– Давайте так, – вступил Хавьер. – Заключим соглашение. Ничего им не говорить. Никаких слухов, никаких сплетен. Сами знаете. Все мы там были. Можем друг за друга поручиться. И не надо ничего усложнять.

Это разбередило в мастере воспоминания о краях детства, всплыло изборожденное морщинами лицо самой лучшей в мире бабушки, на которое падает снег, и видно, как хлопья тают, наполняя складки морщин, как канавы вдоль дороги, «настоящей водой». Он часто проводил лето у все более согбенной с годами старушки. Черное, грязное пальто из болоньи плотно облегало спину, как у ведьмы. Бабушка первой научила мастера работать. Нужно было рубить дрова и носить воду. Переноска воды 50 филлеров — лучшая сделка, только имеет свои пределы! Дрова стоили — в зависимости от толщины, а также твердости — 10 филлеров, 20 филлеров, 50 филлеров, 1 форинт и 2 форинта. Маленький мастер и господин Дьердь на глаз определяли стоимость дров; и никогда не обманывали. Они даже немного друг дружку проверяли. (Об этих временах сохранился один трогательный документ: в книге господина Виктора Сомбати под названием «Вертеш — Герече», Будапешт, изд-во «Гондолат», 1960, изданной в количестве 2400 экземпляров, на одной из фотографий можно увидеть белобрысого мастера и два тяжелых кувшина перед ним. Подпись под снимком: Герб на жилище отшельников. Автор снимка — Золтан Тильди мл.) Еще он помнит бабушкину строгость, особенно последовательность оной. Однажды, как говорят, щавель не ошпарили, и от этого он — это уж точно — стал горьким, как желчь. Мастер пытался его в себя запихать, используя безмерное количество хлеба, но несмотря на это почувствовал приступ тошноты, так что пришлось сказать что ему нехорошо. Что одновременно было и правдой и ложью; но, по сути дела, враньем. «Ты заболел?» Бабушка посмотрела на него. У плиты — дым, пар. По стульям скачут кошки. Ведь это просто бесплатный цирк был! Как там обращались с кошками! Как с живыми существами! Мастер однажды был свидетелем того, как отец схватил за хвост кошку, которая, улучив момент, лакнула водянистого супа, и вышвырнул на улицу. Поднялся такой тарарам, что мастер, и отец тоже, громко рассмеялись. Но тогда отец мастера некрасиво поругался с бабушкой мастера. «Да, заболел», — ответил он, хотя почувствовал какой-то подвох. В сети которого и попался: потому что три дня пришлось пролежать в постели, что, если честно, было домашним арестом. Было обидно до слез, особенно потому, что на те дни пришлись показательные выступления парашютистов. Их хорошо было (бы) видно со двора. Ее многие навещали: она была очень гостеприимной. Особенного внимания заслуживает книга для посетителей! С именами разных знаменитостей! Мастер тоже записал туда свое имя, и не раз. И каждого внука, регулярно, отмечали у дверного косяка. Целуя на прощанье, она большим пальцем правой руки рисовала па лбу крест. «В такие моменты она была похожа на священника». В разговор, также как господин Дьюла, вставляла слова-паразиты — только у господина Дьюлы это было: гэ-гэ, а у бабушки же: дн-дн, — вначале это. Всегда вызывало у внуков смех (лишь многим позднее обнаружил он в этом привлекательность. С одной стороны, невольное «отсутствие утвердительных поток», а с другой, в перерывах между заиканием: беззащитность). Отец мастера неизменно приходил в сильный гнев. Так же непонятно было его раздражение, когда во время одной из совершаемых в окрестностях прогулок господин Марци, увидев на вершине горы большую бронзовую птицу,[116] символизирующую тысячелетнюю славу Венгрии, спросил, что это такое? «Коза турул», — ответил проказник-мастер. «Желваки на скулах». — «Чтобы я этого больше не слышал». — «А чего?» — стал препираться мастер. «Есть вещи, которыми шутить нельзя», — сказал отец, чей гнев не утих. «Было в этом, друг мой, что-то венгерское».

Теперь ясно, что имел в виду Чейз, когда предлагал не разбавлять показания слухами, которые нельзя доказать. Отвечать коротко и просто. Не бог весть какой заговор. А простые ответы чаще всего самые верные.

Я оглядела комнату – похоже, мы все заодно. Хотя каждый в этой комнате понимает: это сделал кто-то из нас.

Возможно, в том-то и дело, что все мы это знаем. У нас общий мотив, и под подозрением может оказаться любой из нас. Все мы давали показания. Каждому из нас есть чего бояться. И, защищая друг друга, мы защищаем себя.

Мастер тотчас же увидел Елку. И понял: она или ничего. Махонькое деревце издали, на прищур, и при ближайшем рассмотрении оказалось стройным, пропорции свидетельствовали о том, что деревце с душой, не недомерок какой-нибудь, была в нем осанистость, не горделивость, но этика; со скромным сознанием этого оно стояло одно-одинешенько, прислонившись к ограде, в объятиях угла. А рядом ни елки, ни души! Как удачно. Чуть поодаль происходило великое столпотворение. «Благотворительность — пиф-паф твою мать! — вызывала слезы на — отец, ну, а я-то когда встал! — глазах у присутствующих, то были благородные слезы умиления — вот свинья! постеснялись бы его возраста! — выражаясь изящным языком, как прекрасна благотворительность; и как немногие все-таки ею занимаются!» В связи с этим можно процитировать содержательный афоризм господина Марци: «Ты, ты скотина в человечьем обличье!» (Ибо как-то раз — «круг постепенно замыкается» — у господина Марци еще продолжалась утренняя сиеста, уж что-что, а сон ему необходим! в это время мастер, прокравшись в его комнату, с большой осторожностью! «не дай Бог занозить руку», погладил господина Марци по голени, умиленно прошептав: «Дубинушка моя стоеросовая!» Господин Марци вскочил; мастер долго потом еще дрожал от страха. Центральный нападающий, которого так многие любят и ненавидят, изрыгнул приведенный выше афоризм. Адресовав его мастеру.)

Мы не обращали на нее внимания, продолжали жить своей жизнью. Что случилось – не знаем. Ничего не видели.

Вокруг Елки царила тишина. Мастер, поднеся к носу хвоинку, растер ее между пальцев, островок мира, символизируемый приятным ароматом и елкой, был Рождеством. Мастер решительно встал рядом с «обалденным уловом», не желая сдвинуться ни на шаг. Продавец, высокий, молодой парень со складным метром в руках, никак не хотел замечать человека. («Voila un homme!»[117] — воскликнул в разгар лета Президент того клуба, где мастер проходил испытание, после того как мастер покинул помещение; вот вам человек: и это самое главное, что можно сказать об Эстерхази! Он похож на человека.)

И вообще, мы – люди порядочные.

Он пытался поднимать длинный указательный палец, все впустую. Он изволил махать, как официанту; в этом, вероятно, и была ошибка. Но ведь оплата рано или поздно должна произойти, и, пробиваясь сквозь бурлящий человеческий котел, он толкался до тех пор, пока не очутился в задней части автобуса: он и его елка. Люди оглядывали его, кивали с улыбкой. «Признание!» И, как оказалось, накопленный таким образом запас признания вскоре пригодился.

Первой ушла Марго, забрать Николаса из дома Шарлотты. Я стала следить за такими вещами: кто ушел первым, кто остался. И кто пришел раньше, а кто потом.

Кое-кто задержался поговорить с Чейзом с глазу на глаз. Туалет у лестницы был занят, но есть еще два наверху, и я поднялась туда, а с Чейзом поговорю потом – что там он еще узнал от своих друзей? Был ли это яд? Есть ли чего бояться мне лично?

