Синьора Билья с огромным ножом в руках разделывала, судя по размерам лежавшей перед ней на мраморном столе туши, антилопу, а может, и осла.
Они ответили отрицательно.
— Авввваааааавввваааа, — промычала она.
— Покидал ли кто-нибудь из вас дом прошлой ночью?
— Что? Ма, я тебя не понимаю. Совершенно не понимаю, — произнес Грациано, привалившись к косяку. Потом вспомнил: ах да, обет. Повернулся и поплелся в свою комнату. Повалился на кровать и прежде чем заснуть, решил, что завтра пойдет к отцу Костанцо («Кто знает, там ли все еще отец Костанцо? Может, он уже умер».) и поговорит о матери и ее обете. Надо бы как-то его снять. Эрика не должна видеть мать в таком состоянии. А потом подумал, что на самом деле в этом нет ничего плохого, его мать — соблюдающая обеты католичка, а ребенком он и сам изрядно верил в Бога.
Ответ «нет».
Эрика поймет.
Следующий вопрос внезапно оказался на засыпку:
И заснул.
— Каким же образом тогда, объясните, подъездная дорога и въезд на шоссе оказались очищенными?
И спал сном праведника под постером с Джоном Траволтой времен фильма «Лихорадка субботнего вечера». Спал, раскрыв рот, и ноги его свешивались с кровати.
— Мы заметили, когда подходили к вашему дому, — уточнил Джеймсон, — что ваша подъездная дорога производит впечатление, будто ее очищали от снега решетками-радиаторами.
9
— Я выезжал этим утром за покупками, — излишне поспешно ответил Кауэлл.
Спеши. Спеши. Спеши.
— Вы что, сами ходите в магазины за продуктами? — спросил Джеймсон, удивленно подняв брови.
Спеши, ведь уже так поздно.
— Да! — ответил Кауэлл, внезапно обрадовавшись, что так и не осовременился до конца. Менее чем пятая часть населения лично посещала магазины, чтобы закупать продукты. Остальных обслуживали роботы-клерки, которые принимали по телефону заказы и доставляли их на дом. Кауэлл, однако, предпочитал лично взглянуть на бифштекс, прежде чем купить его. Всему виной его привередливость в еде.
Спеши и не останавливайся.
— Отец миссис Кауэлл был профессором колледжа, — скрипуче выдавил из себя Ти. — Наставники колледжей шестидесятых и семидесятых годов довольно часто были либералами и проявляли склонность, как и их студенты, к разного рода экспериментам. Миссис Кауэлл, принимал ли ваш отец ЛСД-25?
И Пьетро спешил. Мчался вниз по склону. Он ничего не видел, потому что наступили сумерки, но это было не важно, он крутил педали в темноте, открыв рот. Фара его велосипеда светила слабо и была почти бесполезна.
Они давно уже подготовились к возможности таких вопросов. И оба согласились с тем, что немного правды принесет меньше вреда, чем сплошная ложь.
Он наклонился, скользя по гальке на повороте, потом снова выпрямился и нажал на педали. Ветер свистел в ушах, от него слезились глаза.
Дорогу он знал наизусть. Каждый поворот. Каждую ямку. Он мог бы проехать по ней и без фары, с закрытыми глазами.
— Кажется, что он дважды пытался испробовать этот препарат, но результаты оказались плачевными, — ответила Лаура.
Надо было побить рекорд, который он установил три месяца назад и с тех пор так и не побил. Но, может, сегодня получится? Кто знает.
Кауэлл был горд тем, как она произнесла это: твердо и не колеблясь.
Быстрее молнии. Восемнадцать минуть двадцать секунд от дома Глории до его дома.
— Он принимал препарат нерегулярно?
«Может, это потому, что я (он) сменил покрышку на заднем колесе?»
— Нет!
В тот раз, когда он установил рекорд, ему стало плохо и его вырвало посреди двора.
— Как вы можете быть столь уверенной, моя дорогая? — добродушно спросил Джеймсон.
