ГЛАВА 14

В шести милях от Палм-Спрингс, где окрестности напоминали безлюдную пустыню, Лаура повела машину вдоль обочины. Она медленно проехала еще несколько сотен ярдов, прежде чем нашла место, где насыпь обочины почти сровнялась с окружающей дорогу пустыней, что позволило ей свернуть с дороги на равнину. Кроме нескольких низкорослых кустов и жалких островков пожухлой травы, единственной растительностью здесь были сухие пучки перекати-поля, гоняемые по пустыне ветром.

Твердая почва сменилась песком, который был очень глубок местами. Так же, как в ту ночь, когда они нашли это место, Лаура поехала вдоль границы песка. Она не останавливалась, пока не отъехала от дороги на триста ярдов, что превышало радиус действия вексона. Она остановилась неподалеку от канавы двадцати футов шириной, которая была образована потоками воды во время коротких дождевых сезонов; в прошлый приезд им повезло, они не свалились в эту канаву, так как им приходилось ехать с фарами.

Хотя после молнии не было видно никаких признаков вооруженных людей, Лаура, Крис и Стефан двигались так, как будто слышали тиканье бомбы замедленного действия. Пока Лаура доставала один из баллонов с газом из багажника «бьюика», Стефан закинул маленький, зеленый, пластиковый рюкзак с книгами за спину, продел руки в лямки и скрепил застежки на груди. Крис отнес один из «узи» за двадцать футов от машины, в центр естественного круга, лишенного всяческой растительности, который казался отличной стартовой площадкой для отбытия Стефана из 1989 года. Лаура присоединилась к мальчику, а за ними последовал Стефан, державший в правой руке кольт «Коммандор» с накрученным глушителем.

Клитманн гнал «тойоту» по сто одиннадцатому маршруту на предельной скорости. Спидометр пройденного расстояния показывал сорок тысяч миль, и было ясно, что старая владелица машины никогда не ездила быстрее пятидесяти миль в час, поэтому автомобиль не был готов к требованиям Клитманна. Когда он попытался поехать быстрее шестидесяти миль в час, «тойота» начала дрожать и вибрировать, что заставило его снизить скорость.

В двух милях к северу от города они нагнали патрульную машину калифорнийской полиции с офицером, который, как понял Клитманн, и должен был арестовать Лауру и ее сына. Полицейская машина без труда развивала скорость в пятьдесят пять миль в час.

– Убей его, – сказал Клитманн через плечо капралу Мартину Брачеру, сидевшему на заднем правом сиденье.

Клитманн посмотрел в зеркало заднего вида, не увидел сзади никаких машин и на скорости шестьдесят миль в час стал обгонять полицейскую машину.

Брачер опустил боковое стекло. Другое заднее стекло было уже открыто, так как Хубатч высадил его очередью из «узи», поэтому в салон ворвался ветер, который сорвал карту с коленей фон Манстейна.

Офицер полиции повернул к ним удивленное лицо, вероятно, редкие водители неслись вровень с полицейской машиной, которая ехала на предельно разрешенной скорости. Когда Клитманн развил скорость за шестьдесят миль в час, «тойота» начала дрожать и чихать, но все-таки подчинялась ему. Полицейский, удивленный таким наглым нарушением правил, включил и выключил сирену, чей вой, очевидно, должен был заставить Клитманна съехать на обочину и остановиться.

Вместо этого лейтенант развил скорость протестующей «тойоты» до шестидесяти четырех миль в час и поравнялся с полицейской машиной. Брачер открыл огонь из «узи».

Окна полицейской машины разлетелись вдребезги, и офицер был мертв в то же мгновение. Он должен был быть мертв, так как получил несколько пуль в голову и верхнюю часть тела и уже не видел приближающейся атаки. Патрульная машина вильнула в сторону и врезалась в бок «тойоты» прежде, чем Клитманн успел избежать столкновения.

Клитманн затормозил, отстав от потерявшей управление полицейской машины, которая вылетела за обочину дороги. Несколько секунд она была в воздухе, а потом тяжело опустилась на землю. Ее дверцы распахнулись от удара.

Когда Клитманн сбавил скорость и медленно подъехал к обочине, фон Манстейн сказал:

– Он повил на руле и не представляет больше опасности.

Проезжающие мимо водители были свидетелями полета патрульной машины. Они съехали на обочину. Когда Клитманн посмотрел в зеркало заднего вида, он увидел людей, выскакивающих из машины и бегущих к патрульной машине. Если бы они знали причину аварии полицейского автомобиля, то не решились бы преследовать Клитманна, чтобы сдать его правосудию. И это было мудро.

Он нажал на газ и посмотрел на счетчик пройденного пути.

– Осталось три мили до того места, где этот полицейский должен был арестовать женщину и мальчика. Смотрите, черный «бьюик». Осталось три мили.

Стоя под ярким солнцем на лысом клочке земли возле «бьюика», Лаура смотрела на Стефана, перекидывающего «узи» через правое плечо. Автомат висел свободно и не упирался в рюкзак с книгами.

– Теперь я думаю, стоит ли его брать, – сказал он. – Если нервно-паралитический газ сработает так, как он должен, мне, возможно, не понадобится даже пистолет, а тем более автомат.

– Возьми его, – мрачно сказала Лаура. Он кивнул.

– Ты права. Кто знает.

– Плохо, что у тебя нет пары гранат, – сказал Крис. – Гранаты тоже пригодились бы.

– Будем надеяться, что до этого не дойдет, – сказал Стефан.

Он снял предохранитель пистолета и держал его наготове в правой руке. Взяв баллон с вексоном за рукоятку, он поднял его левой рукой, как бы проверяя реакцию поврежденного плеча.

– Тяжеловат немного, – сказал он. – Рана саднит. Но все не так уж плохо, и я справляюсь с ним.

Они выдернули предохранитель из ручного вентиля. Стефан открыл вентиль.

Когда он закончит свою работу в 1944 году, он сделает последний прыжок снова в 1989 год, по плану он должен был появиться через пять минут после отправления. Сейчас он сказал:

– Мы скоро увидимся. Вы едва поймете, что я исчез.

Неожиданно Лаура испугалась, что он никогда не вернется. Она обняла его и поцеловала в щеку.

– Удачи тебе, Стефан.

Это не был поцелуй возлюбленного, это даже не было каким-либо обещанием; это был поцелуй друга, поцелуй женщины, которая была обязана жизнью, но не была обязана сердцем. Она видела тревогу в его глазах. Несмотря на чувство юмора, он был меланхоличным человеком, и ей хотелось бы сделать его счастливым. Она даже жалела, что не могла чувствовать к нему нечто большее.

– Я хочу, чтобы ты вернулся, – сказала она. – Я действительно этого очень хочу.