«Что. Это?» — спросила, выдержав зловещую паузу, женщина. «Как что». — «Что это за чахлый, дегенеративный куст?» На губах у мастера уже появилась обида; дело в том, что в прошлом году Йожеф Веверка заявился с елкой под стать мачтовой сосне. «У нас тут что, парадный зал Парламента?» — спросил он в те стародавние времена красу-девицу. Но да ведь у красы-девицы в такие моменты мнение предвзятое. Но сейчас у мадам Гитти с головой было все в порядке, она разглядела психологическое состояние мастера. «Так ты хочешь уравнять ее в правах?… К твоему сведению, то дерево было просто стройняшечкой!»- «Еще бы. Отрубили от него 1,5 метра, а оно все еще стройняшечкой оставалось», — прокомментировал мастер, а сам в это время очень хитро развязывал шпагат, чтобы форма компенсировала в глазах жены размеры. «Посмотри, любовь моя. Какой формат!» — с этими словами сбросив последний узел, он обнажил свое, творение. Еще и пируэт описал с елкой в воздухе, а потом поклонился.

У Мака большая спальня со своим туалетом, копия моей, но зеркальная. Я хотела было туда войти, но дверь оказалась заперта. Наверное, это он на всякий случай, все-таки соберется много народу. Но как-то странно.

Пока он стоял в согбенном положении, со врезавшимся в живот ремнем, точнее пряжкой, ожидая возгласов признания и изумления, взгляд его упал на выползающий из-под ковра паркет, таинственную решетку и щели, которые — и это компенсировало тяжелое зрелище! — загибались под тем же самым углом, что и планки. В этот момент послышался женин вздох, он резко выпрямился, «как складной ножик из города Балмазуйварош». «Вот видишь» — сказал он сразу. Триумф был мимолетным. «Что это, Петерке? От этого дерева откусили кусок». Он взглянул на деревцо — «само сов-вершенство!» — затем вопросительно на жену. «Да ты поверни его, счастье мое», — прозвучал циничный голос. Он так и поступил, как вдруг!.. «Друг мой, обнаружил часть, которой не было». (Как и раздевалок, если мне не изменяет память.) Откусить от елки! Ну, уж это! Он кивнул, он был само…; можно себе представить. Теперь уже Фрау Гитти поступила aufwärts![118] «Ничего страшного, мы это потом к стене повернем…» «Ангел из гипса», — пробормотал посрамленный творец. «Ангел из гипса, ангел из гипса, — рассердилась супруга. — Главное, наш!» Произнеся, таким образом, приговор. После скудного обеда ему было приказано сесть в огромное кресло, но совсем не для того, чтобы лакомиться литературными деликатесами, или прилагать новое русло для истории под энергичное почесывание головы, или углублять или засыпать старое, или даже просто чтобы прикорнуть; нет! А ведь как он умеет в такие моменты помахивать литературным журналом!

Зато дверь в их переделанный общий кабинет была приоткрыта, и через общий туалет можно попасть в комнату Престона. Я заглянула в кабинет, но дверь в туалет была заперта с другой стороны. Пользоваться туалетом Престона – это как-то чересчур. Тем более что мы – не самые близкие друзья.

Я услышала, как закрылась входная дверь, и уже собралась спуститься, но тут заметила скомканный листок бумаги. Он лежал под длинным столом, за которым они оба работали, рядом с металлической урной. Будто бросили в урну, но не попали.

«Делай петельки!» — сказала мадам Гитти расположенному в кресле мастеру и указала на шоколадные конфеты. Он воспринял это с большой радостью, всю свою сознательную жизнь он был рад той домашней работе, при которой не надо было подключать интеллект. Поэтому можно понять испуганную нотку в вопросе: «А крючочки?» Фрау Гитти как раз со вкусом упаковывала подарки. (На прошлогоднее Рождество один подарок был без всяких прикрас: шпагат и оберточная бумага! Да, но то был очень хороший поступок. В буквальном смысле — заслуга женщины; в благих намерениях и мастеру, конечно, не откажешь, но вот в способности их осуществить — иногда да. До сведения мадам Гитти дошло, что есть один инженер, который в одиночку воспитывает семь дочерей. Так вот мадам Гитти обошла всех встречных-поперечных, нет ли у кого чего-нибудь лишнего. Затем наступил великий день. Но как они все спланировали! Чтобы подарок был одновременно вручен лично, но и не был в тягость! Чтобы инженеру едва пришлось благодарить за него! Лошадь спрятали в темном боковом переулке, мастер велел ей держать ухо востро. И не зря! Быстро и ненавязчиво сделав свое дело, они вернулись радостные, но спешным шагом. «Радость моя, — говорил он, ногой, вслепую, ища стремя, — я тоже хочу семерых дочек. Они встанут в ряд, как органные трубы, ты только представь, и у каждой будет ужасно огромный нос!» Как нам известно, вышло все по-другому и т. д.)

На листке что-то написано. Напечатанный черным шрифтом текст. Что-то знакомое. На четвереньках я залезла под стол, аккуратно развернула бумажку, разгладила на бежевом ковре.

Руки у меня затряслись: на меня уставились три слова, в тишине обдав меня холодом – Я ТЕБЯ ВИЖУ.

«Т пр крччк?» Женщина зубами отрывала ленту для подарков. «Да. Про крючочки», — сказал мастер, приходя в отчаянье. «Да Господи Боже мой, чего ты ждешь, моток вот, ножницы вот, работай!» — прорвало супругу, потому что у нее как раз оборвалась лента, однако следует добавить: не там, где нужно. Однако мастер как раз хотел избежать размышлений по поводу того, какой длины должны быть крючочки, достаточно ли в один ряд, а также хотел избежать ловкости рук: поскольку нитки из хлопка слипаются, перекручиваются, раскручиваются и т. д. «Если нужна только сила, берусь», — говаривал он с гордостью. (Хотя погрузка у господина Ичи свидетельствует как бы об обратном… «Там я к тому же хилятиком оказался». Так вот, по-моему, в таком случае мало что остается…)

Такой же листок, какой мне подсунули вместе с фотографией. Будто распечатали другой текст, как вариант, но потом от него отказались.

Я снова скомкала листок, бросила его в урну и заковыляла по лестнице. Не знаю, видел ли кто, как я выскочила за дверь. Записалось ли на чьей-то камере, как я ковыляю домой. Как шлепаю по тротуару.

Мадам Гитти, разглядев корень всех бед, погладила мастера по голове и вернула его к жизни из летаргической безысходности, после чего он смог констатировать лишь, что нарезанные по шаблону крючочки, как «мертвые червячки», расположились рядком, испещряя подлокотники. Готовый к бою, он потер ручки и неблагодарно сказал: «А они не слишком длинные?» Его это немного беспокоило. «Ну конечно, длинные, Петер». — «Ну да, ну да. Но ничего страшного. Что-нибудь придумаем». «Длинные, Петер, — продолжила Фрау Гитти сдержанно, — как раз то, что надо». И он изволил приняться за петельки, петельки, петельки.

Надо наладить дыхание, остановить биение сердца. Скорее добраться до дома и там спокойно все взвесить.

Все внутри у меня клокотало – это Мак! Он бывал у меня дома, я пустила его в свою жизнь…

Я распахнула входную дверь и лишь тогда заметила, что в нее воткнут листок бумаги. Он упал на пол, фотографией книзу.

Закончив, он сходил на лоджию за Елкой, застряв, даже два раза, в дверях, переломов не последовало, осыпалась лишь очередная партия хвои. Затем выяснилось, что елочка внизу слишком толстая и не влезает в подставку. «На крепкий сук — острый топор», — пошел на попятный мастер. Женщина наклонилась вперед, разглядывая проблему, платье спереди отвисло, мастер тотчас устремил на это неформальное декольте взор больших и проницательных глаз. «Гиттуш, дай припасть к твоей груди». Как-то они вдвоем посетили полунудистский пляж. Он сразу же все вокруг обошел и, вернувшись к жене, сообщил, что, по его мнению, «дела» у жены «обстоят неплохо», «уверенный партер» или «нижний ярус балкона» — это «не так уж мало». После следующей прогулки великий художник примчался тяжело дыша. «Радость моя, — пыхтел он, — ты на это посмотри». Мастер, видите ли, узрел обалденную негритянку, сидящую у стойки бара под открытым небом (!): «Друг мой, с вашу голову! Но если бы голова была упругой!» Стройная дамочка пошла посмотреть на негритянское чудо, но когда вернулась, сказала: «Не нашла». — «Да не так уж важно», — сказал мастер с песочного ложа, не открывая глаз.

Опять? Только не это. Я подумала на Мака, но ведь он все время был рядом.

Значит, Престон? На встречу он опоздал. Престон, у него была уйма времени, чтобы принести сюда этот листок.

Он изволил терзать, мять елочку, чудо еще, что на ней сохранилась вечнозеленая хвоя. «Ну и елка, ну и заморыш», — сказал он наконец торжествующе, и женщина не возражала. Природа — несмотря на предобеденные потуги — праздничный наряд не надела. Шторами служили большие, инертные снеговые тучи.

Не Мак. А его брат.

Лист бумаги, такой же черный шрифт, как на скомканном листке около урны. ПРИВЕТ! Дружелюбно, и в то же время зловеще. Это слово написано на моей кружке на работе.

«Знаете, друг мой, когда я вышел на кухню за дочкой, чтобы «под звон ангельского колокольчика» начать праздник, и наступил на отскочившую плитку пола, меня внезапно осенило: Рождество уже давно пришло». Может быть, невнимательность проявил, или выкрутасы времени, точнее праздника, тому виной, но факт остается фактом: он давным-давно жил в Рождестве. «Гиттуш! — крикнул он в комнату, а сам наклонился, чтобы поправить отскочившую плитку, — Гиттуш, Рождество наступило!» Но поскольку женщина не могла проследить ход его мысли, то решила, что над ней издеваются, и ответила соответственно. Мастер, раскиснув от окружающего непонимания, демонтировал Миточку с Горшка, нашептывая на ушко малышке, «обрисовывал ситуацию в общих чертах», упоминая, что Рождество — неисчерпаемый источник поэтических произведений; сколько всего приходится на этот день! маленький Иисус раздает детям подарки, несмотря на то что за предшествующие недели на них нагнали страху Санта-Клаус, а также Чертик, и пока милая мама развешивает сокровища из своей кладовой: круглые вафли, грецкие орехи, яблоки и т. д.; под окном раздаются колядки — Мастер тоже в них участвовал, правда, не пошел дальше роли Третьего Пастуха От одной католической семьи ходили к другой. Однажды, когда он, как полагалось по роли, гаркнул: маленькийисусродилсярадостьнам — и, топнув ногой, выступил вперед, то почувствовал, что пол под ним проседает и вот-вот провалится. «Паркет периодически подрагивал». Это еще было полбеды, потому что компанией они были дисциплинированной, если бы взрослые, которые в возбуждении стояли вокруг, не стали притворяться, будто ничего не случилось. «Ни слова не говоря, замахали руками, подбадривая, ничего, мол, не случилось, спокойно продолжайте… Да какое, к лешему, ничего! Бедный маленький Иосиф (к сожалению, с тех пор эмигрировал в ФРГ; не поэтому. — Э.), как пьяный матрос, выписывал круги между святыми и маленькими волхвами и, покачнувшись, опрокинул Деву Марию!» При виде этого Эстерхази тонким мальчишеским голоском расх-хохотался! «Но как-то дотянули до конца. И всего помню лишь ужасную жару, но не из-за шубы — Третий Пастух без шубы — невообразимое дело! — а из-за лица. Я как пощечину получил». Что здесь ближе к истине, кто знает, но руки у молодого веснушчатого капеллана, видимо, чесались!

Борясь с тошнотой, трясущимися руками я подняла фотографию. Снимок четкий. Деревья, озеро, брелок с собачьей костью. На кроссовке логотип «Найки», хвост, лицо повернуто в сторону. Проверить, что рядом никого нет.

Первое сообщение: ТЫ СОВЕРШИЛА ОШИБКУ.

Второе: МЫ ЗНАЕМ.

«Ну, малыш, — сказал мастер устало, поскольку пеленание в стоячем положении его измотало; чего нельзя сказать о жертве: недостаточная заправленностъ привела к совершенной сырости, — ну, вот, сейчас прозвонит ангелочек, точнее, твоя мама по его поручению, и мы войдем». Отец и дочь ждали в невыносимой вони, отнюдь не рождественской: Горшок остался на табуретке. «Ангел звонить», — сказала девчушка. «Я как раз сейчас говорил Миточке, — изволил он проорать в комнату, — что если зазвонит, Гиттушка, если зазвонит! Ангел, то мы войдем». — «Ладно, ладно». Он изволил прийти в настоящее изумление.

Конечно, они правы. Я совершила ошибку.

Любой, кто увидит эту фотографию, сразу все поймет.

«Колокольчик», — просияло детское лицо, и они вступили в комнату. Молодая пара растроганно следила за малышкой, в чьих глазах отражалось множество свечей и брызгающих, мигающих бенгальских огней. «А теперь помолимся». — «Помо, помо, — сказала Миточка. — Папка на корточки, мамка на корточки» — в том смысле что встаньте на колени. И правда. «Отче наш, сущий на небесах, да святится Имя Твое, да при-идет царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого».

Сразу сообразит, что это – я.

«Елка», — показала Казмер Митович на елку, после того как наспех осмотрела кукол рит, большого мишку и голопузых львят. «Безупречная аргументация», — подумал он и, подхватив крохотное создание, стал кружиться, вращаться с ним до небес. А после того, как поставил на пол и оба еще неуверенно ступали от головокружения, малышка взяла в измазанную пухлую ручонку хвоинку. «Папка! Папулечка, — посмотрела она умоляюще на отца, — назад!» — и потянула иголку к елке. Мастер беспомощно погладил золотую головку: «Не сердись». Без сомнения, каждый год в доме все от мала до велика отправляются, хорошенько обувшись, утоптать скрипящий снег на дорожке к Божьему храму; у малышей глаза слипаются от усталости, но ни за что на свете они не пропустят случая поблагодарить маленького Иисуса за подарки и выпустить в церкви пойманного исключительно для этой цели воробья. Чудесная идиллическая картина, которая настолько же наивна, как и возвышенна.

Глава 19

Э-хе-хе, скрипящий снег! Но где снега былых времен?[119] Ну конечно, они изволили «заполнить время» по дороге к крошечному кафедральному собору разговорами о преимуществах Рождества — что поделаешь: праздник каждый год приходится подстраивать под данные погодные условия. Главное, что церковь изнутри такая же, как обычно; точка опоры. По пути встретились с братьями и отцом. У матери мастера все еще болела нога, да и вообще святая женщина чуточку брезгливо относится к скопищам людей. «Это так турбулентно, сынок». Мужчины топтались перед церковью, роясь вокруг Фрау Гитти, господин Дьердь непочтительно шлепнул ее по спине, господин Марци и т. д. Седовласый корреспондент газеты выражал беспокойство. «Знаете, друг мой, упомянутое лицо можно упрекнуть в том или ином, не будем выделять курсивом, в чем, друг мой, но святы две вещи: он непревзойден в том, как морщит лоб и беспокоится». Такому беспокойству следует обучать. «Дети, наверное, следует войти, тогда бы и места достались». — «Не волнуйся, батя», — произнес господин Дьердь с нажимом.