Но сегодня ему нужно побить рекорд не из спортивного интереса. Не потому, что ему так захотелось, а потому, что уже десять минут девятого и он совсем опаздывает. Он не закрыл Загора в конуре, не вынес мусор в мусорный бак, не закрыл поливальный кран в огороде…
Кауэлл понял, что Джеймсон далеко не глуп и кто угодно, только не добряк. Он не действовал так прямолинейно, как его помощник Ти, но его стрелы поражали мишень близко к центру.
«… и отец меня прибьет».
Спеши. Спеши. Спеши.
— Мне рассказывала моя мать, — ответила Лаура. — Она провела остаток дней своих, рассказывая мне о нем. Мне было семь лет, когда отец умер. Я слышала все эти истории тысячу раз. Как я могу их забыть? Он дважды принимал ЛСД и оба раза последствия были весьма удручающими.
«И как всегда, это Глория виновата».
— К какой партии вы принадлежите? — спросил Ти.
Она, как всегда, не давала ему уехать. «Ты же видишь, так нехорошо. Помоги мне хотя бы буквы нарисовать… Мы быстренько. Не будь задницей…» — настаивала она.
— К партии, которая находится у власти вот уже последние тринадцать лет. К партии «Терпимость в рамках Конституции»! — Кауэлл попытался произнести эти слова с гордостью, хотя здорово мешал клубок отвращения, застрявший в горле.
И вот Пьетро принялся рисовать буквы, а потом сделал голубую рамочку для фотографии комара, сосущего кровь, и не заметил, как пролетело время.
— А почему вы стали ее членами?
— Потому что мы боимся коммунистических стран и понимаем, что всякая подрывная деятельность в нашей стране должна быть пресечена на корню.
Конечно, плакат о малярии вышел классный.
— И вы ничего не видели и не слышали об этом галлюциногенном ребенке?
Учительница Рови обязательно повесит его в коридоре.
— Ничего!
— Была ли эта беседа записана с вашего ведома и согласия, мистер и миссис Кауэлл?
Но день сегодня удался.
Они ответили утвердительно.
После школы Пьетро пошел обедать к Глории.
В голосе андроида послышался щелчок, в горле секунду что-то гудело, прежде чем наступила гробовая тишина. Инспектор Джеймсон поднялся на ноги.
В красный дом на холме.
— Извините за причиненные неудобства! Лично у меня беседа с вами оставила благоприятное впечатление. Благодарю вас за сотрудничество!
Макароны с цуккини и яйцом. Котлеты по-милански. И жареная картошка. Ах да, еще сливочный пудинг.
— Не беспокойтесь, рады всегда помочь! — незамедлительно отозвался Фрэнк.
Ему там все нравилось: столовая с огромными окнами, за которыми виднелся стриженый английский газон, а за ним — хлебные поля и совсем вдалеке море. Массивная мебель, картина, изображающая битву при Лепанто, с горящими кораблями. А еще у них была горничная, которая подавала еду.
— Надеюсь, что вы найдете мутанта, — присовокупила Лаура.
Но больше всего ему нравился сам накрытый стол. Как в ресторане. Скатерть белоснежная, только что выстиранная. Тарелки. Корзиночка с белыми булочками, пшеничными лепешками и черным хлебом. Графин с газированной водой.
Они наблюдали в дверной глазок, как инспектор и андроид забрались в полицейскую машину и укатили в сторону шоссе, машина дергалась все меньше и меньше по мере удаления и наконец совсем скрылась из глаз.
Все идеальное.
Судя по небу, оно вновь собиралось разразиться снегом.
И ему, разумеется, приходилось есть, как положено воспитанному человеку, и жевать с закрытым ртом. Никаких локтей на столе. Никаких пальцев в соусе.
А где-то, весь дрожа, прятался ребенок-мутант.
У себя дома Пьетро ел что-нибудь из холодильника или макароны, оставленные на плите.
В какой-то момент его нервы не выдержали — и он побежал.
Берешь тарелку и стакан, садишься на кухне за стол перед телевизором и ешь.
Он бежал прямо в лапы андроида. Глаза металлического «человека» сверкали как драгоценные камни; его же, ребенка, слезы, текущие по щекам, замерзая, блестели как брильянты. Он попятился назад, но позади уже возникли другие. Бежать было некуда.
А когда дома был Миммо, брат, тогда было даже мультики не посмотреть, потому что он нагло завладевал пультом и смотрел мыльные оперы, которые Пьетро терпеть не мог.