– Этого достаточно. – Он посмотрел на Криса и сказал: – Позаботься о своей матери, пока меня не будет.

– Я постараюсь, – сказал Крис. – Но у нее самой это очень хорошо получается.

Лаура привлекла сына к себе.

Стефан поднял баллон с вексоном выше и нажал клапан.

Когда он вырвался со звуком, похожим на шипенье десятка змей, Лауру охватила паника, что капсулы не защитят их от действия газа, что они упадут на землю, корчась в спазмах и конвульсиях, и умрут через тридцать секунд. Вексон был без цвета, но с запахом и вкусом; даже на открытом воздухе, где он быстро нейтрализовался, она уловила запах персиков и кислый привкус, который напоминал какую-то смесь лимонного сока и кипяченого молока. Несмотря на запах и привкус, она не чувствовала никаких губительных эффектов.

Продолжая сжимать в руке револьвер, Стефан вытянул один палец и трижды нажал желтую кнопку на поясе.

Фон Манстейн первым заметил черную машину, стоящую среди голого белого песка в нескольких сотнях ярдов от дороги. Он обратил на нее внимание остальных.

Конечно, лейтенант Клитманн не мог видеть марку машины с такого расстояния, но он был уверен, что эта была та машина, которую они искали. Трое людей стояли рядом с машиной, они были крохотными на таком расстоянии и напоминали скорее миражи в пустыне, но Клитманн мог видеть, что двое из них были взрослыми, а третий был ребенком.

Неожиданно один из взрослых исчез. Это не было трюком пустыни и света. Фигура не стала видна момент спустя. Она исчезла, и Клитманн знал, что это был Стефан Кригер.

– Он вернулся обратно, – удивленно воскликнул Брачер.

– Зачем ему возвращаться назад, – сказал фон Манстейн, – где все в институте так хотят надрать ему задницу.

– Хуже, – сказал Хубатч за спиной лейтенанта, – что он отправился в 1989 год гораздо раньше нас. Значит, этот пояс вернет его в тот день, когда Кокошка подстрелил его – через одиннадцать минут после выстрела Кокошки. Но мы знаем, что он не возвращался в этот день. Что за чертовщина здесь происходит?

Клитманн тоже был обеспокоен, но у него не было времени на раздумье о том, что происходит. В его задачу входило убийство женщины и мальчишки, если не Кригера. Он сказал:

– Будьте начеку, – и медленно поехал вдоль обочины, ища съезд.

Хубатч и Брачер достали свои «узи» из дипломатов еще в Палм-Спрингс. Теперь вооружился фон Манстейн.

Обочина сровнялась с равниной. Клитманн свернул с дороги и выехал на равнину, направляясь к женщине и мальчику.

Когда Стефан нажал кнопку на поясе, воздух потяжелел, и Лаура почувствовала большую и невидимую тяжесть, давящую на нее. Она состроила гримасу, почувствовав запах жженых электрических проводов и горелой изоляции, смешанный с запахом озона и персиковым запахом вексона. Давление выросло, запах усилился, и Стефан покинул этот мир с резким и громким хлопком. На мгновение стало нечем дышать, но кратковременный вакуум сменился порывами горячего ветра, несущего пьянящий запах пустыни.

Обнимая мать, Крис воскликнул:

– Уау! Разве это не здорово, мам?

Она не ответила, потому что заметила белую машину, съехавшую с дороги. Она мчалась прямо к ним.

– Крис, зайди за «бьюик». Пригнись!

Он увидел приближающийся автомобиль и повиновался ей без вопросов. Она подбежала к «бьюику» и схватила с сиденья «узи». Отступив за машину, она ждала приближения белого автомобиля.

Он был меньше чем в двухстах ярдах и быстро приближался. Блики солнечного света вспыхивали на его хромированном кузове и лобовом стекле.

Она не отвергала той вероятности, что это могли быть не агенты гестапо из 1944 года, а невинные люди. Но это было маловероятно.

Судьба борется за то, что должно было быть.

Нет. Черт возьми, нет.

Когда белая машина приблизилась на сто ярдов, Лаура выпустила из «узи» длинную очередь, как минимум дважды попав в лобовое стекло, которое разлетелось вдребезги.

Машина – она теперь видела, что эта была «тойота» – развернулась на триста шестьдесят градусов, подняв облако пыли. Она остановилась примерно в шестидесяти ярдах от них, боком со стороны пассажира.

Двери с другой стороны открылись, и Лаура поняла, что оккупанты вылезают из машины так, чтобы она не могла их видеть. Она снова открыла огонь, не надеясь попасть в кого-нибудь сквозь «тойоту», но с намерением пробить топливный бак, который мог взорваться и охватить пламенем этих людей, притаившихся с другой стороны машины. Она опустошила весь магазин, но взрыва так и не последовало, хотя была уверена, что несколько пуль пробили бак «тойоты».

Она бросила автомат, распахнула заднюю дверцу «бьюика» и схватила другой «узи» с полным магазином. Она взяла с сиденья еще и револьвер, не спуская глаз с белой «тойоты». Сейчас она пожалела, что Стефан не оставил третьего автомата.

Из-за другой машины раздался автоматный огонь, который не оставил сомнений в том, кто это был. Когда Лаура прижалась к кузову «бьюика», пули застучали по металлу, раздался треск стекол, некоторые пули взбили белые фонтанчики на песке возле «бьюика».

Она услышала свист пуль рядом со своей головой, смертельный шепот металла и сжалась еще больше, чтобы представлять собой как можно меньшую цель. Рядом с ней притаился Крис.

Стрельба из-за «тойоты» прекратилась.

– Мама? – испуганно сказал Крис.

– Все в порядке, – сказала она, пытаясь поверить в то, что говорит, – Стефан вернется меньше чем через пять минут, дорогой. У него еще один «узи». С нами все будет в порядке. Мы должны продержаться несколько минут. Всего несколько минут.

ГЛАВА 15

Пояс Кокошки вернул Стефана в институт в одно мгновение, и он появился в цилиндре машины времени с открытым клапаном баллона с вексоном. Он нажимал на клапан с такой силой, что его рука онемела и раненое плечо вновь засаднило.

Из мрака цилиндра он мог видеть только небольшую часть лаборатории. Он заметил двух человек в темном одеянии, которые всматривались в глубь цилиндра. Это были агенты гестапо – двое ублюдков из небольшой группы дегенератов и фанатиков, – и он чувствовал облегчение от того, что они не могли видеть его так же четко, как он видел их; на какой-то момент они приняли его за Кокошку.

Он двинулся вперед, держа в левой руке шипящий баллон с вексоном, а в правой – пистолет, и прежде чем люди в лаборатории поняли, что что-то не так, нервно-паралитический газ сделал свое дело. Они упали на пол возле машины времени, и когда Стефан шагнул в лабораторию, они корчились в агонии. Их сильно рвало. Кровь хлестала из ноздрей. Один из них брыкал ногами и хватался за горло, другой свернулся на боку и согнутыми пальцами раздирал глаза. Возле программной панели лежало три человека в лабораторных халатах, которых Стефан знал: Хопнер, Ик и Шмаусер. Они терзали себя, словно сумасшедшие. Все пятеро умирающих пытались кричать, но из их глоток вытекала кровь и рвота, и они могли издавать лишь жалобный, слабый звериный рык. Стефан не чувствовал никаких физических отклонений, кроме ужаса от увиденного. Через тридцать-сорок секунд они были мертвы.

Безжалостное применение вексона против этих людей было подходящим правосудием, так как именно нацистские ученые синтезировали первый нервно-паралитический газ в 1936 году. Этот газ, как и вексон, убивал людей воздействием на их нервную систему. Эти люди были убиты в 1944 году оружием будущего, порожденным их же обществом, основанным на смертях.

Тем не менее, Стефан не чувствовал никакого удовлетворения от этих пяти смертей. Он так много видел смертей за свою жизнь, что даже оправданные убийства во имя жизни невинных людей, даже убийства во имя правосудия вызывали у него отвращение. Но должен был сделать это.

Он положил пистолет на стол, снял с плеча «узи» и положил его рядом.

Из кармана джинсов он достал короткий кусок проволоки, которым примотал клапан баллона с вексоном. Он вышел в коридор и поставил баллон на пол. Через несколько минут газ распространился по всему зданию, через лестничные пролеты, лифтовые шахты и вентиляцию.

Он был удивлен тем, что коридор был освещен только ночным освещением, а лаборатории первого этажа казались пустыми. Оставив шипящий баллон в коридоре, он вернулся к программной панели, чтобы посмотреть дату и время, в которое его вернул пояс Генриха Кокошки. Было двадцать один час одиннадцать минут шестнадцатого марта.

Это было неожиданной удачей. Стефан ожидал, что вернется в институт, когда весь штат, который начинал работу с шести утра до восьми вечера, будет в институте. Это значило, что в институте остались бы сотни мертвых тел, обнаружив их, все бы поняли, что это было делом рук Стефана Кригера. Они могли бы догадаться, что он вернулся не просто для того, чтобы убить как можно больше персонала института, а для чего-то еще, что могло натолкнуть их на разгадку его основного плана. Но теперь… если здание было пусто, он мог бы отвести от себя подозрения, которые бы пали на этих убитых.

Через пять минут баллон с вексоном был пуст. Газ распространился по всему зданию, кроме двух охраняемых вестибюлей у главного и заднего входов, которые не имели даже общих с основными резиденциями вентиляционных шахт. Стефан осмотрел этаж за этажом, комнату за комнатой в поиске других жертв. Единственные тела, которые он обнаружил, были тела зверей, первых путешественников во времени, смерть которых расстроила его больше смерти пяти человек.

Стефан вернулся в главную лабораторию, достал из белого шкафа пять поясов и нацепил их на мертвых поверх одежды. Он быстро перепрограммировал машину времени на шесть миллионов лет в будущее. Он где-то прочел, что через шесть миллионов лет солнце потухнет, а он хотел отправить мертвые тела в такое место, где никто бы их не нашел и не воспользовался их поясами.

Возиться с мертвецами в этом молчаливом и пустынном здании было довольно жутко. Несколько раз он замирал, когда ему мерещилось какое-то движение. Пару раз он даже прерывал свое занятие, чтобы посмотреть на предмет, производящий шум, но ничего не нашел. Один раз он оглянулся на мертвеца, почти уверенный в том, что труп начал подниматься, но этот звук производили его скрюченные пальцы, цепляющиеся за аппаратуру. Причину своих галлюцинаций он видел в ответственности за столько смертей.

Один за одним он втаскивал трупы в машину времени и подталкивал их к энергетическому полю. Они исчезали через невидимые двери. Они почти одновременно появлялись где-то в такой дали, что трудно было представить, – или на холодной и мертвой земле, где не жили даже насекомые, или в безвоздушном и пустом пространстве, в котором существовала Земля, уничтоженная взорвавшимся Солнцем.

Он был чрезвычайно осторожен, чтобы не попасть самому в перекрестки энергетических полей. Если он неожиданно окажется в вакууме глубокого космоса, за шесть миллионов лет отсюда, он будет мертв, прежде чем успеет нажать кнопку на поясе, чтобы вернуться в лабораторию.

Когда он избавился от пяти трупов и убрал все следы их страшной смерти, то почувствовал себя уставшим. К счастью, газ не оставлял никаких следов; не было необходимости убирать все помещения института. Его левое плечо разболелось так, как будто он был только что ранен. Наконец он убрал все следы. Утром все будет выглядеть так, как будто Кокошка, Хопнер, Ик, Шмаусер и два агента гестапо решили, что Третий рейх был обречен, и отправились в будущее, где царил мир и спокойствие.

Он вспомнил о животных. Если он оставит их в клетках, вскрытие может показать причину их смерти, которая может отвести подозрения от Кокошки и остальных. Тогда главным подозреваемым окажется вновь Стефан Кригер. Животным лучше исчезнуть. Это будет таинственно, но, по крайней, мере не будет указывать на правду.

Резкая боль в плече усилилась, когда он перетащил животных в главную лабораторию, использовав чистые лабораторные халаты в качестве подстилки, которую тянул по полу. Без пояса он послал их за шесть миллионов лет в будущее. Он принес пустой баллон из-под вексона и послал его туда же.

Наконец он был готов совершить два решающих прыжка в будущее, которые, как он надеялся, приведут к уничтожению института и поражению нацистской Германии. Подойдя снова к программной панели, он достал из заднего кармана джинсов свернутый лист бумаги, на котором были записаны результаты расчетов, которые они с Лаурой сделали в доме в Палм-Спрингс.

Если он не мог вернуться из 1989 года с достаточным количеством взрывчатки, чтобы превратить институт в руины, он должен был сделать все сам, здесь и сейчас. В дополнение к тяжелому баллону с вексоном он появился здесь с рюкзаком, с книгами, пистолетом и «узи» и не мог прихватить с собой еще сорок-пятьдесят фунтов взрывчатки, которые были необходимы для выполнения задания. Взрывчатка, которую он заложил на чердаке и первом этаже, была несомненно обнаружена Кокошкой и убрана. Он мог бы вернуться из 1989 года с парой канистр бензина и попытаться сжечь здание; но многие исследовательские документы хранились в несгораемых сейфах, к которым он не имел допуска, и только взрыв мог бы вскрыть их и уничтожить документы.