Они не мои.

В конце концов места достались всем, только мастеру и господину Марци стоячие. Народу пришло много, охарактеризуем плотность толпы так: во время демонстрации тела Господня невозможно было стать на колени. Любезный брат, взяв под руку, поддерживал его почти с материнской нежностью, и пока он стоял в море правоверных католиков, горло у него сжалось было от чувства единения (для которого у него были все шансы, ведь малейшая сутолока, незначительнейшая, роковая перемена ноги в результате самопроизвольного движения толпы, потому что достаточно открыться двери исповедальни, достаточно даже вздоха поглубже по поводу пропущенных исповедей — следующие за передвижением теснения, трения и протискивания были физическим выразителем чувства единения — «в 46-м, наверное, так было, в паре-тройке битком набитых общежитских комнат»; его очень привлекает это чувство, ощутить которое глубже всего можно на пляже — с какими светскими декорациями! — нужно сидеть на зеленой траве, ощущая усталость от известной игры в мяч, покрывал должно не хватать, вынуждая некоторых сидеть на траве, ему нужно молчать, да его и не должны спрашивать: будучи с ним едва знакомы, затем кому-нибудь нужно подтолкнуть к нему кружку со словами: «Держи, ива, хорошо играл», конечно нужно заранее разбираться в этой игре в мяч и вдарить так, чтобы тело стало липким от пота и рука, по той же причине, скользила по пузатому телу кружки), однако вместо всего этого — уж извините за каламбур — горло сжалось от одиночества, «взгляд и глаза раздвоились», он видел всех и вся, «и поводов у него было мало».

Сидя у себя в беседке и вертя ключи в руке, я продумывала линию защиты. Что я скажу полиции. Что скажу соседям.

Они не мои.

Однако приходит слово: «Знаете, друг мой, всякое сущее — прообраз всего сущего; поэтому мы всегда видим существование разобщенным и связанным одновременно. И знаете, радость моя, если мы будем слишком соблюдать аналогию, все под знаком идентичности сольется в одно; если же мы будем ее избегать, все рассеется в бесконечности. В обоих случаях созерцание прерывается, в первом случае потому, что чересчур активно, во втором потому, что погублено нами».

Но они лежали у меня дома, поэтому на них – отпечатки моих пальцев, и потом, там не только ключи Труэттов. Нет, конечно. Иначе я бы кого-то позвала и эти ключи отдала.

Но дело не только в этом, в ушах у меня звучал совет, который из-за забора мне нашептал Чейз: не надо ничего усложнять.

С понятным ужасом он изволил приступить к молитве, от которой во время причастия его отвлек крайне будничный случай, ошибочное, не к месту высказанное господином Марци «желание сцапать», при удобном случае, «пусичку в лиловом». Это было не к лицу господину Марци, и скажу прямо: не к лицу и мастеру — главным образом, этот сдавленный, школьнический смех, который ознаменовало сильное сотрясение спины, что затем передалось и спине господина Марци, вызывая крайнее возмущение сидящего сзади отца. «Не дергайся, старик», — непочтительно сказал теперь господин Марци, он уже перед церковью, пиф-паф! вмазал по спине седовласого корреспондента газеты огромным снежком. «Больно», — сказал отец. «А ты чего думал?».

Ключи надо вынести из дома.

Подальше от себя.

Сейчас же.

Они все еще стояли, беседуя с соседями. С господином Марци поздоровался некто господин Хуш. «По ступенькам спускались Хуш и Баша». Правое крыло на полуночной мессе! «Спелись, а?» — ухмыльнулся господин Марци мастеру, ответив на приветствие. «Батя, — как раз говорил тот отцу, — у меня для тебя есть лакомство». И сказал, что удалось достать настоящего горького шоколада, bitter. Вверх дном город перевернул. Ему хорошо запомнилось из детства, что отцу: достается горький шоколад, потому что это его любимый. У матери все то же самое было с куриными спинками. Ему, на взрослый уже взгляд и вкус, это казалось странным, но Боже мой! Если им это нравится! «Я тебе потом скажу, кто его любит», — добродушно прорвалась из отца накопленная годами горечь (шутка — Э.). Как искусно скрывалась истина! Так, почти случайно, выяснилось, правда, можно было это узнать и из других источников, что родители мастера относятся к типу людей самоотверженных. «Требую только белое мясо и окорочка», — заявила при дальнейшем расследовании мать.



Я нашла их три месяца назад, весной, когда сажала цветы на своем участке. Копнула лопатой поглубже, сквозь насыпной слой, где земля пожестче.

Две семьи попрощались друг с другом и отправились, кому направо, кому налево, с сонным видом. Мадам Гитти взяла мастера под руку, прямо как неродная. Бесснежный сочельник приближался к концу, но в маленькой кухне — холодный кафель демонстрировал отвратительную температуру; «шлеп», топала по ней обычно Донго Митич — напоследок блеснул, чтобы затем, по извечному закону природы, уступить место для завтра. Босой, в пижаме наизнанку, он ковырялся в рождественском студне, когда Фрау Гитти (в тапочках!) произнесла в качестве обрывка уже происходящего, но неизвестного мастеру разговора: «Мяса в нем, кажется, не много». Мастеру следовало ответить, но он в точности не знал, к чему фраза относилась. «Пир горой у Винни-Пуха», — сказал он наконец сдержанно и протянул руку за уксусом. Вилку воткнул в студень, мелкими, разнонаправленными движениями взрезал поверхность и налил в ужасную расщелину уксуса.

Дюймах в шести лопата стукнулась обо что-то жесткое, сначала я решила, что это собрались в кучу камешки. Я засунула руку в перчатке в землю, и пальцы зацепились за кольцо. Я потянула за него, и в лучах солнца заблестел металл.

Большая связка ключей, ее явно спрятали здесь, в углу сада.



Первое, что я опознала, – брелок с собачьей костью, колечком соединен с большим кольцом. Но на кольце – солидная связка ключей. И на каждом ключе маркером написана небольшая черная буква.

Я внимательно их осмотрела, с каждого ключа стерла грязь и песок, чтобы точно прочитать буквы.

⁶⁷ «Раздобудем мирного неба, свежего хлеба, вина и гульнем разок», — сказал мастер с горечью (тайная вечеря, или последний ужин). Они стояли перед складом после последней тренировки. Мастера этот процесс, а точнее: что после каждой тренировки экипировку нужно относить на место — чрезвычайно утомлял. Начнем с того, что он об этом всегда забывает. «Бывает. Нет у меня этого в крови». Да, но всегда находится тот, кто, когда он, наклонившись по причине малых размеров входа в раздевалку, собирается уходить, напоминает об этом. Радости это у него не вызывает. А как он потом его несет! Как будто при переезде! А всего-то: трусы, майка, два носка, пара бутс! Можно сказать: ничего! И все-таки, когда бутсы норовят подпрыгнуть в руках, как огненная шиншилла, носки «наподобие дохлых шарфов» обвиваются вокруг запястий — и он достигает цели: это уже кое-что! А рациональностью, с которой трусы завернуты в майку — «двух зайцев, друг мой, именно!» — он определенно изволит гордиться. А потом сортировка!! Сортировку он пропускает. Оглядывается, как выступающий с торжественной речью оратор, и, если господин Эжен отвернулся, бросает маленький комок в какую-нибудь кучу. Господину Эжену, конечно, с точностью известны мастерские проделки мастера (игра слов), и он «от души про себя хохочет». Треплет мастера миниатюрной рукой: «Ладно, Петерке, вдарьте как следует!» Он вздергивает голову: «В будний день, Эженке? Матча же нет». Кладовщик опускает голову «А вы всегда». Эффектно.

