше.

— Как будешь платить за билет?

— А как надо?

— Только кредитной карточкой. На вымышленное имя. Нечего демонстрировать кучу наличных. Если купишь билет в один конец за наличные, это сразу привлечёт внимание. А чем меньше мы будем привлекать сейчас внимания, тем лучше. Как твоё то, другое имя?

Мы оба помним Ваш наказ приехать в Ленинград через полгода и пройти ещё раз проверку. Я постараюсь выполнить Ваше предписание, а что до Олега Петровича, он Вам передает привет и обещает в любых случаях быть у Вас весной будущего года. Впрочем, как он мне только что сказал, он напишет Вам тотчас же по приезде домой и сам обо всём расскажет. От себя же по секрету добавлю: он совершенно теперь переменился и полон творческого энтузиазма. Он дал в горах замечательный концерт и так хорошо пел романс «Гори, гори, моя звезда», что я не сомневаюсь — искусство его стоит на самой высокой своей точке. Не прошли бесследно Ваши мудрые беседы, на многое открывшие нам глаза. Мы поняли: человек должен жить в ладу со своей совестью, в мире и согласии с другими людьми и природой. В этом «секрет» продолжительности жизни человека. Ещё раз спасибо Вам.

— Сьюзен Блейк.

— Красивое.

В. Сойкин».

— Сьюзен звали мою мать.

— Звали? Она умерла?

— Оба умерли, и мама, и папа. Мама — когда мне было одиннадцать. Папа — шесть лет спустя. Ни братьев, ни сестёр. В семнадцать лет я осталась круглой сиротой.

— Да, должно быть, туго тебе приходилось.

Фейт довольно долго молчала. Разговаривать о прошлом всегда было тяжело, и она делала это редко. К тому же Фейт почти не знала этого человека, Ли Адамса. И все же было в нем нечто надёжное, успокаивающее.

— Я очень любила маму, — начала она. — Хорошая была женщина, добрая. И немало натерпелась от отца. Впрочем, он тоже был добрым человеком, но, как бы это выразиться, неприкаянной душой. В голову ему вечно лезли самые дикие идеи, и он надеялся сколотить с их помощью лишний бакс. А когда план проваливался, что было неизбежно, мы паковали вещи и переезжали в другое место.

— Зачем было переезжать?

— Отец втягивал в свои безумные планы других людей, и они теряли деньги. Ну и, естественно, люди были от этого не в восторге. Четыре раза мы переезжали, а потом мама умерла. После её смерти — ещё пять раз. Мы каждый день молились за папу, мама и я. Перед смертью она просила меня позаботиться о нем, но что я могла сделать? Тогда мне было всего одиннадцать.

Ли удручённо покачал головой: