Труп был обнаружен рабочими строительной фирмы на втором этаже здания, в той его части, которая подлежала сносу. Это наводит на мысль о том, что наш покойник в пижаме, лишившись надежды найти приличное жилище в одном из самых густонаселенных и дорогих городов мира, просто-напросто упростил себе задачу, отправившись туда, где не надо платить за аренду помещения.
И тут мы подходим к самому печальному месту в заметке: наш покойник был на самом деле скелетом, одетым и пижаму. У его изголовья лежала газета, датированная двадцатым февраля 1984 года. Календарь на соседнем столике указывал ту же дату.
Иными словами: покойник пролежал в кровати двадцать лет.
И никто не хватился его.
Его опознали как бывшего служащего компании, строившей здание, в которое он переехал вскоре после развода с женой. Когда он читал газету, ему было чуть больше пятидесяти. И вдруг его не стало.
Бывшая жена этого человека ни разу не поинтересовалась его судьбой. Попытались разыскать фирму, где он работал: оказалось, что вскоре после окончания строительства этого здания фирма обанкротилась, так как не было куплено ни одной квартиры; поэтому никого не удивило, что один из сотрудников больше не появлялся на службе. А его друзья решили, что он бежал от кредиторов, будучи не в состоянии вернуть долг.
В конце заметки сообщалось, что останки покойного были переданы бывшей жене. На этой заключительной фразе я задумался: бывшая жена еще жива, но за двадцать лет она ни разу не попыталась что-либо узнать о нем. Что было у нее на душе? Обида за то, что он разлюбил ее? Подозрение, что он пропал бесследно, потому что встретил другую женщину? Так уж повелось в нашей жизни: как только завершены формальности и брак расторгнут, сама собой пропадает необходимость продолжать какие бы то ни было отношения между бывшими супругами. Представляю, что пережила женщина, когда узнала о такой смерти человека, с которым разделила большую часть своей жизни.
Потом я задумался о самом покойнике в пижаме, о его полном, беспросветном одиночестве — таком одиночестве, что за двадцать лет ни один человек в целом мире попросту не заметил его бесследного исчезновения.
И я пришел к выводу, что хуже любого голода, любой жажды, безработицы, неразделенной любви, горечи поражения — хуже всего этого знать, что ты никому, совершенно никому в этом мире не нужен.
Давайте сейчас про себя помолимся за этого несчастного и поблагодарим его за то, что он заставил нас вспомнить о значении дружбы.
Одинокий уголек
Хуан всегда посещал воскресные службы, но однажды он подумал, что в своих проповедях пастор стал повторяться, и не захотел больше ходить в церковь.
Два месяца спустя, холодным зимним вечером, пастор явился к нему.
«Видимо, пришел убеждать меня вернуться в церковь», — сказал Хуан про себя и тут же подумал, что ему не хватит духу сообщить пастору, что подлинной причиной его нежелания посещать церковь были однообразные проповеди. И Хуан, пока ставил стулья перед камином и заговаривал о погоде, стал подыскивать какую-нибудь другую отговорку.
Пастор молчал. Хуан, так и не сумев завязать разговор, тоже замолк. С полчаса оба сидели молча, глядя на огонь.
Наконец пастор встал и, орудуя поленом, лежавшим около камина, выкатил из груды жара один уголек.
Тлеющий уголек, оказавшись вне очага, скоро начал гаснуть. Хуан вдруг вскочил и резким движением отбросил его обратно в огонь.
— Доброй ночи, — произнес пастор, поднимаясь, чтобы уходить.
— Доброй ночи и большое вам спасибо, — ответил Хуан. — Как бы ярко ни горел уголек, он быстро погаснет вне очага. Так же и человек: каким бы умным ни был, он не сумеет сохранить тепло своего пламени, если обособится от других. Я снова приду в церковь в следующее воскресенье.
Мануэль — особа важная и нужная
Мануэль всегда должен быть чем-то занят. Иначе ему кажется, что жизнь не имеет смысла, что он зря теряет время, что он никому не нужен, что никто его не любит и никто не хочет с ним знаться.
Поэтому не успевает Мануэль проснуться, как у него уже масса разных дел: посмотреть новости по телевизору (вдруг что-то важное случилось за ночь), прочитать газету (возможно, что-нибудь произошло вчера днем), напомнить жене, чтобы она вовремя собрала детей в школу, поехать куда-то на машине, на такси, на автобусе или на метро, всегда оставаясь собранным, глядя в пространство, посматривая на часы, когда есть прием — названивая по мобильному телефону, — и всегда усердно изображая из себя особу важную, всем нужную.
Вот Мануэль является на службу, склоняется над бумагами, ожидающими его на столе. Если он простой служащий, то всячески старается показать шефу, что пришел вовремя. Если он начальник — торопит подчиненных скорее начинать работу; когда нет срочных дел, Мануэль организует, придумывает их, предлагает новый план, указывает новые направления деятельности.
Вот Мануэль идет обедать. Он никогда не обедает в одиночку. Если он начальник, то садится с приятелями и обсуждает новые стратегии, ругает конкурентов, всегда держит про запас веский аргумент и сетует (не без некоторого хвастовства) на чрезмерную занятость. Если Мануэль простой служащий, он также обедает вместе с приятелями, жалуется на шефа, на слишком большую занятость, утверждает не без отчаяния (и гордости) в голосе, что без него многие дела развалились бы.
Мануэль — будь то начальник или простой служащий — высиживает на службе до последнего. Время от времени он поглядывает на часы: пора бы уже отправляться домой, да надо еще это дельце закончить, ту бумажку подписать. Он — человек порядочный, честно отрабатывает свое жалованье, соответствует возлагаемым на него ожиданиям, оправдывает надежды родители, которые сделали все, чтобы дать ему хорошее образование.
Наконец он возвращается домой. Принимает ванну, одевается в удобную домашнюю одежду и идет ужинать с семьей. Расспрашивает об успехах детей, о занятиях жены. Иногда заговаривает о своей работе, но только для того, чтобы привести себя в пример: у него нет привычки просто так обсуждать дома служебные дела. Ужин заканчивается, и дети — от которых его нравоучения отскакивают, как горох от стенки, — встают из-за стола и несутся к компьютеру. А Мануэль садится перед аппаратом, знакомым ему еще с детства, название которому — телевизор. Он еще раз смотрит программу новостей (вдруг что-то произошло в течение дня).
Когда он ложится, то обязательно читает книгу по специальности: начальник он или простой служащий, ему нельзя отставать от прогресса, иначе он не выдержит конкуренции, потеряет место и столкнется с самой страшной из всех бед — безработицей.
Поговорит о том о сем с женой: в конце концов, он человек приличный, труженик, любящий муж и отец, заботящийся о семье и готовый стоять за нее горой в любых обстоятельствах. Вскоре к нему подбирается сон, и Мануэль засыпает с сознанием того, что на следующий день ему снова предстоит выполнить массу дел, для чего необходимо восстановить силы.
Этой ночью Мануэлю приснился сон, будто ему явился ангел и спрашивает: «Ради чего ты все это делаешь?» «Я человек ответственный», — отвечает он.