Команда топталась в чересчур натопленной кладовой, и уйти хотелось, и остаться. Нужно было обсудить детали ужина в честь закрытия сезона. «Куда пойдем?» — «Дети мои», — энергично поднял он руки. Господин Арманд — обычно хозяин ситуации — бухтел на заднем плане, причем давно уже, мол, дело не двигается, а стоит. Что-то надломилось в господине Арманде. Тренер, как бы ни сложились условности, отвечает за команду. А они теперь… «Знаете, друг мой, мало того, mon ami, я нахожусь в ситуации намного более выгодной. У меня нет коллективного чувства вины». Да: мастер — воплощенная насмешка. Господин Арманд воплощал слишком многое из того, что потерпело крах, и, несмотря на его кристальную честность, это («поэтому!») привело к перелому, вот и теперь он подчеркнуто скрылся среди полок, ему вдруг срочно понадобилось приводить в порядок экипировку. «Ситуация отцов».

Т, Б, С, К… Очистив половину ключей, я вдруг поняла: это ключи от домов на нашей улице! Т – Труэтты. Б – Брок. С – Сивер. К – Кора. И так далее.

Что это значит? Откуда у Руби все эти ключи? Видимо, она спрятала эту связку во время следствия, когда сказала, что ключей от дома Труэттов у нее нет. И просила меня поддержать ее, подтвердить полиции: их ключа у нее больше нет.

Ну, а мастер продолжил. «Дети мои. Идите в город. Там вы повстречаете несущего пивную кружку человека. Идите за ним и там, куда он войдет, скажите хозяину: мастер прислал спросить, где те покои, в которых я с товарищами могу вкусить ужин? Он покажет вам просторные, обставленные для приема пищи палаты». Вот что прозвучало у подножия облезлых, за копейки выстроенных заново раздевалок. Правый Крайний поморщился. И когда он бросил туда взгляд, сказал: «Петике». Остановились, как не раз бывало, на кабаке господина Дьердя. Он пришел раньше, сел рядом с господином Дьердем у «мертвого» игрового автомата. Большой брат утомился. «Мяса достал и картошки дешевой». — «А салат? Салат будет?» (При появлении на горизонте какого угодно совместного ужина он тотчас же интересуется насчет салата. Напр.: «Разобьете «Теши» — ужин в «Барашке»!»; «Спасибо, господин Пек! Салат будет?»; «Если, то». «Салат с огурчиками?» и т. д.) Господин Дьердь не ответил. Иногда мастер его утомлял.

И вот оказалось, что это – наглое вранье, а истину она закопала.

Вошла женщина. «Посмотри-ка на мамочку, — сказал шинкарь, — в меня влюблена». — «Естественно». Однако что-то в этом, наверное, в самом деле было, потому что женщина стала донимать господина Дьердя. Когда она ушла — спешила назад в свой табачный киоск, мастер произнес следующее: «Так с тобой разговаривала, как плохая жена». — «Видал, — ответил с детским воодушевлением господин Дьердь, — чему он обрадовался? — Но затем по быстрому невнимательному взгляду младшего брата в сторону увидел, что тому чуточку скучно, взрыв эмоций устроен скорее ради мастера. — Видал? Этим она себя и выдает». — «Обычно так делают» — проворчал известный всей стране писатель. Рядом с ними остановилась старушка с ведром и половой тряпкой. Голова у нее сильно тряслась. «За двадцатку убирает туалет, — шепнул господин Дьердь. — Окупается. Знаешь, какая жуткая работенка?» Мастер не стал выдавать секрет своего убогого (армейского) опыта. Бабулька беззубо улыбнулась господину Дьердю. (После удаления старушки мастер не удержался от того, чтобы не сказать: «Приятель, думаю, ей тоже… ей ты тоже симпатичен». — «Ничего девчонка», — сверкнул глазами молодой мужчина, поскольку был охотником до шуток). Бабулька говорила и во время разговора, в такт ему и голове, ритмично трясла ведром, которое «безбожно громыхало». «Дьюрика, чего удивляться, что вам-с эта баба не нужна…» Это было как наваждение: туалетная тетенька говорила как господин Кашшак.[120] «Дьюрика, говорю вам, вы правы. Если бы я была мужиком с тысячей хуев, — здесь она захихикала, так что мороз прошел по коже, — с тысячей хуев, то и 1001-й не доверила этой бабе». — «Ладно, мамаша, глотните пятьдесят грамм черешневой, а потом марш домой». — «Домой, домой…» — стала бормотать, вновь уйдя в себя, старуха, но господин Дьердь безжалостно направил ее к стойке. Мастер испытал виноватое облегчение.

Мало того что у нее был ключ от дома Труэттов, у нее были ключи почти от всех домов на нашей улице! А хозяева, скорее всего, понятия об этом не имели.

Он изволил было подняться, но поскольку господин Дьердь продолжал держать ладонь на его плече, план потерпел фиаско. «Да сядь ты, поговорим немножко». Мастер не знал даже, плакать или смеяться. «Вот-вот, друг мой, или». «Такую конфетку сделаю из этой пивнухи», — и обвел вокруг рукой. «Полкоролевства», — перевел мастер движение руки на человеческий язык. «Во-первых, пущу вдоль пожарной стены душистый горошек. Мать уже спросил, когда нужно сажать душистый горошек». — «И сказала?» — «Все мямлила чего-то, я ей говорю, нечего воду в ступе толочь, говори быстрей, обиделась, выгнала, непочтительность, мол, проявил». Мастер набрал в грудь воздуху, чтобы начать серию возражений, которая должна была, как обычно, быть нацелена на отношение господина Дьердя к миру, но, вновь встретившись с быстрым косым взглядом, так воздух и выпустил: «Ф-ф-ф». Господина Дьердя неприятные вещи регулярно оставляют равнодушным. «Но за ужином пошла на мировую, пообещала, что спросит этого длинного типа, он в этом разбирается». Поразительно, сколько всякого народа не знает господин Дьердь — по сравнению с мастером. «Тот, высокий, который раньше жандармом был, кажется». Ему что-то припомнилось. «А не телохранителем?» — «Ну да». — «Настоящий muskeltier».[121] (Вот какую любезность он оказывает немецкому переводчику. Джентльмен просто.) «Во всяком случае, он старый поклонник семьи». — «В общем, сначала душистый горошек, потом пианистка». И мастера понесло: «Маленькая поблекшая старушка, сигареты, французский голос, в окне вывеска: КАЖДЫЙ ВЕЧЕР МАРГО, большими золотыми буквами…» — «Что-нибудь в этом роде», — прочувствовал все это господин Дьердь. «И здорово шарит в музыке». Мастер, по собственному утверждению, со словом «шарить» полностью утратил чувство языка. Давайте же проследим это языковую предвзятость in statu nascendi:[122] бродят они, скажем, с господином Чучу всю вторую половину дня, ни говоря ни слова, потому что у него здорово получается (шарит он в этом) молчать с господином Чучу, но затем, сидя на краю стадиона, на четверти бетонного кольца, или на бетонной лестнице, или просто на поваленном электрическом столбе, — последний смотрится на окружающем поле холме как огромная зубочистка, — один из них говорит, мотнув головой в сторону какого-нибудь стоящего игрока: «Здорово шарит». Второй (если же и т. д.) кивает: «Здорово». И мир входит в свою колею.