Он не мог уничтожить институт в одиночку.

Но он знал, кто мог ему помочь.

В соответствии с результатами расчетов на IBM PC, он перепрограммировал машину времени, которая должна была перенести его на три с половиной дня в будущее после 16 марта 1944 года. Географически он должен был оказаться на британской земле, в бомбоубежищах под кабинетами правительства, выходящими на парк Святого Джеймса, где находились подземные апартаменты премьер-министра и других официальных лиц. Точнее, Стефан надеялся оказаться в особой совещательной комнате в семь тридцать утра. Такая точность временных и пространственных координат могла быть достигнута только расчетами в 1989 году.

Без оружия, только с рюкзаком, полным книг, он вошел в цилиндр, встал на точку пересечения энергетических полей и материализовался в углу низкой совещательной комнаты, посередине которой стоял огромный стол, окруженный двенадцатью стульями. Десять стульев были пусты. В комнате было только два человека. Одним из них была секретарша в форме британской армии с ручкой в одной руке и блокнотом – в другой. Вторым человеком, диктовавшим секретное послание, был Уинстон Черчилль.

ГЛАВА 16

Притаившись за «тойотой», Клитманн решил, что их одежда была такой же подходящей для их задания, как для выступления в качестве клоунов в цирке. Окружающая их пустыня была белой, с бледно-розовыми оттенками, со скудной растительностью и с резкими скалистыми образованиями, которые едва ли могли послужить укрытием. В черных костюмах они были видны, как клопы на свадебном пироге.

Хубатч выпустил несколько коротких очередей по «бьюику» и снова нырнул вниз.

– Она прячется с мальчишкой за машиной.

– Скоро появится полиция, – сказал Брачер, посмотрев в сторону сто одиннадцатого маршрута в том направлении, где патрульная машина вылетела в кювет.

– Снимите пиджаки, – сказал Клитманн, снимая свой. – Белые рубашки больше подходят к окружающему ландшафту. Брачер, оставайся здесь и держи эту сучку под прицелом. Фон Манстейн и Хубатч, вы попытайтесь обойти их справа. Держитесь подальше друг от друга и не пытайтесь перебегать дальше, пока не найдете подходящего укрытия. Я попытаюсь обойти их слева.

– Мы должны убить ее, не узнав о том, что задумал Кригер? – спросил Брачер.

– Да, – сказал Клитманн. – Она слишком хорошо вооружена, чтобы взять ее живой. Тем более, держу пари, что Кригер вернется к ним через несколько минут, и мы справимся с ним лучше, если к этому времени покончим с женщиной. Теперь идите. Вперед.

Хубатч через несколько секунд последовал за фон Манстейном, который обогнул «тойоту» справа и, пригнувшись, бросился к «бьюику».

Лейтенант Клитманн обошел «тойоту» слева и, держа автомат в одной руке, бросился, пригнувшись, к низким кустикам неподалеку от машины.

Лаура приподнялась и посмотрела сквозь салон «бьюика» как раз вовремя, чтобы заметить двух человек в белых рубашках и черных штанах, выскочивших из-за «тойоты» и бросившихся чуть вправо от нее, очевидно, намереваясь окружить ее. Она встала и выпустила короткую очередь в первого человека, который скрылся за острозубым выходом горной породы.

При звуке выстрелов второй человек распластался на песке в неглубокой расщелине, которая вовсе не скрывала его, но большое расстояние и острый угол делали из него труднодоступную мишень. Она не стала тратить патроны.

Кроме того, хотя она и заметила распластавшегося на земле второго человека, третий убийца открыл по ней огонь из-за «тойоты». Пули застучали по «бьюику» всего в нескольких дюймах от нее, и Лауре снова пришлось нагнуться.

Стефан вернется через три или четыре минуты. Не больше. Но это целая вечность.

Крис сидел прислонившись спиной к «бьюику» возле переднего бампера, он обнимал руками колени и заметно дрожал.

– Держись, малыш, – сказала она.

Он посмотрел на нее, но ничего не сказал. Несмотря на весь ужас, который им пришлось пережить за последние две недели, его дух не был сломлен. Его лицо было бледным и вялым. Он понял, что эта игра в погоню и прятки вовсе никогда не была игрой, в жизни все было не так просто, как в кино, и это пугающее понимание внесло в его взор слабую отчужденность, которая напугала Лауру.

– Держись, – повторила она и перебралась к задней части «бьюика», чтобы осмотреть пустыню к северу от них.

Она тревожилась, что другие обходят ее по этому флангу. Она не могла позволить им сделать это потому, что в этом случае «бьюик» перестал бы служить им укрытием, а бежать было некуда, кроме как в открытую пустыню, где они без труда убьют ее и Криса. «Бьюик» был единственным настоящим укрытием вокруг. Она должна была держать «бьюик» между собой и ими.

Она никого не заметила на северном фланге. Земля здесь была более неровной, с низкими выходами горных пород и насыпями белого песка, за которыми могли спрятаться несколько человек, которых она бы не увидела со своего места. Единственное, что двигалось в этом направлении, это три медленно катившихся сухих пучка перекати-поля.

Она вернулась к Крису как раз вовремя, чтобы заметить тех двух человек на юге, которые снова начали двигаться. Они были уже в десяти ярдах от «бьюика» и приближались с угрожающей скоростью. Хотя первый пригибался и петлял, второй был менее осторожен, возможно, решив, что Лаура сосредоточит свое внимание на первом.

Она поднялась, стараясь не высовываться далеко из-за «бьюика», и выпустила короткую очередь. Третий убийца снова открыл огонь из-за «тойоты», но она успела заметить, что ее очередь задела второго бегущего человека достаточно, чтобы он рухнул на песок.

Хотя он не был убит, но был выведен из строя, так как его крики были такими пронзительными и агонизирующими, что он был без сомнения смертельно ранен.

Когда она пригнулась, скрываясь от огня, то обнаружила, что зло усмехается. Она была довольна болью и ужасом, звучавшими в криках раненого. Ее безжалостная реакция, жажда крови и мести удивила ее, но она быстро успокоилась, так как знала, что без этого гнева она будет более хладнокровным бойцом.

Один есть. Возможно, осталось всего двое. Скоро здесь будет Стефан. Несмотря на то время, которое займет у него работа в 1944 году, Стефан вернется сюда вскоре после того, как исчез. Он присоединится к ней и вступит в борьбу через две или три минуты.