Ангел снова спрашивает: «А мог бы ты хоть на пятнадцать минут остановиться, оглядеться вокруг, посмотреть на мир своими глазами — и ничего не делать?» «С удовольствием, — отвечает Мануэль, — но у меня нет времени». «Неправда, — говорит ангел. — У каждого есть время для этого, но не всем хватает смелости. Труд — благо, когда он помогает понять смысл жизни. Но он становится проклятием, если весь его резон сводится к тому, чтобы заглушить мысли о сути бытия».
Мануэль просыпается среди ночи в холодном поту. Смелость? Что за чушь — обвинять в отсутствии смелости того, кто постоянно жертвует собой ради других?
Лучше снова попытаться заснуть, тогда все останется просто сном и вопросы эти забудутся, а завтра с утра будет очень, очень много дел.
Мануэль на покое
Вот уже тридцать лет Мануэль трудится без устали, воспитывает детей, учит их на своем примере, всего себя отдает работе и никогда не задается вопросом: «А ради чего я все это делаю?» Его единственная забота — как бы постоянно поддерживать в себе чувство занятости и тем самым казаться важным в глазах других.
Его дети вырастают и покидают отчий дом, его продвигают по службе, и вот настает день, когда ему дарят часы или ручку в благодарность за многолетний добросовестный труд, друзья роняют пару слез: он выходит на пенсию. Наконец он свободен и может делать все, что ему заблагорассудится!
Первые месяцы он иногда заходит в контору, где работал, беседует со старыми приятелями и наслаждается тем, что теперь может поспать подольше, о чем всегда так мечтал. Он гуляет по пляжу или по городу, у него есть загородный дом, деньги на который были заработаны тяжким трудом, он увлекся садоводством и скоро познает все секреты разведения цветов и деревьев. У Мануэля теперь полно времени — все время отныне принадлежит ему. Он путешествует на сбережения, которые удалось скопить. Посещает музеи, и за два часа узнает то, к чему сами художники и скульпторы шли веками. Зато он уверен, что его культурный уровень растет. Он делает сотни, тысячи фотокарточек и рассылает их друзьям: пусть и они знают, насколько он счастлив!
Так проходит несколько месяцев. Мануэль узнает, что растения в саду не подчиняются тем же правилам, что и люди: они развиваются медленно, и розам нет никакого дела до того, что ему не терпится поскорее увидеть на них бутоны. Однажды, задумавшись всерьез, он вдруг начинает понимать, что увиденное им во время путешествий — всего лишь один сплошной пейзаж за окном туристического автобуса да еще несколько памятников, запечатленных на фотокарточках размером шесть на девять; никаких ярких воспоминаний не осталось — ведь он больше думал о том, как бы произвести впечатление на приятелей своими рассказами о волшебной красоте заморских стран.
Он по-прежнему смотрит по телевизору все программы новостей, читает много газет (у него теперь есть на этого время), считает себя весьма информированным и готов спорить на темы, в которые раньше никогда не вникал.
Он старается найти тех, кто разделял бы его взгляды, но все вокруг поглощены житейской суетой, работой, какими-то хлопотами. Они завидуют свободе Мануэля, но в то же время и гордятся своей «занятостью».
Мануэль ищет отрады в общении со своими детьми. Они всегда относились к нему с нежностью: ведь он был для них прекрасным отцом, образцом порядочности и добросовестности. Но и у детей теперь своя жизнь, и лишь по воскресеньям они выкраивают пару часов, чтобы пообедать всем вместе в родительском доме.
Мануэль — человек свободный, обеспеченный, грамотный, с безупречным прошлым, но какая ему от всего этого радость? Что проку от этой долгожданной свободы? Все его поздравляют, хвалят, но никто не в состоянии уделить ему лишней минуты. Со временем Мануэля охватывает грусть, он начинает ощущать свою ненужность, хотя столько сделал для семьи и для других.
И однажды ночью ангел является ему во сне: «Как ты распорядился своей жизнью? Что ты сделал, чтобы жить в согласии с мечтами?»
Мануэль просыпается в холодном поту. С какими мечтами? Все его мечты сводились к тому, чтобы получить высшее образование, жениться, вырастить детей, дать им образование, выйти на пенсию, поездить по миру. Что за нелепые вопросы задает этот ангел?
Начинается новый, долгий-предолгий день. Газеты, программа новостей, сад, обед, послеобеденный сон, какое-нибудь занятие в свое удовольствие. И вдруг, откуда ни возьмись — ощущение, что никаких удовольствий у него больше не будет. Мануэль, человек свободный и печальный, оказывается на грани депрессии, потому что всю жизнь он был слишком занят, чтобы задуматься о смысле жизни. Годы текли и текли, как вода под мостом. Как сказал один поэт, «пронесся по жизни, так и не пожив».
Но, поскольку признавать это ему уже слишком поздно, лучше сменить тему. Свобода, достигнутая с таким трудом, оказывается ненадежным укрытием.
Мануэль отправляется в Рай
Мануэль выходит на пенсию. Сначала он наслаждается тем, что утром можно поспать подольше и тратить время в свое удовольствие. Но вскоре он впадает в депрессию: на него давит ощущение собственной ненужности и обособленности от общества, на благо которого он трудился всю жизнь, он болезненно переживает уход из дома повзрослевших детей и страдает от неспособности осознать смысл жизни — ведь он никогда и не пытался найти ответ на извечный вопрос: «Ради чего я живу?» И вот настает день, когда наш дорогой, наш порядочный, наш добросовестный Мануэль покидает этот мир — а такое однажды непременно случается со всеми Мануэлями, Мигелями, Мариями, Мониками… О том, что происходит дальше, предоставим поведать Энри Дрюммонду, автору замечательной книги «Высший дар».
«В какой-то момент перед нами встает вопрос, которым задаются все люди из поколения в поколение.
Что важнее всего в жизни?
Мы хотим прожить наши дни как можно полноценнее, и никто за нас этого не сделает. Поэтому нам нужно знать: на что нам направить свои усилия? какова высшая цель, к которой мы должны стремиться?
Мы не раз слышали, что высшей ценностью духовной жизни является вера. На одном этом слове многие столетия держится религиозность.
Следовательно, вера — это и есть то, что важнее всего в жизни? Отнюдь. Такой вывод был бы совершенно неправильным.
В своем Послании к коринфянам, глава 13, святой Павел, обращаясь к первым христианам, говорит: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».
Это сказано святым Павлом не для красного словца. Чуть раньше, в том же Послании, он говорит о вере: «Если имею… всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто».
Павел не боится говорить без обиняков. Наоборот, он открыто сравнивает веру с любовью, заключая:
«…но любовь из них больше».
У Матфея мы находим классическое описание Страшного суда: Сын Человеческий сядет на престоле и, как пастух, станет отделять овец от козлищ.
В тот момент для человека главным будет не вопрос: «Как я жил?» Главным будет вопрос: «Как я любил?»