Наверное, эта связка попала к ней не сразу, она ее собирала не один год, пока жила здесь. Ведь она выгуливала собак, заносила в дом почту, сидела с чьим-то ребенком. А ключ ей оставляли под ковриком у двери, либо на время давали второй. Эти ключи она либо не возвращала, либо делала с них дубликат. Скорее всего, делала дубликат. И никому и в голову не приходило, что у нее есть ключ от их дома.

«И здорово шарит в музыке», — восхищался, значит, он будущей пианисткой, но господин Дьердь воистину охладил его пыл. «А, неважно, — сказал он мрачно, — главное, чтобы музыка была. Суть в другом». Хорошее настроение мастера сменилось было на плохое, когда господин Дьердь сунул ему листок бумаги. «Черновик. Посмотри, ты же все-таки великий стилист», — и подавил в себе смешок. Мастер приступил к чтению.

Но почему ключей так много? Ведь есть соседи, которые Руби вообще не доверяли и нипочем не дали бы ей свой ключ. Но мы же здесь – одна семья. И доступ в один дом обеспечивал ей доступ в другой – кто-то на всякий случай оставлял ключ у соседа, и такой ключ, с биркой, висел на крючке или лежал в кухонном ящике.

У. П. О.!

Много лет назад мы с Тейт обменялись ключами – вдруг кто-то из нас окажется без ключа на улице? Наша дружба давно остыла, но ключи так и остались. Не требовать же их назад? Это как-то слишком. Доводить дело до разрыва не нужно никому. И ключ от дома Тейт и Хавьера Кора так и лежит у меня в прихожей, у задней стенки ящика стола, мало ли что?


Обращаемся к руководству П. О. с огромной просьбой перенести часы работы нашего заведения: с 10–22, как это было до сих пор, на 11–23. Основанием нашей просьбы является следующее: оборот заведения между 10-ю и 12 ч. составляет, по нашим подсчетам, макс. 500 форинтов. Значительное сокращение поступлений можно мотивировать оттоком клиентов в недавно открывшиеся рюмочные. Опыт, однако, показывает, что между 22-мя и 23 ч. доходы заведения могли бы возрасти, чем мы в какой-то мере смогли бы компенсировать сокращение утреннего оборота.
Просим поддержать наше предложение.
С уважением: + +


Естественно, Руби могла сто раз его найти, сделать дубликат и воспользоваться им. Получалось, что она окольцевала нас всех. И каждого. И вот эта связка оказалась в моих руках.



Тогда, сидя в своем дворике, я долго, почти до вечера, мучилась – что делать с этой связкой? И подумала об озере, о том, что отпечатки пальцев исчезнут, а рука судьбы то ли вытащит эту связку на поверхность, то ли нет, но я буду вне подозрений.

Теперь стремительное равнодушие охватило его, кивнув, он вернул бумагу назад; сказав лишь: «Перед и нужна запятая». — «Да пошел ты».

И с наступлением темноты я поспешила туда, мимо закрытых соседских дверей, мимо слабо освещенных крылечек. Ключи позвякивали в кармане, этот звон прорезал тихую ночь. Я крепко зажала их в ладонь, спустилась по тропке мимо бассейна и пошла к воде. Была уверена, что я одна.

Но меня кто-то заметил. Кто-то стоял в углу бетонной площадки у бассейна, видел, как я пробежала мимо, – и щелкнул меня своей камерой.

По мере того как постепенно подтягивались ребята, рос круг обязанностей господина Дьердя, и пропорционально этому «рассеивалось» интимное, хотя и не лишенное натянутости уединение двух братьев. «Господа, — поклонился заместитель заведующего, — нам удалось зарезервировать для вас отдельное помещение». С этими словами он указал на три сдвинутых в углу стола. Еще не утихло сдержанное веселье по этому поводу, как господин Дьердь оказал новую любезность. Ибо к нему подошел дядя Фаркаш, волосок, дескать, в пиве обнаружил. «Где?» — спросил господин Дьердь с громогласной любезностью. Старик показал. «Папаша, это не волосина, а отметка на стекле». — «Знак? Внутри?» — «Конечно, отметка, что до сих пор надо наливать». — «Тогда, сынок, забери-ка это назад и налей до сих пор». И пристыженному господину Дьердю пришлось выполнять законное требование. Мастер подозревал, что младший брат с самого начала знал, чем все закончится. «Дочери дяди Фаркаша!» — продолжал он развивать мысль. Эдит и Клари. Долгое время их образ мучил мастера грызущим чувством вины. То было вечнозеленое католическое чувство греховности: он еще в школу не ходил, когда прятался с обеими дочерьми в мешок! Сначала с одной, потом с другой. То была очень хорошая игра, «игра в самоубийц или что-то в этом духе», лицо у него краснело, жарко, помнится, было. Только потом возникла перспектива греха и резвым играм пришел конец. Он изволил струсить; «к сожалению». Затем для дяди Фаркаша наступила черная полоса, он все пропил. А как он тогда заявился на выпускной банкет к своим девочкам, в толпу разнаряженных пештских дам с турнюрами! Поверьте мне, то была сцена, достойная пера писателя. «Скандальная сцена, достойная пера, наверное, более раннего (пожилого?) писателя… Знаете, mon ami, дядя Фаркаш был великолепен. Отмечу, он и по сей день является таковым. Даже по отношению, например, ко мне сохраняет марку. — Так за это он его и уважает! — Как он появился, в лохмотьях, худой, небритый, и все же, как будто, ни на что не претендуя, ни на салями, ни на ветчину. Я — это я, вы — это вы; я не сержусь. Такой он был. Конкретно, он, конечно, хотел есть, салями, ветчину. Утверждать, что девушки несказанно обрадовались, было бы, конечно, преувеличением. И конечно, скандал тоже был; на поверхности всегда находятся скандалы», — оборвал он цветную нить повествования.



И вот я стою на коленях на холодном деревянном полу у себя в прихожей, держу в руке эту фотографию, понимаю, какие выводы можно сделать, глядя на нее, как все можно повернуть против меня. Но зачем меня кто-то этим снимком пугает, как хочет им распорядиться?

В это время появился господин Арманд, как первый среди равных. Подсел к столу, где уже сидело несколько человек, среди них и мастер. Но подсаживание к столу не вошло в число старых добрых традиций: кто-то вставал и шел смотреть, как играют в игровые автоматы, или даже начинал играть сам, или выпивал с господином Дьердем, пока тот колдовал над кружками, а в это время и другие подходили, и их ожидала та же самая судьба. У игрового автомата стояла девушка. «Развалюха». Однако господин Чучу сказал: «Вместе со мной в первый класс ходила». Мастер был деликатен (как наследный принц, ха-ха-ха). «Но сейчас она, кажется, и за скромное вознаграждение…» — «За кружку. Но если попросить, то и безвозмездно». — «Потасканная уж очень». — «Одного со мной возраста», — повторил, в качестве довода, господин Чучу. «Слаба на передок?» — «Да ну. Обыкновенная шлюха».

У Престона и Мака наверху общий кабинет, но на собрании Мак все время был рядом со мной. И когда я пришла, он был уже там. А Престон явился позже. И вполне мог сунуть эту угрозу мне под дверь.

Стол был в постоянном движении. Мастер с беспокойством взирал на «неформальную обстановку». Скажу искренне, как есть, — «пунктик», для него характерный, — он изволил опасаться, что прощальный ужин не начнется. Кто-то раздобыл бутылку румынского коньяка, которая пошла по кругу. (Травмированный Левый Крайний скоро захмелел.) «Не знаю, mon ami, как остальные, но я ждал чего-то». («Можно потом процитировать».) Мастер, конечно, произнес приведенную выше фразу, обратившись к Левому Защитнику, который благодушно не так его понял и стал поторапливать господина Дьердя с ужином.