ГЛАВА 17

Случилось так, что премьер-министр смотрел прямо в сторону Стефана, когда он материализовался, но секретарша в униформе – сержант – обратила на него внимание только вследствие разряда электрической энергии, которым сопровождалось его появление. Тысячи ярких змей бело-синего цвета брызнули от Стефана, как будто его собственное тело излучало их. Вероятно, сильные раскаты грома и вспышки молний потрясли небо над этим бомбоубежищем, но некоторая энергия, сопровождавшая путешествие во времени, проявилась здесь, что заставило удивленного и напуганного сержанта вскочить на ноги. Шипящие молнии электрических разрядов расползлись по полу, стенам и потолку, а затем исчезли, не нанеся вреда никому; единственное, что было повреждено, это большая настенная карта Европы, которая прогорела в нескольких местах, но не загорелась.

– Охрана! – закричала сержант. Она была не вооружена, но, очевидно, уверена, что ее крик будет услышан, так как повторила свой крик только раз и не сделала движения к двери.

– Охрана!

– Мистер Черчилль, пожалуйста, – сказал Стефан, не обращая внимания на сержанта. – Я здесь не для того, чтобы причинить вам вред.

Дверь распахнулась, и двое британских солдат ворвались в комнату, у одного в руке был револьвер, у другого – автомат.

Торопливо, боясь, что будет застрелен, Стефан сказал:

– Будущее мира зависит от нашего разговора, сэр.

Несмотря на возбуждение, премьер-министр по-прежнему сидел на стуле в конце стола. Стефану показалось, что он видел короткую вспышку удивления и страха на лице этого великого человека, но он не был уверен в этом. Сейчас премьер-министр выглядел таким же спокойным и невозмутимым, как на фотографиях, которые видел Стефан. Он поднял руку в направлении охранников.

– Подождите минуту.

Когда сержант начала протестовать, премьер-министр сказал:

– Если бы он хотел меня убить, он бы уже сделал это. – Стефану он сказал. – Это было весьма страшным появлением, сэр. Так мог появиться только голый Оливер.

Стефан не смог сдержать улыбки. Он шагнул из угла, но когда направился к столу, то заметил, как напряглись охранники, поэтому он остановился и заговорил с расстояния.

– Сэр, по тому, как я появился здесь, вы поняли, что я необычный посланник и то, что я вам должен сказать… тоже будет необычным. Возможно, вы захотите, чтобы эту информацию слышали только ваши уши.

– Если вы думаете, что мы оставим вас наедине с премьер-министром, – сказала сержант, – то вы… сумасшедший!

– Он, может, и сумасшедший, – сказал премьер-министр, – но у него есть нюх. Вы должны признать это, сержант. Если охрана обыщет его и не найдет оружия, я уделю этому джентльмену немного внимания, как он просит.

– Но, сэр, вы не знаете, кто он. Судя по тому, как он ворвался в…

Черчилль прервал ее:

– Я знаю, как он появился, сержант. И пожалуйста, запомните, что только вы и я знаем это. Я думаю, то, что вы видели здесь, останется между нами, как и всякая секретная информация.

Строгий сержант стояла и смотрела на Стефана, пока охрана обыскивала его.

Они не нашли оружия, только несколько книг в рюкзаке и какие-то бумаги в карманах Стефана. Они положили книги и бумаги на середину длинного стола, не понимая всей их ценности.

С неохотой сержант вышла с охраной из комнаты, как велел премьер-министр. Когда дверь закрылась, Черчилль указал Стефану на стул, который раньше занимала сержант. Некоторое время они сидели молча, разглядывая друг друга с интересом. Потом премьер-министр показал на дымящийся чайник, стоявший на подносе.

– Чаю?

Двадцать минут спустя, когда Стефан рассказал только половину своей истории, премьер-министр позвал сержанта из коридора.

– Мы побудем здесь еще немного, сержант. Боюсь, что придется отложить на час собрание Военного комитета. Пожалуйста, информируйте всех и принесите мои извинения.

Еще через двадцать минут Стефан закончил.

Премьер-министр задал несколько вопросов – несколько удивительных, но обдуманных и по существу. В конце концов он вздохнул и сказал:

– Еще ужасно рано для сигары, но, кажется, мне это необходимо. Вы присоединитесь? – Нет, спасибо, сэр.

Доставая сигару, Черчилль сказал:

– Несмотря на ваше необычное появление, что бесспорно доказывает существование неких путешествий, которые могут быть, а могут и не быть путешествиями во времени, какие доказательства вы можете предъявить в правдивости вашей истории?

Стефан ожидал этой проверки и был готов к ней.

– Сэр, так как мне пришлось бывать в будущем и кое-что читать про ваш вклад в войну, я знал, что вы будете в этой комнате в этот час и в этот день. Более того, я знал, что вы будете делать здесь за час до собрания Военного кабинета.

Отложив сигару, премьер-министр вздернул брови.

– Вы диктовали послание генералу Александру в Италии, где выражали свои взгляды на сражение за город Кассино, задержка которого могла стоить ужасных потерь.

Черчилль оставался непроницаемым. Он, должно быть, был удивлен осведомленностью Стефана, но не подал знака ни кивком, ни глазами. Стефан не нуждался в этих знаках, потому что знал, что был прав.

– Я помню даже начало вашего послания генералу Александру, которое вы даже не закончили диктовать сержанту, когда я появился. Я хотел бы, чтобы вы объяснили мне, почему этот перевал Кассино Монастери Хилл, всего в две или три мили шириной, был избран единственной вашей целью.

Премьер-министр снова взял сигару, закурил и изучающе посмотрел на Стефана. Их стулья стояли всего в нескольких футах друг от друга, и быть объектом задумчивого внимания Черчилля оказалось быть труднее, чем Стефан мог предположить.

Наконец премьер-министр сказал:

– И вы получили эту информацию из того, что я напишу в будущем?

Стефан встал со стула, взял шесть книг, которые охранники достали из его рюкзака, – они были изданы компанией «Хоучхтон Миффлин» и стоили по девятьсот девяносто пять долларов каждая, – и разложил их на столе перед Уинстоном Черчиллем.

– Это, сэр, ваши воспоминания и оценки второй мировой войны, которые стали великой работой в истории и литературе.

Он хотел добавить, что благодаря этим книгам Черчилль был удостоен Нобелевской премии в 1953 году, но решил не говорить этого. Жизнь была бы менее интересной, если бы была лишена таких приятных сюрпризов.

Премьер-министр изучил обложки всех шести книг и позволил себе улыбнуться, когда прочел небольшое вступление, которое было выдержкой из отклика «Тайме Литерари Сапплмент». Он открыл одну из книг и быстро перебрал страницы, не останавливаясь для чтения.

– Это не подделка, – заверил его Стефан. – Если вы прочтете хоть страницу, то узнаете свой собственный уникальный и неповторимый голос. Вы…

– Нет надобности читать их. Я верю вам, Стефан Кригер. – Он оттолкнул от себя книги и откинулся на стуле. – И мне кажется, что я понимаю, зачем вы пришли ко мне. Вы хотите, чтобы я провел направленную бомбардировку того района Берлина, в котором расположен ваш институт.