Окончательным мерилом нашего успеха на пути спасения будет любовь. Что сделали, во что верили, чего добились — все это не будет приниматься во внимание.
Не за это с нас спросится, а за то, как мы любили ближнего своего.
О наших заблуждениях даже не будет помянуто. Нас будут судить за добро, которого мы не совершили. Ибо запереть Любовь внутри себя — значит идти против Святого Духа. Это значит также, что мы никогда Его не знали, что Его любовь к нам была напрасной и что Он зря пожертвовал Своим Сыном».
Если так, то наш Мануэль обрел спасение после смерти: никогда не задумываясь о смысле жизни, он все же умел любить, содержал семью и делал это достойно. Но, хоть конец и получился счастливым, не станем забывать, что последние дни Мануэля на этом свете были мучительными.
По этому поводу я вспоминаю фразу, которую сказал Шимон Перес, выступая на Давосском Всемирном форуме: «Умирают все — и оптимист, и пессимист. Разница в том, как они распорядились своей жизнью».
Выступление в Мельбурне
На Фестивале писателей мое выступление стоит первым. Десять утра, зал полон до отказа. Вопросы мне будет задавать австралийский писатель Джон Фелтон.
Выхожу на сцену с обычным волнением. Фелтон представляет меня публике и задает вопрос. Не дав развить мысль, он перебивает меня новым вопросом. Комментируя мои высказывания замечаниями: «Ответ не совсем понятный». Уже через пять минут в зале начинают шушукаться: публика чувствует — что-то не так. Я вспоминаю Конфуция и принимаю единственно возможное и этой ситуации решение.
— Вам нравится то, что я пишу? — спрашиваю.
— Это не имеет значения, — отвечает он. — Сейчас я задаю вам вопросы, а не наоборот.
— Еще какое имеет значение! Вы не даете закончить мне мысль. Как говорил Конфуций: «Насколько возможно, всегда говори ясно». Давайте следовать этому совету и попытаемся прояснить для всех: вам нравится то, что я пишу?
— Нет, не нравится. Я прочитал всего две книги, и они вызвали у меня отвращение.
— О’кей, тогда можем продолжить.
Теперь позиции ясны. Публика расслабляется, обстановка на сцене электризуется, диалог превращается в настоящий спор — и в результате все, в том числе и Фелтон, довольны результатом.
Пианист в торговом центре
Слоняюсь по торговому центру вместе со знакомой скрипачкой. Урсула, которая родом из Венгрии, сейчас является ведущей солисткой двух всемирно известных филармоний. Вдруг она хватает меня за руку:
— Послушай!
Слушаю. Слышу взрослые голоса, детский гомон, звуки от телевизоров, работающих в отделе бытовой техники, цоканье каблуков по плиткам и музыку — ту, которая исполняется в торговых центрах всего мира.
— Чудесно, не правда ли?
Отвечаю, что не слышу ничего чудесного: музыка как музыка.
— Пианино! — говорит она, и во взгляде ее читается разочарование мною. — Пианист играет чудесно!
— Скорее всего, это запись.
— Не говори глупостей.
Прислушавшись, я соглашаюсь, что музыка живая. Исполняется одна из сонат Шопена. Теперь, когда мой слух настроился на музыку, у меня возникает ощущение, будто ноты растворяют все остальные шумы вокруг. Мы идем по заполненным посетителями коридорам, вдоль магазинов, в витринах которых — как утверждает реклама — выставлено все, что доступно людям (всем, кроме меня да вас). Попадаем на площадку, где множество людей едят за столиками, разговаривая, споря, читая газеты. В таком месте во всех торговых центрах для завлечения публики располагается какая-нибудь достопримечательность.
В данном случае это пианист.
Он исполняет еще две сонаты Шопена, а потом пьесы Шуберта и Моцарта. На вид ему около тридцати; табличка, выставленная сбоку от небольшой сцены, сообщает, что он — известный музыкант из Грузии, одной из бывших советских республик. Наверное, искал работу, стучался в разные двери, но никто не открыл ему — он отчаялся и теперь вынужден играть в этом месте.
Но я не уверен, что все было именно так: его глаза излучают сияние волшебного мира, где родилась исполняемая им музыка; движения его рук передают любовь, одухотворенность, все богатство его души, годы учебы, самозабвенного, упорного труда.
Единственное, что непостижимо уму, это то, что среди присутствующих нет никого — ни одного человека! — кого привело бы сюда желание послушать его. Они пришли, чтобы делать покупки, есть, развлекаться, глазеть на витрины, встречаться с приятелями. Рядом с нами останавливается супружеская пара: они громко о чем-то разговаривают, а потом идут дальше. Пианист не замечает их: он все еще беседует с духом Моцарта. Но он не замечает и того, что на его концерте все-таки присутствуют два человека, один из которых — талантливая скрипачка — слушает его со слезами на глазах.
Мне вспоминается часовня, куда я забрел однажды случайно и где увидел девушку, играющую на скрипке для Господа. Но то была часовня и происходящее в ней имело смысл. Здесь же никто не слышит музыканта. Возможно, не слышит и сам Господь Бог.
Нет, неправда! Бог слышит. Бог — в душе и в руках этого человека, отдающего другим лучшее, что в нем есть, не думая о признании и о выгоде. Он играет так, словно находится на сцене миланской Ла-Скалы или Парижской Оперы. Потому что такова его судьба, его радость и смысл его жизни.
Меня охватывают беспредельное восхищение и благоговение перед человеком, который в этот момент напоминает мне о самой важной истине: у каждого есть своя легенда, которой он обязан следовать, — и точка! Не имеет значения, как другие относятся к тебе: помогают, ругают, игнорируют, терпят, — ты поступаешь так, потому что это твое предназначение и источник радости на этой земле.
Пианист завершает еще одну пьесу Моцарта и впервые обращает на нас внимание. Он приветствует нас вежливым, едва заметным наклоном головы, мы отвечаем тем же. Через минуту он снова возвращается в свой Рай, и лучше всего оставить его там, не напоминая о существовании этого мира даже робкими аплодисментами. Он — пример для всех нас. Когда нам кажется, что никому не нужно то, что мы делаем, вспомним об этом музыканте: сидя за пианино, он беседует с Богом, а все остальное не имеет для него ни малейшего значения.
По пути на книжную ярмарку в Чикаго
Я летел из Нью-Йорка в Чикаго, где должна была состояться книжная ярмарка, организованная Ассоциацией американских книготорговцев, когда вдруг в проход между креслами вышел юноша:
— Мне нужны двенадцать добровольцев, — объявил он. — Когда мы приземлимся, каждый возьмет одну розу и отнесет, куда я скажу.
Несколько человек подняли руки. Я тоже поднял, но не попал в число избранных.
Несмотря на это, я решил проследовать за группой. Вышли из самолета, и парень указал пальцем на девушку в вестибюле аэропорта О\'Харе. Пассажиры один за другим подходили к ней и вручали по розе. После этого парень попросил в присутствии всех ее руки — и она ответила согласием.
Бортпроводник по этому поводу заметил:
— С тех пор как я работаю здесь, это самое романтическое событие в нашем аэропорту.