Когда Труэттов нашли мертвыми, Престон указал на Руби одним из первых. А когда ее упекли за решетку, его недоверие перекинулось на меня, просто по правилу «скажи мне, кто твой друг…»

На работе Престон наблюдал за мной. У него есть ключи от всех кабинетов в нашем здании. И все предупреждения он напечатал у себя, в том числе и Я ТЕБЯ ВИЖУ на скомканном листе под его столом. Престон живет от меня в трех домах и вполне мог зайти ко мне, когда я дежурила.

Пиво появлялось автоматически, лица раскраснелись, и у господина Арманда тоже. Настроение угрожающе поднялось. Мастер верил в то, что ужин — «стихийная биологическая сила» — соберет народ вместе, и тогда господин Арманд встанет, откашляется и чуть растроганно — как мы убедились, ему не чуждо подобное чувство и общественные задачи заставляют его выходить на поверхность, — произнесет Заключительную Речь, а именно: даст оценку результатам, сообщит статистику, самый лучший средний результат, самого результативного игрока (им станет мастер с 24 голами), ну, а затем объявит… Да, объявит, уходит или нет. Потому что в этом тоже была какая-то неясность.

Раньше я видела в этих предупреждениях свой смысл: заставить меня выдворить Руби. Мол, если я ее не выгоню, эту улику обнародуют, покажут всем, в том числе и самой Руби.

Но мастеру пришлось жестоко разочароваться. На первом этапе в самом себе, затем в развитии событий. «Благородная последовательность». «Жрачка, господа», — прогремел господин Дьердь, на руке — тарелки жемчужным ожерельем. «Ишь ты, как настоящий официант!» — разинул он от удивления рот на брата. Он с особым трепетом относится к официантам. «Маринад, — мановением руки официант извлек серовато-белые тарелочки с маринованной паприкой и ассорти из овощей «чаламади». — Острый, что надо. Это команде от Голубки». — «Начинается», — он изволил потирать руки, потому что на запахи начали стекаться, возвращаться на места ребята. Он видел, как господин Арманд вынимает из наружного («!») кармана короткого (но нового) кожаного пиджака квадратик бумаги, разворачивает, разглаживает, складывает и откашливается.

Но Руби больше нет, а мне опять подсунули это злосчастное фото. И кому теперь доверять?

Тарелки поступали с успокаивающей непрерывностью, ни о каком подманивании калачом, как это часто бывает, речи не шло, и с такой быстротой, что тому, перед кем кушанье уже стояло, был резон подождать остальных. Таким образом, установилась истинная гармония, потому что тому, перед кем ничего не было, тоже был резон подождать. Но и в эту гармонию, как и во всякую другую, была внесена сумятица.

Неожиданно послышались удары и сразу после этого визг бывшей одноклассницы господина Чучу («Знаете, прямо как в фильме, а это как будто синхронный звук») и еще хруст. «Как если бы порвалась одежда, только хуже. Или, скажем: если бы порвалась очень дорогая одежда».

Причастен ли к этому Мак? Насколько братья близки, насколько кровные узы превыше всего остального? Меня сковали страх и одиночество.

Вспомнилось, как в начале летних каникул ко мне заявился Мак с бутылкой пива в руке, на лице кривая улыбочка – это совпадение? До него долетели слухи о новом повороте в деле Руби, и он возник у моего порога? Если так, какие цели он преследует?

Мастер, опираясь на предшествующий опыт, полагал, что среди щетины, вихляющих бедер, плоских, приподнятых грудей, туалетов с просмоленными стенами, мутных, желтых озер, поднимающихся над засорившимся водосливом, размазанных бровей, треснувших, кровоточащих губ, опутанных сетью жилок глазных яблок, кисловатого запаха изо рта и затхлой вони под мышками, закатившихся пуговиц от ширинки, никогда не застегивающихся молний и множества женских задов — всего этого реквизита гуманиста — чувствует себя как дома, но теперь, при виде лица лежащего на земле мужчины и второго, одни только его широкие плечи, из-под которых иногда мелькали нацеленные для пинка ноги и пинали же опущенное на землю лицо, не смог сдвинуться с места. А ведь его положение было самым выгодным. «Знаете, друг мой, мне было страшно. Такое лицо… а главное, хруст…» Господин Арманд оттолкнул стул и уже вырос на месте битвы, но в это время господин Дьердь вдруг — чудом освободившись от посуды — сгреб широкие плечи и, прямо как котенка, оттащил приземистого нападающего от жертвы; повернул к себе, при этом осторожно держа от себя подальше. «Не дури», — сказал человек саженного роста. «Нормальный парень-таксист, — сказал на более поздней стадии господин Дьердь, — домой меня бухого часто отвозил». «Да, но так бить ногами, — изволил он сказать с ужасом отвращения. «Знаешь, в чем тут дело. Кровь в голову ударила».

Сидя на холодном полу в прихожей, держа в руке фото, я еще раз позвонила брату.

На сей раз он ответил с первого сигнала.

Сцена все еще тянулась; характерно, что полчаса спустя мастер заметил возле ботинка пуговицу средних размеров. Он поднял ее. «Пуговица от ширинки», — сказал он со скандальной откровенностью. «Цыпочке отдай», — сказал кто-то с ехидством. Он почтительно растянул маловажное событие, произнеся: «Реликвия. Пиф-паф» — и щелчком послал пуговицу куда-то. Что всякий может понимать как ему заблагорассудится. (Изощренное цитирование предложения Оттлика.)

– Харпер? Что-то с отцом?

На столе, за небольшим исключением, расположились куски мяса, которые остывали. Шницель, панированное мясо и картошка. «Самый лучший сорт толченой картошки». — «Принеси ты рис, Дьюрика, и я бы тебя убил!» — сказал Либеро. «Что есть». Господин Дьердь, так сказать, «недолюбливал» Либеро.

– Извини, нет, все целы.

Тогда мастер, как он это обычно делает, даже в лучших ресторанах, схватил рукой картофелинку и засунул в рот. «Этикет — это я», — сказал он, опираясь на опыт прошлого, исторического прошлого. Но теперь была допущена большая ошибка. Как реакция на его движение страсти получили выход: ребята начали есть. «Может, подождем», — сделал попытку он. И, что самое фантастическое, в это время — явно не осознавая сам — потянулся за новой картофелиной, мало того, говорил это уже с набитым ртом.

– А-а, ну хорошо, – он помолчал. – Просто в субботу ты два раза звонила. Да и недавно я пропустил звонок.

Поднялась полная неразбериха. Кто-то уже не ел, кто-то еще не ел, кто-то только начинал. Либеро собирал кости для собаки. Молодой Полузащитник в шутку украл один из кусков мяса с тарелки господина Ичи, который этого не заметил, так что когда Молодой Полузащитник с набитым ртом спросил господина Ичи: «Достаточно?» — раздался громкий хохот. Господин Ичи, как всегда, был вежлив: он пригладил характерные, похожие на проволоку волосы: «Спасибо за вопрос. Как в количественном, так и качественном отношении…» — «Дурак». (Всем известный факт: «Вкусовые железы расположены у господина Ичи на пятках».)

Мы перезваниваемся редко, обычно по праздникам и когда есть новости о родителях.

– Как думаешь, что я за человек? – спросила я внезапно. Передо мной фото – улика, которую я скрыла. Что он ответит? Вдруг вспомнилось, что сказала обо мне Руби: хамелеон, быть счастливой мне не светит.