– Да, премьер-министр, это так. Это нужно сделать прежде, чем ученые, работающие в институте, закончат изучение материалов, связанных с производством ядерного оружия, которые были принесены из будущего, прежде, чем они приступят к созданию этого оружия, что теперь может быть в любой день. Вы должны действовать прежде, чем они вернутся из будущего и принесут еще что-то, что может изменить ход войны. Я дам вам точные координаты института. Американские бомбардировщики уже бомбили ночью и днем с начала этого года, и…

– Парламент выступает против бомбардировки городов, даже вражеских городов, – заметил Черчилль.

– Да, но это не значит, что пострадает сам Берлин. Имея определенную цель, бомбардировку можно провести днем. Но если взрывы заденут этот район, если вы даже нанесете урон всему кварталу…

– Несколько кварталов превратятся в руины, – сказал премьер-министр. – Мы не можем бомбить с такой точностью, чтобы уничтожить одно здание или квартал. – Да, я понимаю. Но вы должны сделать это, сэр. На этот район должно быть сброшено больше бомб, чем было сброшено на любую другую цель за всю войну. От института должна остаться одна пыль.

Некоторое время премьер-министр молча смотрел на сизую струйку дыма, поднимающуюся от сигары. Наконец он сказал:

– Мне, конечно, необходимо проконсультироваться со своими советниками, но я думаю, что в ближайшее время мы сможем подготовить эту бомбардировку.

– Надеюсь, это будет скоро, – сказал Стефан с облегчением. – Но не опоздайте. Во имя Бога, сэр, только не опоздайте.

ГЛАВА 18

Когда женщина показалась из-за «бьюика» и осмотрела пустыню на севере, Клитманн наблюдал за ней из-за скудных кустиков, к которым пристал комок перекати-поля. Она не видела его. Когда она вновь исчезла за машиной, он вскочил и бросился к следующему намеченному укрытию – отшлифованному ветром выступу горной породы.

Лейтенант молча выругался на свои модные туфли – подошва была слишком скользкой для таких действий. Теперь казалось глупым отправиться на это задание в одежде молодых предпринимателей или баптистских священников. Оказались полезными только темные очки. Яркое солнце отражалось от каждого камня и каждой извилины песка; без темных очков он не смог бы так четко видеть местность впереди себя и уже не один раз бы оступился и упал.

Он собирался нырнуть за новое укрытие, когда услышал, что женщина открыла огонь в другом направлении. Она отвлеклась, и он бросился дальше. Потом он услышал такие дикие и пронзительные вопли, что это едва напоминало человеческий крик; это скорее напоминало рев дикого животного, раздираемого когтями другого животного.

Вздрогнув, он нырнул за невысокий выступ скалы и замер, тяжело дыша. Когда он поднял голову, то увидел, что был всего в пятнадцати ярдах от задней двери «бьюика». Если ему удастся сместиться на несколько ярдов восточнее, он окажется позади женщины, в отличной позиции, чтобы покончить с ней.

Крики затихли.

Решив, что другой убийца, к югу от нее, будет лежать тихо некоторое время, потрясенный смертью своего напарника, Лаура снова переместилась на другую сторону «бьюика». Проходя мимо Криса, она сказала:

– Две минуты, малыш. Всего две минуты.

Притаившись за углом машины, она осмотрела местность на северном фланге. Пустыня по-прежнему казалась безлюдной. Ветер стих и даже перекати-поле лежало неподвижно.

Если их всего трое, они не оставили бы одного человека за «тойотой», в то время как двое пытались обойти ее с одного направления. Если их было всего трое, те двое, что на юге, разделились бы и один обошел бы ее с севера. Значит, должен быть четвертый, может быть, даже и пятый где-то среди песка к северо-западу от «бьюика».

Но где?

ГЛАВА 19

Когда Стефан выразил благодарность премьер-министру и встал, чтобы исчезнуть, Черчилль показал на книги, лежащие на столе, и сказал:

– Не забудьте это. Если вы оставите их – это будет соблазн заняться плагиатом!

– Это в вашем характере, – сказал Стефан, – что вы не настаиваете оставить их для этой цели.

– Нонсенс. – Черчилль положил сигару в пепельницу и поднялся со стула. – Если я заполучу эти, уже написанные, книги сейчас, их не смогут опубликовать в таком виде, как они есть. Без сомнений, я найду что-то, что требует переделки, и проведу свои послевоенные годы жизни в бесконечных исправлениях ошибок, что в итоге не сделает их такими популярными в вашем будущем.

Стефан засмеялся.

– Я серьезно, – сказал Черчилль. – Вы сказали, что моя история будет довольно примечательной. Этого достаточно, чтобы удовлетворить меня. Я напишу их так, как написал, чтобы не рисковать.

– Наверное, это мудрое решение, – согласился Стефан.

Пока Стефан складывал книги в рюкзак, Черчилль стоял, слегка покачиваясь на носках и держа руки за спиной.

– Есть так много вещей, которые бы я хотел спросить о будущем. Это для меня гораздо интереснее, чем успех моих книг.

– Я должен идти, сэр, но…

– Я знаю, – сказал премьер-министр. – Я не буду задерживать вас. Но скажите мне только одно. Любопытство распирает меня. Скажите… например, что станет с Советами после войны?

Стефан заколебался, застегнул рюкзак и сказал:

– Премьер-министр, я сожалею, но Советский Союз станет после войны гораздо мощнее Британии, с ним смогут соперничать только Соединенные Штаты.

Черчилль выглядел несколько удивленным.

– Их отвратительная система действительно приведет к экономическому успеху и богатству?

– Нет, нет. Их система придет к экономическому кризису, но и к чудовищной военной мощи. Советы будут беспощадно милитаризировать свое общество и уничтожать противников этого. Говорят, их концлагеря превзойдут лагеря рейха.

Выражение лица премьер-министра оставалось непроницаемым, но он не мог скрыть тревоги в глазах.

– Сейчас они наши союзники.

– Да, сэр. И без них война против Третьего рейха могла бы не быть выигранной.

– О, она была бы выиграна, – уверенно сказал Черчилль, – только не так быстро. Он вздохнул. – Говорят, что политики имеют странные причуды, но Союз в войне имеет еще более странные.

Стефан был готов к отправлению. Они пожали друг другу руки.

– Ваш институт будет превращен в обломки, щепки, пыль и пепел, – сказал премьер-министр. – Даю вам слово.

– Это то, что нужно, – сказал Стефан.

Он сунул руку за рубашку и трижды нажал желтую кнопку, которая активировала временную связь.

В одно мгновение он оказался в институте, в Берлине. Он вышел из цилиндра и подошел к программной панели. Прошло точно одиннадцать минут с тех пор, как он отправился в бомбоубежище под Лондоном.