О палках и правилах
Осенью 2003 года я прогуливался среди ночи по центру Стокгольма и вдруг увидел даму, идущую с лыжными палками в руках. Сначала мне подумалось, что у нее какое-нибудь увечье, но она шла слишком быстро и делала такие ритмические движения, словно передвигалась не по асфальту, а на лыжах по снегу. Вывод напрашивался сам собой: эта дама — сумасшедшая; в здравом уме не станешь изображать движение на лыжах в городе.
На обратном пути в гостиницу я заговорил об увиденном со своим издателем. Он заявил, что с ума сошел я, а не дама: она же просто-напросто занималась упражнением, известным под названием «северная ходьба» («nordic walking»). Он объяснил мне, что при такой ходьбе задействованы почти все мышцы: и ног, и рук, и плеч, и спины.
Для меня ходьба — не только любимое времяпрепровождение (также, как стрельба из лука), но и возможность поразмышлять, обдумать что-либо, полюбоваться окружающими красотами, поговорить с женой. Рассказ моего издателя я нашел любопытным, но не более того.
Но однажды, зайдя в магазин спортивных принадлежностей, чтобы купить детали для стрел, я увидел усовершенствованные палки для горнолыжников — легкие, сделанные из алюминия, раздвигающиеся благодаря телескопическому устройству, вроде того, которое используется в штативах фотоаппаратов, — и сразу вспомнил о так называемой «северной ходьбе»: а почему бы и себе не попробовать? Купил две пары, для себя и для жены. Отрегулировали палки по росту и на следующий день решили опробовать их.
Это было фантастическое открытие! Поднявшись на гору и спустившись с нее, мы убедились, что при таком способе ходьбы в движении действительно участвуют все члены, легче удерживать равновесие и не так сильно устаешь. Расстояние, которое мы преодолели за час, оказалось вдвое длиннее обычного. Я вспомнил, что как-то пытался пройти по высохшему руслу ручья, но пробираться по камням было так трудно, что я вынужден был отказаться от затеи. Подумалось, что с палками двигаться будет легче — так оно и вышло.
Жена обнаружила в Интернете, что при «северной ходьбе» сжигается на сорок шесть процентов калорий больше, чем при обычной. Это вызвало у нее огромнейший прилив энтузиазма, и упражнение вошло в нашу повседневность.
Однажды вечером от нечего делать я тоже вошел в Интернет и стал просматривать все, что касалось этой темы. Количество ссылок было невероятным: страницы, страницы, федерации, группы, обсуждения, модели и… правила.
Не знаю, что подтолкнуло меня открыть страницу с правилами. По мере того как я углублялся в содержание, меня охватывал ужас: я делал до этого все не так! Палки надо было отрегулировать повыше, следовало соблюдать особый ритм, опираться на палки под определенным углом, движение плеч было очень сложным, локти тоже надо было вращать на особый манер; рекомендовалось соблюдать все предписания строго, скрупулезно и технично.
Я распечатал весь текст с первой до последней страницы. На следующий день (приглашаю повторить наш опыт) я попытался делать все так, как советовали специалисты. Ходьба потеряла для меня всякую привлекательность, я перестал замечать красоту вокруг себя, мало разговаривал с женой и не мог думать ни о чем, кроме правил. К концу недели я стал задаваться вопросом: и зачем мне, собственно, это нужно?
Я увлекся «северной ходьбой» не ради гимнастики. И мне не верится, чтобы те, кто первыми начали осваивать ее, преследовали иные цели, кроме получения удовольствия от ходьбы, достижения лучшего равновесия и распределения нагрузок на все тело. Интуитивно мы определили оптимальную длину палок и точно так же пришли к выводу, что чем ближе ставить их при ходьбе, тем легче и приятнее передвижение. Но после знакомства с правилами я уже больше не мог сосредоточиться на том, что мне нравится, и только и думал о калориях, сокращениях мышц, положении позвоночника.
И я решил забыть о правилах. Теперь мы снова ходим с палками, чтобы наслаждаться природой, испытывать радость от легкости и подвижности тела и согласованности всех его членов. А если я захочу заняться гимнастикой вместо «медитации в движении», я обращусь в соответствующую школу. Пока я доволен той «северной ходьбой», к которой привык — произвольной, без напряжения. И меня совсем не смущает то, что при этом я не теряю на сорок шесть процентов больше калорий.
Не знаю, откуда у людей эта мания придумывать для всего правила?
Бутерброд, упавший маслом вверх
Люди склонны верить в известный «закон Мерфи»: что бы мы ни делали, все равно получится плохо. Жан-Клод Карьер рассказывает по этому поводу интересную историю.
Некий крестьянин завтракал себе, ни о чем не думая. И вдруг кусок хлеба, который он только что намазал маслом, упал на пол.
Каково же было его удивление, когда он увидел, что бутерброд лежит маслом вверх! Крестьянин подумал, что стал свидетелем чуда, и тут же поспешил сообщить о нем своим друзьям. Они тоже удивились, так как знали, что бутерброд всегда падает маслом вниз, пачкая пол.
— Может, ты святой, получивший знак от Бога, — предположил один из них.
Новость быстро облетела маленькое селение, и все оживленно обсуждали происшествие: каким образом этот бутерброд, вопреки установленному правилу, упал маслом вверх? Поскольку никто не знал ответа, решили обратиться за помощью к Учителю, жившему неподалеку.
Учитель всю ночь провел в молитвах и раздумьях и просил Господа внушить ему ответ. На следующее утро охваченные нетерпением жители селения услышали от него:
— Все очень просто. На самом деле бутерброд упал, как положено. Эго масло было намазано не с той стороны.
О книгах и библиотеках
На прошлой неделе я рассказывал о своей привычке делать пометки на полях книг. Вообще-то книг у меня немного: с некоторых пор я стараюсь во всем следовать принципу: максимум качества при минимальном количестве. Это не значит, что я избрал аскетический образ жизни. Совсем наоборот: чем большим числом предметов мы обладаем, тем меньше имеем свободы. Некоторые из моих приятелей (и приятельниц) жалуются, что из-за слишком большого гардероба теряют массу времени на то, чтобы выбрать подходящую одежду. Я же, оставив только вещи «на все случаи жизни», никогда не испытываю такого затруднения.
Но не о моде речь, а о книгах. Отбирая самое необходимое, я решил оставить в своей библиотеке не больше четырехсот книг: одни — из сентиментальных соображений, а другие — потому что часто перечитываю их. Много было причин принять такое решение; одна из них — грусть, которую я испытываю, видя, как заботливо собиравшаяся в течение всей жизни библиотека продается наследниками чуть ли не на вес, с полным равнодушием. Другой резон был такой: а зачем, собственно, держать все эти тома дома? Чтобы украсить ими стены? Книги, купленные мною, принесут намного больше пользы, если будут храниться в публичной библиотеке.
Когда-то нужно было иметь книги под рукой, чтобы навести справку. Но сейчас достаточно включить компьютер, напечатать в окошке ключевое слово для поиска, и на экране тут же появится вся необходимая информация. Интернет — самая большая библиотека и мире.