Поскольку кое-где основная задача была выполнена, образовались небольшие группки беседующих. Мастер, похолодев, отметил, что вечер не только что начался, а уже перевалил за половину. После разговоров о том о сем он обнаружил, что рядом с ним шепчутся, конспираторски шепчутся. «О плане действий». Как им заявить, что если господину Арманду нельзя остаться тренером, то они уходят. «Как так уходим?» — задумался он. «Это чтобы попугать, — просветили его негромко, — надо просто засвидетельствовать, такой, мол, сякой Эжен». — «Но ведь это неправда», — сказал он ошарашенно. «Ну, не прямо так, — сказал Второй Связующий, — но, по сути, Арманд уходит из-за Эжена». — «Это правда». — «Серьезное это было поражение, друг мой. С одной стороны, перешептывания… Мы собирались в кучки, шепчась о правом деле, но никто не встал, чтобы за столом сказать об этом четко и ясно… А потом много разговоров не пошло ребятам на пользу. Они доступны пониманию в своих действиях: кто-то грубоват, например, кто-то тихоня, все по-разному. Но знаете, mon ami, выступать здесь с теориями!..»

– Напилась, что ли? – спросил он вместо ответа.

– Нет. Вот как ты меня опишешь своему приятелю? Типа, моя сестра…

– Хороший человек, – выпалил он.

Но, несмотря ни на что, его сердце на коротенький период переполнилось теплом, ведь все-таки это сомнительное собрание произошло именно вокруг него, чувствуется, значит, что он даже если и не такой, как все, но все же один из них. (Э-хе-хе, здесь его еще ждет сюрприз!) Начали они играть в щелчки; это требовало продвижения дел с выпивкой. «Знаете, дорогой мой, просунуть голову между двумя пивными бутылками, так, чтобы ни одна не упала, дело немалое».

– Ха.

Он вздохнул.

Мастер подошел к господину Арманду, чтобы расставить наконец все по своим местам. Отвел измученного тренера в сторонку и стал тихо говорить: «Слушай, Арманд, оставайся». Разговор быстро подошел к концу. «Не будем об этом, Петер». Они смотрели друг на друга. Наверное, и остальным передалось это мгновение, но пиво все же убывало, играющие щелкали коробком. «Попробуйте. Держи их вместе». Мастер гневно махнул рукой. «Не будем об этом», — изволил он сказать на этот раз. Они продолжали стоять. Вопреки своему гневу они друг на друга не сердились: они друг друга знали. «Знаете, друг мой, мое дело, к счастью, маленькое: я играю!» Боже, до чего просто! — могу сказать я.

– Ну, скажу, что, когда мы росли, отношения были не блестящие, но я сам виноват, много попил крови у нашего семейства. Что она относилась ко мне лучше, чем я заслуживал, что она – лучше меня.

Я забыла об этой черте своего брата: говорить напрямую, как есть. Всегда пытается загладить свою вину, но остановить ход событий не может. Я ошиблась: на подлинную Руби он ни капельки не похож.

Он поплелся назад на место. На жирных тарелках комками торчали смятые салфетки. Правый Крайний уже поджидал его. «Че ты ему гонишь! Наконец-то уходит». Он не нашелся, что ответить. Он и не думал, что у господина Арманда есть и враги! По перешептываниям казалось, что все, как один, были за тренера. («Но да ведь в этом и заключается своеобразие перешептываний!») Так он и сказал Правому Крайнему. Тот тонко рассмеялся. «Петике! Да что ты обо всем этом знаешь?» — «Как так?» — поперхнулся он. «А так! Ты здесь на тренировках и на матчах бываешь, а потом все, идешь домой». — «А что? Есть что-то еще?» — спросил он с обидой. Маленький чернявый парень взглянул на Либеро. И он тоже? «Так в чем дело? Мы всю неделю на заводе пашем. — Он немного подождал, потом продолжил: — А ты что воображал? У тебя нет врагов? О тебе не треплются?» Он продолжал стоять. «Это везде так, Петике», — произнес Либеро.

После паузы он спросил:



– Так все в порядке? Или у тебя что-то приключилось?

⁶⁸ Господин Дьердь стал поторапливать: «Закрываемся!» Тогда господин Арманд поднял руку. Наступила тишина. Сердце Петера Эстерхази стукнуло. Чуточку не так, как обычно. «Время первой тренировки: первое воскресенье января, десять часов утра, — сказал господин Арманд, уставившись в стол. — Прошу присутствовать».

– Ну, – заговорила я, плохо представляя, с чего начать. Как все подать, чтобы не вызвать его осуждения. И вдруг поняла: зачем мне с ним подбирать слова? Он мой брат, я видела, что он вытворял в этой жизни, разве не справедливо, если он узнает, на что способна я? – Приговор по делу об убийстве моих соседей отменен.

КОНЕЦ

* * *

– Вот это да.

– Руби вернулась. Ко мне в дом. Все пошло кувырком, и она умерла. – Келлен молча слушал. – Полиция считает, что ее отравили.


Дорогой читатель!
Ты дочитал мою книгу. Я стремился сделать ее интересной, захватывающей, занимательной, чтобы по прочтении ее ты знал больше, чем когда брал ее в руки. Потому что книга стоит чего-нибудь лишь тогда, когда читатель помимо развлечения извлекает из нее урок.
Мне любопытно твое мнение. Напиши мне, чтобы и я мог кое-чему научиться: чтобы понял, что сделано хорошо, что плохо. Смело напиши, какая глава понравилась больше всего; какая показалась лишней или неудачной, что было непонятно в описании станков, машин и т. д.; о каком заводе, шахте, о каком элементе народного хозяйства или человека ты бы хотел прочесть еще; к какого рода работе тебя потянуло во время прочтения книги.
Свое письмо посылай на адрес издательства «Магветэ»: Budapest V., Vörösmarty ter 1. sz.
С сердечным приветом:
Петер Эстерхази.


Снова молчание.

– Ты здесь? – спросила я.

– Тебе что-то угрожает? – спросил он негромко.

– Нет, – я помолчала. – Кажется, нет. Не знаю. Господи, Келлен, это такой кошмар.

Жуткая история, три покойника, и следствие только начинается.

– Приезжай ко мне.

Я засмеялась.

– Мне сейчас только маминого сочувствия не хватает.

– Нет, я теперь живу отдельно. Господи, Харпи, мы так давно не общались. – И правда, последний раз нормально поговорили под Новый год. Семь месяцев пролетело, и ни он, ни я друг о друге не вспомнили. – Я в Филадельфии, – сообщил он. – Под Филадельфией.

– Что?

Туда добираться шесть часов.

– Долго рассказывать. У меня тут работа. Если не считать маминых бесконечных звонков, живу тихо и спокойно.

Тихо и спокойно – это слова мамы, так она говорила, когда все у него было в порядке. Будто тихо – это хорошо, а не огромная пелена обмана, под которой вечно что-то бурлит.

Но я ухватилась за его первую фразу.

– Ты переехал на новое место, всего в шести часах от меня, и ничего мне не сказал?

– Не хочу тебе навязываться.

– Что за глупости!

– Ты же была не в восторге, когда я приезжал навестить отца…

Потому что отец ждал от Келлена слишком многого, прошлые надежды его так и не отпустили. И на второй или третий день свое недовольство он вытаскивал на свет, будто не мог существовать в настоящем – и я видела, как мой брат зеленеет.

– Это не из-за тебя, – сказала я.

– Так или иначе, машины у меня сейчас нет.

Я засмеялась, вспомнив его отговорки, всегда неуклюжие. Но, если что, день дороги – и мы увидимся.