Плечо ныло, но боль не усилилась. Безжалостная нудная боль отняла у него, много сил, и он сел на стул, чтобы немного отдохнуть.

Потом, используя расчеты, сделанные на IBM PC в 1989 году, он запрограммировал машину времени на последний прыжок в будущее в одиннадцать часов ночи двадцать первого марта, в другое бомбоубежище, но не под Лондоном, а под Берлином.

Когда машина была готова, он вошел в цилиндр без оружия. На этот раз он не взял с собой и шесть томов истории Черчилля.

Когда он ступил на точку перемещения, знакомый неприятный зуд прошел из кожи в плоть и во внутренности, потом обратно из внутренностей в плоть и кожу.

Подземная комната без окон, в которой оказался Стефан, была освещена единственной лампой, стоявшей на столе, и теми вспышками разрядов, которые вызвало его появление. В этом неясном полубараке было отчетливо видно лицо Гитлера.

ГЛАВА 20

Одна минута.

Лаура притаилась с Крисом за «бьюиком». Не меняя позы, она сначала посмотрела на юг, где, как она знала, скрывался один убийца, потом на север, где, по ее мнению, прятались еще враги.

Воздух над пустыней был необыкновенно спокойным. Ветер был не сильнее дыхания трупа. Солнце так ярко заливало равнину, что земля казалась такой же полной света, как небо; где-то на краю света светлые небеса смешивались со светлой землей, стирая горизонт. Несмотря на не очень высокую температуру, от камней и песка исходило тепло.

Одна минута.

Одна минута или даже меньше осталось до возвращения Стефана из 1944 года, и он им поможет не потому, что у него «узи», а потому, что он ее спаситель. Ее спаситель. Хотя она теперь знала его происхождение, в котором не было ничего неземного, он в каком-то роде был по-прежнему для нее чем-то большим, чем жизнь.

Никакого движения на юге.

Никакого движения на севере.

– Они приближаются» – сказал Крис.

– Все будет в порядке, дорогой, – сказала она тихо. Ее сердце терзал не столько страх, сколько предчувствие потери, как будто она знала каким-то примитивным чувством, что ее сын – единственный ребенок, который не должен был родиться – был уже мертв не потому, что она не могла его защитить, а потому, что такой была его судьба. Нет. Черт возьми, нет. Она победит судьбу и на этот раз. Она не отдаст ей своего мальчика. Она не потеряет его, как потеряла многих людей, которых любила. Он принадлежал ей. Он не принадлежал судьбе. Он принадлежал ей. Только ей.

– Все будет в порядке, дорогой. Еще полминуты.

Неожиданно она увидела движение на юге.



ГЛАВА 21



В личном берлинском бункере Гитлера разряды энергии шипели и расползались от Стефана в виде змеевидного серпантина бело-синего света по бетонным стенам и полу, как это было в подземной комнате в Лондоне. Это яркое и шумное явление не привлекло внимания охраны, находившейся в соседней комнате, так как в этот момент Берлин подвергался бомбардировке самолетами союзников; бункер вздрагивал от разрывов бомб на поверхности земли, и даже на этой глубине грохот бомб заглушал звуки, сопровождавшие появление Стефана.

Гитлер повернулся лицом к Стефану. Он выказал не больше удивления, чем Черчилль, хотя он знал о работах в институте, чего не знал Черчилль, и он понимал, каким образом Стефан материализовался в бункере. Более того, он знал Стефана, как сына своего сподвижника и как офицера СС, работавшего на него.

Хотя Стефан не ожидал увидеть удивления на лице Гитлера, он надеялся увидеть его черты, искаженные страхом. Если фюрер прочел рапорт агентов гестапо о последних событиях в институте – что он несомненно сделал, – он знал, что Стефан убил Псиловски, Янушку и Волкова шесть дней назад, пятнадцатого марта, и скрылся в будущем. Возможно, он решил, что Стефан предпринял это путешествие в шесть дней назад, до убийства этих ученых, и собирался убить и его тоже. Если он и был напуган, то контролировал свой страх; не вставая с кресла, он спокойно открыл ящик стола и достал «люгер».

Когда электрический разряд закончился, Стефан вскинул руку в нацистском салюте и сказал со всей фальшивой страстью, какую только мог изобразить:

– Хай, Гитлер! – Чтобы быстро доказать, что его намерения не были враждебными, он упал на одно колено, как будто стоял перед алтарем в церкви, и склонил голову. – Мой фюрер, я пришел к вам, чтобы очистить свое имя и сообщить о заговоре в институтском персонале и контингенте гестапо, ответственном за безопасность института.

Долгое время диктатор молчал.

Взрывная волна от разрывов бомб проходила сквозь землю, сквозь двадцатифутовую толщину стали и бетона и наполняла бункер бесконечным и низким гулом. Каждый раз, когда бомба разрывалась в непосредственной близости, три картины, вывезенные из Лувра во время оккупирования Франции, качались на стене, а высокий медный стакан с карандашами, стоящий на столе Гитлера, производил пустой вибрирующий звук.

– Встань, Стефан, – сказал Гитлер. – Сядь сюда. – Он показал на черное кожаное кресло, которое было одним из пяти предметов мебели в этом подземном кабинете. Он положил «люгер» на стол – но в пределах досягаемости.

– Не во имя твоей чести, а во имя чести твоего отца и СС. Я надеюсь, что ты невиновен, как ты заявляешь.

Он заговорил напористо, так как знал, что любил Гитлер. Но в то же время он говорил с благоговейным почтением, как будто искренне верил в то, что перед ним находился человек, который воплощал в себе дух всего германского народа. Кроме напористости, Гитлер любил почтение, которое ему оказывали его сподвижники. Это было трудным испытанием, но это была не первая встреча Стефана с этим человеком; он имел опыт общения с этим душевнобольным, что помогало ему скрыть отвращение.

– Мой фюрер, это не я убил Владимира Псиловски, Янушку и Волкова. Это был Кокошка. Он предал рейх, и я застал его в комнате с документами сразу после того, как он застрелил Янушку и Волкова. Он ранил меня. Стефан приложил правую руку к верхней части левой стороны груди. – Я могу показать рану, если хотите. Раненный, я сбежал от него в главную лабораторию. Я растерялся, поскольку не знал, сколько людей замешано в этом заговоре. Я не знал, к кому я мог обратиться за помощью, поэтому оставался только один выход к спасению – я отправился в будущее, прежде чем Кокошка смог прикончить меня.

– Рапорт полковника Кокошки говорит об обратном. Он выстрелил в тебя, когда ты вошел в машину времени, после того, как ты убил Псиловски и остальных.