Я, конечно, продолжаю покупать книги — никакими электронными средствами полностью их не заменишь. Но как только дочитываю книгу, отправляю ее в странствие: дарю кому-нибудь или передаю в публичную библиотеку. И дело не в моей озабоченности проблемой сохранности лесов и не в щедрости: я просто считаю, что каждая книга должна проделать собственный путь, а не пылиться на полке.
Будучи писателем и живя на гонорары, я рискую навредить самому себе: ведь чем больше моих книг будет продано, тем больше денег я получу. Как бы там ни было, я не могу быть нечестным по отношению к своим читателям, особенно из тех стран, где правительственные программы поддержки библиотек не учитывают основного критерия справедливого отбора книг: удовольствие от чтения при высоком качестве произведения.
Поэтому пускай наши книги все-таки странствуют, переходят из рук в руки, заставляют лучиться удовольствием глаза людей. Когда я пишу эту заметку, мне смутно припоминаются строки из стихотворения Хорхе Луиса Борхеса о книгах, которым никогда не суждено быть раскрытыми.
Знаете ли вы, где я сейчас нахожусь? В маленьком городке в Пиренеях, во Франции, в кафе с кондиционером, где спрятался от нестерпимого зноя. Полное собрание сочинений Борхеса есть у меня дома, за несколько километров от кафе. Борхес — это писатель, которого я постоянно перечитываю. Но давайте проведем эксперимент.
Перехожу на противоположную сторону улицы. Через пять минут ходьбы оказываюсь в другом кафе, в котором установлены компьютеры (это заведение, известное под симпатичным и неоднозначным названием «Киберкафе»). Приветствую хозяина, прошу стакан ледяной минеральной воды, открываю поисковую программу и набираю на клавиатуре несколько слов из единственной строки, которую хорошо помню, а также имя автора. Не проходит и двух минут, как на экране появляется полный текст:
Есть стих Вердена, о котором я больше не вспомню.
Есть зеркало, которое видело меня в последний раз.
Есть дверь, запертая до скончания века.
А среди книг моей библиотеки
Есть та, которую я больше никогда не открою.
На самом деле, мне кажется, что многие из подаренных мною книг я больше никогда не открыл бы, потому что и так не успеваю читать то новое и интересное, что издается, — а я обожаю читать. Я радуюсь за тех, кто собирает библиотеки; обычно первое знакомство ребенка с книгой происходит благодаря любопытству, пробуждаемому в нем томами в переплетах, с рисунками и буквами. Но не меньше я радуюсь, когда во время встреч с читателями у меня просят поставить автограф на читаном-перечитаном экземпляре, десятки раз передававшемся из рук в руки: эта книга странствовала так же, как странствовала мысль автора, когда он писал ее.
Прага, 1981 год
Однажды, зимой 1981 года, мы гуляли с женой по улицам Праги и увидели паренька, рисующего дома с натуры.
Хотя я ужасно не люблю во время путешествия возить за собой лишние вещи (а впереди у нас было еще много городов), один из рисунков мне так понравился, что я все-таки решил купить его.
Когда я протянул деньги, то заметил, что паренек был без перчаток, а между тем на улице было минус пять градусов.
«Почему ты не носишь перчаток?» — спросил я.
«Потому что мне неудобно в них держать карандаш». И он стал рассказывать мне, что обожает зимнюю Прагу и что зима — лучшее время года для зарисовок в этом городе. Он так обрадовался покупке его рисунка, что вызвался сделать портрет моей жены бесплатно.
Ожидая окончания работы, я вдруг сообразил, что только что произошло нечто весьма странное: не зная языка друг друга, мы умудрились вести диалог в течение пяти минут. Мы понимали один другого благодаря жестам, смеху, гримасам и желанию чем-то поделиться.
Это желание заставило нас вступить в тот мир, где общение происходит без слов, где все всегда ясно и где нет ни малейшего риска быть неверно понятым.
Женщине из женщин
Через неделю после закрытия книжной ярмарки «Франкфурт-2003» мне позвонил мой издатель из Норвегии: организаторы концерта, который должен состояться по случаю вручения Нобелевской премии мира иранке Ширин Эбади, просят меня подготовить текст выступления.
Для меня это честь, и я не считаю себя вправе отказать: Ширин Эбади — миф, женщина ростом всего метр пятьдесят сантиметров, но зато с голосом, слышным во всех уголках земного шара, когда она поднимает его в защиту прав человека. В то же время для меня это большая ответственность: я слегка робею при мысли о том, что выступление будет транслироваться на сто десять стран мира, а в моем распоряжении всего две минуты, чтобы сказать о той, кто посвятила всю свою жизнь служению ближнему. Брожу по лесу в окрестностях мельницы, где я живу во время наездов в Европу, и нахожусь почти на грани того, чтобы позвонить организаторам концерта и отказаться, под тем предлогом что сейчас у меня нет вдохновения. Но самое интересное в жизни — это трудности, которые мы преодолеваем, и в конце концов я принимаю предложение.
Отправляюсь в Осло 9 декабря и уже на следующий день — прекрасный солнечный день! — сижу в партере на церемонии вручения премии. Сквозь широкие окна мэрии Осло виден порт, где приблизительно в такое же время двадцать один год назад я сидел с женой и смотрел на замерзшее море, поедая креветки, прямо на наших глазах выгруженные перед этим с рыболовецких траулеров. Думаю о долгом пути, пройденном мною с того дня и до сегодняшней церемонии, но воспоминания прерывает звук фанфар, под который входят королева и королевская семья. Организационный комитет вручает премию, Ширин Эбади произносит пламенную речь, разоблачая использование террора для оправдания создания всемирного полицейского государства.
Вечером, во время концерта в честь лауреата, Кэтрин Зета-Джонс объявляет чтение моего приветствия. В этот момент я нажимаю кнопку своего мобильника (как было заранее условлено), после чего звонит телефон на старой мельнице и моя жена берет трубку, чтобы услышать голос Майкла Дугласа, зачитывающего мой текст.
Вот это выступление, которое, как мне кажется, можно посвятить всем, кто борется за лучший мир.
Поэт Руми говорил: «Жизнь — это дальний путь, в который царь отправляет тебя с заданием, ты идешь и делаешь тысячу разных дел, но, если не достигнешь поставленной цели, считай, что ты шел зря».
Женщине, осознавшей свою цель.
Женщине,
с первого взгляда определившей всю сложность пути, на который она вступила.
Женщине,
которая не пыталась преуменьшить трудности, а наоборот — громко заявляла о них и раскрывала на них глаза другим.
Женщине,
благодаря которой одинокие стали менее одинокими; которая накормила и напоила мучимых голодом и жаждой справедливости; которая заставила угнетателей почувствовать себя так же плохо, как чувствуют себя угнетенные.
Женщине,
у которой двери всегда открыты, руки в работе, а ноги в движении.
Женщине, которая олицетворяет мудрость другого персидского поэта, Хафиза: «Даже семь тысяч лет радости не оправдывают семи дней печали».
Женщине, которая с нами этим вечером:
пусть каждый из нас будет такой, как она,
пусть умножатся ее добрые дела,
пусть будет у нее впереди еще много трудных дней, чтобы она смогла исполнить свое призвание. После чего грядущие поколения людей будут узнавать о значении слова «несправедливость» только по словарям, а не из собственного опыта.
Да будет путь ее неспешен, поскольку ее ритм — это ритм перемен.
А перемены — подлинные перемены — всегда происходят медленно.
Знакомый вернулся из Марокко
Знакомый вернулся из Марокко и рассказал мне любопытную историю о том, как в одном из племен, живущих в пустыне, понимают первородный грех.
Ева гуляла по Эдемскому саду, когда к ней приблизился змей.
— Съешь это яблоко, — сказал змей.
Ева, хорошо помня наставления Бога, отказалась.
— Съешь это яблоко, — настаивал змей, — и ты станешь более привлекательной для Адама.
— Мне это не нужно, — ответила Ева. — Здесь все равно нет других женщин.
Змей засмеялся:
— Как это нет?
Чтобы заставить Еву поверить ему, змей повел ее на вершину холма, где стоял колодец:
— Она здесь. Адам спрятал ее в эту пещеру.
Ева склонилась над колодцем и увидела там красавицу. И сразу съела яблоко, предложенное змеем.
В этом же марокканском племени существует поверье, будто в Рай попадет только тот, кто узнает свое отражение в колодце и не испугается самого себя.
Мои похороны
Журналист газеты «Мейл он санди» явился ко мне в гостиницу, чтобы задать всего лишь один вопрос: если бы я умер сегодня, какими бы были мои похороны?
Вообще-то мысль о смерти не покидает меня ни на один день с 1986 года, когда я совершил паломничество по Пути Сантьяго. До того времени меня охватывал ужас, стоило мне только подумать, что однажды все может закончиться для меня навсегда. Во время паломничества я заставил представить себе, что меня закопали живьем. Упражнение было настолько действенным, что я совершенно лишился страха смерти и стал относиться к ней как к великой спутнице, которая сидит рядом со мной на скамейке и повторяет: «Я заберу тебя, но ты не знаешь, когда это случится, а потому не теряй зря ни минуты».
По этой причине я никогда не откладываю на завтра то, что могу сделать сегодня. Не откладываю приятных занятий и работы, спешу попросить прощения утех, кого обидел, и каждый день считаю последним в своей жизни. Я уже не раз оказывался лицом к лицу со смертью. Хорошо помню тот день уже далекого 1974 года, когда в Атерро-ду-Фламенго (Рио-де-Жанейро) дорогу такси, в котором я ехал, перегородила машина, откуда выскочили вооруженные люди в штатском и надели на мою голову капюшон. Они обещали, что со мной ничего не случится, но я не сомневался в том, что мне предстоит пополнить ряды без вести пропавших при военном режиме.
А в августе 1989 года я заблудился при восхождении на Пиренейский хребет: вершины были без снега и без растительности; глядя на них, я думал о том, что сил на обратный путь у меня недостанет и мое тело найдут не раньше следующего лета. Но через несколько часов я все-таки набрел на тропинку, которая вывела меня к заброшенной деревне.
Журналист «Мейл он санди» упорствовал: и все же, какими я представляю свои похороны? Что ж, отвечу. По завещанию, составленному мною, никаких похорон не будет: меня кремируют, а жена развеет мой прах в окрестностях Эль-Себрейро, в Испании, где я когда-то нашел меч. Мои рукописи, не изданные при жизни, никогда не будут опубликованы. (Я поражаюсь количеству «посмертных публикаций» или «текстов из ящика стола», издаваемых наследниками автора. Без зазрения совести они издают все, за что платят деньги. Но если сами авторы не печатали эти тексты при жизни, значит, у них были на то свои резоны, с которыми нельзя не считаться и после их смерти.) Меч, найденный мною на Пути Сантьяго, будет брошен в море — туда, откуда он и явился. А все деньги и авторские права на мои произведения, действительные в течение пятидесяти лет после моей смерти, будут переданы в распоряжение созданного мною фонда.
«А эпитафия?» — не унимается журналист. Послушайте, отвечаю, если меня кремируют и мой прах развеют по ветру, куда ставить этот пресловутый камень с надписью? Но если бы я принадлежал к тем, кто мечтает о таком камне, я попросил бы выгравировать на нем: «Он умер еще при жизни». Кажется бессмыслицей, но я знаю многих людей, которые уже не живут, хотя продолжают работать, есть, общаться с другими людьми. Они делают все механически, не чувствуя, что каждый день дарит им волшебные мгновения, не останавливаясь, чтобы задуматься о чуде жизни, не понимая, что следующая минута может стать для них последней на этом свете.
Журналист прощается, а я сажусь за компьютер и начинаю писать эту заметку. Я знаю, что эта тема не придется никому по душе, но у меня есть долг перед читателями: побуждать их к размышлениям о важных вопросах бытия. Смерть, пожалуй, наиглавнейший из них. Все мы движемся навстречу смерти, не ведая, когда она явится нам, а потому должны быть внимательны ко всему, что нас окружает, благодарить ее за каждую прожитую минуту и за то, что она заставляет нас задумываться о значительности каждого поступка, который мы совершаем или отказываемся совершать.
А это значит, что мы должны перестать делать то, что нас превращает в «живых мертвецов», и быть готовыми поставить на кон все, рискнуть всем — ради осуществления нашей мечты.
Ибо — хотим мы того или нет — ангел смерти ждет нас.
Латая паутину
Сегодня вечером в Нью-Йорке я пью чай с одной довольно необычной художницей. Она работает в банке на Уолл-стрит, но однажды ей приснился сон, будто она должна объехать дюжину мест в разных концах света и в каждом месте написать картину или изваять скульптуру, оставив ее там же.
Ей уже удалось побывать в четырех местах. Она показывает мне фотографии своей работы: высеченного из дерева индейца в одной из пещер Калифорнии. Живя по велению снов, она пока не бросает службу в банке: там она зарабатывает деньги на поездки и на свои работы.
Спрашиваю, зачем ей все это нужно.
— Чтобы удерживать мир в согласии, — отвечает она. — Кому-то может показаться глупостью, но существует нечто едва уловимое, что объединяет всех нас; мир зависит от наших поступков. В наших силах многое сохранить или уничтожить одним простым и на первый взгляд совершенно незначительным жестом.
Возможно, и мои сны — глупость, но пренебречь ими было бы слишком рискованно для меня. Отношения между людьми — это что-то вроде огромной и непрочной паутины. Своим трудом я пытаюсь залатать поврежденные места.
В конце концов, они все мои друзья
— Этот правитель силен, потому что он заключил союз с дьяволом, — промолвила одна очень набожная женщина на улице. Юношу это заинтересовало.
Через некоторое время, оказавшись в другом городе, он услышал от незнакомого мужчины:
— Все земли принадлежат здесь одному хозяину. Это дьявол ему помогает!