– Если бы это было так, мой фюрер, стал бы я возвращаться, чтобы очистить свое имя? Если бы я был предатель, зачем бы я вернулся из будущего, где был в безопасности?

– Но был ли ты там в безопасности, Стефан? – спросил Гитлер и хитро улыбнулся. – Насколько я знаю, два отряда гестапо и отряд СС были посланы за тобой в будущее.

Стефан вздрогнул при упоминании команды СС, потому что знал, что это, должно быть, была та группа, которая прибыла в Палм-Спрингс меньше чем за час до того, как он вернулся в институт. Это та группа, чье появление в 1989 году вызвало вспышки молний на ясном и светлом небе. Он неожиданно почувствовал тревогу за Лауру и Криса, так как знал, что карательные способности СС были выше, чем гестапо.

Он понял, что Гитлер не знал о том, что гестаповцы получили отпор от женщины; он думал, что Стефан сам стрелял в них, не зная о том, что Стефан был в коматозном состоянии во время этих событий. Это способствовало той лжи, которую Стефан намеревался сказать.

– Мой фюрер, я разделался с этими людьми, когда они последовали за мной, да, но я сделал это потому, что они все были предателями, они намеревались убить меня, чтобы я не смог вернуться и предупредить вас о заговорщиках, которые по-прежнему работают в институте. Кокошка исчез – разве я не прав? Насколько я знаю, исчезли еще пять человек. Они не верили в победу рейха и боялись возмездия, поэтому отправились в будущее, чтобы скрыться в другой эре.

Стефан замолчал, чтобы его слова дошли до Гитлера.

В то время как взрывы наверху начали стихать, Гитлер внимательно изучал Стефана. Испытующий взгляд этого человека был не менее прямым, чем взгляд Уинстона Черчилля, но в нем не было той чистой оценки собеседника. Вместо этого Гитлер оценивал Стефана с высоты полубога, созерцающего одного из созданных им самим опасных мутантов. И это был злой Бог, который не любил свои создания; он любил только их повиновение.

В конце концов фюрер сказал:

– Какова же цель заговорщиков в институте?

– Свергнуть вас, – сказал Стефан. – Они снабжают вас фальшивой информацией о будущем в надежде натолкнуть вас на серьезные стратегические ошибки. Они говорили вам, что за последние полтора года войны все ваши стратегические решения будут ошибочными, но это неправда. В будущем вы действительно проиграете войну, но, изменив кое-что в своей стратегии, вы можете выиграть.

Выражение лица Гитлера изменилось, его глаза сузились не потому, что он подозревал Стефана, а потому, что неожиданно начал подозревать тех работников института, которые говорили о его предстоящих гибельных ошибках в стратегии. Стефан вынуждал Гитлера снова поверить в его непогрешимость, убеждая сумасшедшего в его гениальности.

– Изменить кое-что в моей стратегии? – спросил Гитлер. – А что я должен изменить?

Стефан быстро сформулировал шесть перемен в военной стратегии, которые, как он заявлял, будут решающими в определенных ключевых сражениях; в действительности эти перемены не могли существенно изменить ход событий, а битвы, о которых он говорил, не имели решающего значения для исхода войны.

Но фюреру хотелось верить, что он был ближе к победителю, чем к побежденному, и он принял советы Стефана за правду, хотя предложенные изменения лишь слегка меняли стратегию диктатора, что было вовсе несущественно. Он встал с кресла и возбужденно заходил по комнате.

– С самых первых рапортов, предоставленных мне из института, я почувствовал, что что-то не так. Я почувствовал, что не мог столь блестяще вести войну, а потом делать такие глупые ошибки. О да, сейчас у нас неважный период, но это еще не наш конец. Когда союзники вступят в Европу, они получат отпор, мы сбросим их назад в море. – Он говорил почти шепотом, но с безумной страстью, которая была знакома по его публичным речам. – Они потеряют большую часть своих резервов, они не смогут снова развернуть широкий фронт и не смогут восстановить свои силы еще долгое время. За это время мы затянем петлю на Европе, разобьем русских варваров и станем сильными как никогда! – Он остановился и заморгал, как будто выходя из транса. – Да, что насчет оккупации Европы? Этот день приближается. Из рапортов из института следует, что союзники высадятся в Нормандии.

– Ложь, – сказал Стефан. Сейчас они подошли к той цели, ради которой Стефан предпринял путешествие в бункер в эту мартовскую ночь. Гитлер узнал от института, что побережье Нормандии будет местом высадки союзников. В будущем ему было предписано другое, фюрер будет готовиться к высадке союзников в другом месте, оставив побережье Нормандии незащищенным. Так было бы, если бы институт никогда не существовал. Он должен был проиграть войну, и Стефан собирался поставить под сомнение рапорты из института, чтобы благоприятствовать высадке в Нормандии.

ГЛАВА 22

Клитманн продвинулся еще на несколько ярдов в обход «бьюика». Он лежал за невысоким выступом скалы с бледно-голубыми вкраплениями кварца, ожидая, когда Хубатч зайдет с южной стороны. Когда женщина будет окружена, Клитманн выскочит из укрытия и приблизится, стреляя из «узи» на ходу. Он изрешетит ее пулями прежде, чем она успеет обернуться и увидеть лицо своего палача.

«Давай, сержант, не прячься, как вонючий еврей, – зло подумал Клитманн. – Покажись. Отвлеки на себя ее огонь».

Мгновение спустя Хубатч выскочил из укрытия, и женщина увидела его. Когда она сфокусировала свое внимание на Хубатче, Клитманн выскочил из-за скалы.



ГЛАВА 23



Подавшись вперед в кожаном кресле, Стефан сказал:

– Ложь, все ложь, мой фюрер. Сосредоточить ваше внимание на Нормандии и есть главная цель заговорщиков в институте. Они хотят заставить вас сделать ошибку, которую вы на самом деле не сделали б. Они хотят представить место высадки Нормандию, тогда как высадка произойдет в…

– Калансе! – сказал Гитлер.

– Да.

– Я знаю, что это произойдет в Калансе, много севернее Нормандии. Они пересекут пролив в самом узком месте.

– Вы правы, мой фюрер, – сказал Стефан. – Войска высадятся на берегу Нормандии седьмого июля.

В действительности это произойдет шестого июня, но погода будет настолько плохой шестого июня, что германское командование решит, что союзники не будут проводить операцию при таком шторме.

– …но это будут малочисленные войска, диверсия, которая должна будет отвлечь танковые дивизии от настоящего места высадки в Калансе. Эта информация сыграла на самолюбии диктатора и вынудила его поверить в свою непогрешимость. Он сел в кресло и грохнул по столу кулаком.

– Это похоже на реальность, Стефан. Но… я видел документы, страницы истории войны, принесенные из будущего…