Потом одним летним вечером он увидел красавицу, и тут же до него донеслось сдавленное ворчание святоши:
— Эта девица служит сатане!
С этого дня юноша решил найти дьявола.
И, когда нашел, спросил его:
— Говорят, вы можете делать людей сильными, богатыми и красивыми?
— Не совсем так, — ответил дьявол. — Ты слышал только мнение тех, кто делает мне рекламу.
Как выжить?
Получаю по почте три литра заменителя молока: одна норвежская компания предлагает мне поспособствовать пропаганде этого нового продукта питания. По мнению специалиста Давида Ритца, «
ВСЯКОЕ (выделено им) коровье молоко содержит пятьдесят девять активных гормонов, много жира, холестерина, а также диоксины, бактерии и вирусы».
Первым делом я думаю о кальции: с детских лет я слышал от матери, что кальций необходим для костей. «Кальций? — упреждает мой вопрос специалист. — Откуда коровы получают столько кальция, что его хватает им для поддержания огромного скелета? Из растений!» Новый продукт, естественно, производится из растений по технологии, разработанной с участием невообразимого числа научно-исследовательских институтов всего мира.
А белок? Ответ Давида Ритца не менее категоричен: «Молоко называют жидким мясом (лично я никогда не слышал подобного сравнения, но он, по-видимому, знает, о чем говорит) из-за высокого содержания в нем белка. Но именно белок препятствует усвоению кальция организмом. В тех странах, где потребляют много богатых белком продуктов, как раз и отмечается самый высокий уровень заболеваемости остеопорозом (болезнь вызывается недостатком кальция в костях)».
В тот же день получаю от жены электронное письмо, к которому прилагается текст, найденный ею в Интернете.
«Те, кому сейчас от сорока до шестидесяти, еще ездили на машинах, в которых не было ремней безопасности, подголовников и противоаварийных воздушных подушек. Детей возили на заднем сиденье, давая им полную свободу резвиться и скакать во время езды.
Детские коляски красили красками «сомнительного» качества, содержавшими свинец или другие опасные для здоровья вещества».
Я, например, принадлежу к тому поколению, которое в детстве обожало мастерить деревянные самокаты на подшипниках (современным детям трудно объяснить, что такое подшипники: скажем, это металлические шарики, зажатые между двумя железными кольцами). На этих самокатах мы носились по склонам Ботафого, используя сандалии вместо тормозов, падая, получая ссадины, но всегда полные восторга от скорости.
Дальше читаю:
«Не было мобильных телефонов, родители не имели возможности в любую минуту узнать, где находятся их дети: как можно было так жить? Детям не позволялось спорить со взрослыми, их наказывали, но не только поэтому у них возникали психические комплексы, не только поэтому они чувствовали себя отверженными и забитыми. В школе их делили на хороших и плохих учеников: одни переходили из класса в класс, а другие оставались на второй год. Никто не обращался за помощью к психотерапевтам: просто ребенок должен был заново пройти курс».
Но даже в таких условиях мы выживали, пусть и с поцарапанными коленями и ссадинами. Более того, с какой теплой грустью мы вспоминаем теперь о тех временах, когда молоко не считалось ядом, ребенку приходилось искать выход из всех затруднений самостоятельно, без чьей-либо помощи, если надо — он дрался и понятия не имел об электронных игрушках, придумывая игры со своими друзьями.
Но вернемся к теме, с которой мы начали: в общем, я решил испытать на себе новый чудодейственный продукт, призванный заменить молоко-убийцу.
С первого раза я не смог заставить себя сделать и глотка.
Предложил отведать продукт жене и домработнице, не сказав, что это такое. Обе заявили, что большей гадости они в жизни не пробовали.
Мне страшно за будущих детей — играющих в электронные игры, имеющих родителей с мобильными телефонами, при каждой неудаче прибегающих к помощи психотерапевта, а главное, вынужденных пить эту «чудодейственную» микстуру вместо молока, чтобы не получить холестерина, не заболеть остеопорозом, не подвергнуться действию пятидесяти девяти активных гормонов и токсинов.
Они будут расти очень здоровыми, уравновешенными и, только когда вырастут, узнают о молоке (к тому времени оно, возможно, будет запрещено к продаже). Правда, не исключено, что году в 2050-м кто-то из ученых мужей попытается восстановить в правах кое-какие продукты, которые люди потребляли с незапамятных времен.
Но, может статься, молоко будет продаваться подпольно, как наркотик.
В миллиметре от смерти
Возможно, я должен был умереть 22 августа 2004 года, в 22 часа 30 минут, за двое суток до дня моего ангела. На то, чтобы составился сценарий этой «почти смерти», повлиял целый ряд факторов.
A. Актер Уилл Смит в нескольких интервью о своем новом фильме упомянул мою книгу «Алхимик».
Б. Этот фильм был снят по книге Айзека Азимова «Я, Робот», которую я прочитал много лет назад и которая мне очень понравилась. Из уважения к Смиту и Азимову я решил посмотреть этот фильм в кинотеатре.
B. Афиши с названием фильма появились в маленьком городке на юго-западе Франции, где я живу, в первую неделю августа. Но некоторые обстоятельства — весьма, впрочем, малозначительные — заставили меня отложить поход в кино до следующего воскресенья.
Я поужинал раньше обычного, распил с женой бутылку вина, пригласил нашу домработницу пойти с нами (она долго отнекивалась, но в конце концов согласилась), мы пришли вовремя, купили попкорна, посмотрели фильм, остались довольными.
Я сел за руль машины, чтобы проделать десятиминутный путь к старой мельнице, ставшей нашим жилищем. Вставил компакт-диск с бразильской музыкой и решил ехать не спеша, чтобы успеть послушать за дорогу по крайней мере три песни.
На трассе с двусторонним движением, проходящей через полусонные городки, замечаю в боковом зеркале с моей стороны пару зажженных фар, внезапно возникших из темноты. Перед нами был как раз перекресток, обозначенный, как положено, столбиками.
Притормаживаю, думая о том, что выскочившая сзади машина не сможет обогнать меня до перекрестка: столбики делают этот маневр совершенно невозможным. Все это длится какую-то долю секунды, и дальше я помню, что успел лишь воскликнуть про себя: «Да этот тип сумасшедший!» Водитель машины (в моей памяти запечатлелось, что это был «мерседес», но я не уверен) замечает столбики, жмет на «газ», подрезает меня и, пытаясь выровнять руль, разворачивает машину поперек дороги.
Дальше все происходит, как при замедленной съемке: машина заваливается набок, переворачивается раз, другой, третий, слетает на обочину и делает еще несколько кульбитов в воздухе, ударяясь о землю передним и задним бамперами.
В свете моих фар видно все. Я не могу заставить себя резко затормозить, пораженный видом кувыркающейся машины. Это напоминает сцену из фильма, который мы только что посмотрели, но там-то все выдумка, а здесь — о Боже! — происходит наяву.
Машину снова выбрасывает на асфальт, и она наконец прекращает вращение, оставшись лежать на левом боку. Мне видна рубашка водителя. Останавливаюсь рядом с машиной, и в голове проносится только одна мысль: надо выйти и помочь ему. В этот момент я чувствую, как ногти моей жены впиваются мне в руку: она умоляет, ради всего святого, проехать еще немного, остановиться подальше, потому что перевернувшаяся машина может взорваться, загореться.
Проезжаю еще сто метров и останавливаюсь. Магнитола продолжает играть бразильскую музыку, как будто ничего не произошло. Все напоминает сюрреалистическую пьесу, в которую трудно поверить. Моя жена и домработница Изабель бегут к месту аварии. Тормозит еще одна машина, ехавшая в противоположном направлении. Из нее выскакивает женщина, она почти в шоке: ее фары тоже высветили сцену из Дантова «Ада». Она спрашивает, есть ли у меня мобильный телефон. Да, есть. Тогда вызовите же, наконец, скорую помощь!
А какой номер? Она смотрит на меня с недоумением: этот номер всем известен! Трижды 51! Мой телефон отключен: перед началом фильма всегда просят отключать телефоны. Набираю код включения, звоню в скорую помощь: 51-51-51. Место происшествия я могу описать в точности: между селениями Лалубер и Орге.
Жена с домработницей возвращаются от перевернутой машины: молодой человек весь в ссадинах, но серьезных повреждений, похоже, нет. После всего, что я видел, после шести кульбитов — и ничего серьезного! Он выбирается из машины слегка оглушенный. Останавливаются еще несколько автомобилей. Через пять минут приезжают пожарные. Все обошлось благополучно.
Все обошлось благополучно. Малейшая доля секунды развела нас, иначе он налетел бы на меня, скинул бы в кювет, и все обошлось бы очень неблагополучно для нас обоих. Исход был бы самый печальный.
Возвращаясь домой, я смотрю на звезды. Иногда беда поджидает нас на пути, но, поскольку наш час еще не пробил, мы проскальзываем в миллиметре от нее, успевая, однако, хорошо разглядеть ее лицо. Я благодарю Господа, ниспославшего мне понимание того, что, как говорит один мой приятель, произошло все, что должно было произойти, и при этом ничего не произошло.
Когда наступает рассвет
Во время Давосского экономического форума нобелевский лауреат премии мира Шимон Перес рассказал такую историю.
Раввин собрал своих учеников и спросил:
— Как определить точный момент, когда заканчивается ночь и начинается день?
— Когда вдали можно отличить овцу от собаки, — ответил один мальчик.
— На самом деле, — сказал другой мальчик, — мы узнаем, что день уже наступил, когда отличаем стоящее вдали оливковое дерево от фигового.
— Не очень удачное определение.
— Какой же ответ правильный? — спросили дети.
И раввин ответил:
— Когда мы принимаем приближающегося чужеземца за своего брата. Тогда вражда прекращается и можно сказать, что ночь закончилась и наступил день.
В один из январских дней 2005 года
Сегодня не переставая идет дождь, температура около трех градусов выше нуля. Я все же решаюсь выйти на прогулку: мне кажется, если я не буду каждый день гулять, то не смогу нормально работать. Но, кроме того что льет дождь, на улице еще и ветрено, и через десять минут я залезаю обратно в машину. Дома достаю из почтового ящика газету: ничего важного, обычная журналистская болтовня и желание навязать читателю свое мнение.
Сажусь за компьютер, получаю электронную почту.
Ничего существенного, несколько пустяковых посланий, на которые я сразу отвечаю.
Немного упражняюсь в стрельбе из лука, но ветер слишком силен. Я уже закончил последний роман «Заир», уложившись в отведенный мною на каждую книгу двухгодичный срок; через несколько недель роман выйдет из печати. Написал новые заметки для электронных изданий, в которых я сотрудничаю. Обновил свою страницу в Интернете. Прошел обследование желудка, которое, к счастью, не выявило никаких отклонений (меня пугали неприятными ощущениями при глотании зонда, но в действительности все оказалось не так уж страшно).
Посетил стоматолога. Билеты на самолет для предстоящего путешествия, с которыми могла возникнуть задержка, пришли по курьерской почте. Есть кое-какие дела на завтра, кое-что я сделал вчера, но сегодня…
Сегодня я совершенно не знаю, чем занять себя.
Это меня пугает: разве я все дела переделал? Ведь для того чтобы придумать занятие, много хитрости не требуется: всегда найдутся какие-нибудь неосуществленные планы, всегда есть перегоревшие лампочки, которые надо заменить, сухие листья, которые надо сгрести, книги, которые надо расставить по полкам, файлы в компьютере, которые надо организовать, и много других дел. Как же получилось так, что у меня сегодня день полной праздности?
Надеваю берет, одежду с подогревом, поверх — непромокаемую куртку и выхожу в сад. В течение ближайших четырех-пяти часов холод мне не страшен. Сажусь прямо на мокрую траву и начинаю разбираться с теми мыслями, которые вертятся в голове:
А. Я бездельничаю. Между тем все люди сейчас чем-то заняты, усердно трудятся.
Сам себе отвечаю: я тоже много тружусь, до двенадцати часов в сутки. Просто так случилось, что как раз сегодня мне нечем заняться.
Б. У меня нет друзей. Я, один из самых известных писателей в мире, сижу здесь в одиночестве, и даже телефон не звонит.
Ответ: у меня есть друзья, но они считаются с моей потребностью в уединении, ради которого я, собственно, и забираюсь сюда, на мельницу во французском городишке Сен-Мартен.
В. Надо съездить за кока-колой.
Да, я вспомнил, что вчера закончилась кока-кола. Что мне мешает взять машину и поехать за ней в ближайший город? И на этой мысли я останавливаюсь. И все же: почему так трудно оставаться совсем без дела?
И снова разные мысли роятся в моей голове: о друзьях, сокрушающихся по поводу того, что еще даже не случилось; о знакомых, вечно занятых абсурдными, на мой взгляд, делами, бессмысленными разговорами, праздной болтовней по телефону; о начальниках, придумывающих новое поручение лишь для того, чтобы о них не забывали; о простых клерках, переживающих, что начальник не дал им никакого задания: не намек ли это на то, что в их услугах больше не нуждаются? О матерях, которые не находят себе места, потому что их дети покинули родительский дом; о студентах, измученных учебой, зачетами, экзаменами.
Чтобы не вставать и не ехать в магазин за кока-колой, я веду с собой долгое и трудное сражение. Тоска смертная одолевает меня, но я все равно решаю остаться и ничего не делать, по крайней мере в течение нескольких ближайших часов. Но постепенно томление уступает место сосредоточенности, и я начинаю слышать свою душу. Ей давно не терпится побеседовать со мной, но я все время был занят и занят.
Ветер не стихает, я знаю, что сегодня очень холодно, идет дождь и что завтра, вероятно, мне придется ехать за кока-колой. Я предаюсь безделью, и в то же время я занят делом, важнее которого не бывает: я прислушиваюсь к себе.
Мужчина, лежащий на тротуаре