И он обрушил на них всю свою психическую мощь, наблюдая, как их охватывает пламя, как плавятся их лица и как из их металлических тел клубится дым.
«Ешь и не мешай» — только и услышишь от Миммо.
Но на смену им явились другие, и много. И они не стали ждать, когда наступит их очередь. В бедрах андроидов открылись выпускные отверстия. Хлынули струи огня; пламя окутало его, скрыло из глаз и поглотило.
«А у Глории дома едят все вместе, — поведал однажды Пьетро своим домашним, разговорившись больше обычного. — За одним столом. Как в фильме про семью Брэдфорд. Все ждут, пока папа Глории придет с работы, без него не начинают. Обязательно надо мыть руки. У каждого за столом свое место, а мама Глории меня всегда спрашивает, как у меня дела в школе, и говорит, что я слишком робкий, и сердится на Глорию, потому что она слишком много болтает и не дает мне говорить. Однажды Глория рассказала, что Баччи, придурок, прилепил какашку к тетради Треджани, а ее папа рассердился, потому что нельзя говорить гадости за столом».
Все это время шел снег… много-много маленьких белых снежинок…
«Конечно, им ведь делать нечего, — сказал отец, не прекращая жевать. — Мы бы тоже от горничной не отказались! Только не забывай, твоя мать у них в доме полы мыла. Твое место скорее рядом с горничной, чем с хозяевами».
«Что ж ты к ним жить не пойдешь, раз тебе там так хорошо?» — добавил Миммо.
И Пьетро понял, что лучше дома о семье Глории не говорить.
Им все-таки удалось накрыть какого-то беднягу, — сообщила Лаура, протягивая ему газету.
Но сегодня был необычный день, потому что после обеда они поехали в Орбано с папой Глории.
Он взглянул на полосу и скривился. «Галлюциногенный ребенок вступил в схватку с полицией». Нет чтобы написать «вступил в схватку с роботами», чтобы это соответствовало истине, хотя выглядело бы не так впечатляюще. Более того, могло бы вызвать симпатии к мутанту. Кауэлл подозревал, что живой коп находился не ближе чем за сотню ярдов от мальчика.
На «Рендж Ровере»!
— Это все из-за меня, по моей вине, — вырвалось у Лауры.
В машине был магнитофон и кожаные сиденья приятно пахли. Глория пела, как Паваротти, очень громко.
— Какой абсурд! Как подобное могло произойти по твоей вине?
Пьетро сидел сзади. Сцепив руки. Прислонившись лбом к окну, за которым пролетала Аврелиева дорога. Он смотрел. На автозаправки. На озера, где разводили морского окуня. На лагуну.
— Мы были слишком неосторожны. Оставили следы или что-то еще, дав тем самым им основания начать поиски.
Ему хотелось ехать и ехать, не останавливаясь, до самой Генуи. А там, он слышал, находится самый большой в Европе аквариум (в нем даже дельфины живут). Однако синьор Челани сразу за указателем свернул на Орбано. На площади Рисорджименто он спокойно, словно это была его собственная площадь, оставил внедорожник во втором ряду, прямо напротив банка.
— Обстоятельства не допускали промедления, — попытался он оправдаться. — Ты разнесла бы в клочья нас обоих, а может, и всю округу, если бы попыталась сдерживать в себе эту силу еще хотя бы чуть-чуть.
«Мария, если кому-то будет мешать, пусть меня позовут», — сказал он женщине в полицейской форме, и та кивнула в ответ.
— Все равно, они не сожгли бы заживо мальчика, если бы мы…
Отец Пьетро говорил, что синьор Челани — тот еще мерзавец. «Весь из себя вежливый. Любезный такой. Синьор, располагайтесь… Как дела? Не хотите ли кофе? Какой у вас замечательный сын, Пьетро, он так подружился с Глорией. Конечно. Конечно… А как же. Ублюдок! Этой ссудой он меня задушил. Мне до самой смерти с ним не расплатиться. Такие, как он, готовы дерьмо у тебя из задницы высосать…»
— Забудь об этом! Что у нас на ужин?
Пьетро не мог себе представить синьора Челани высасывающим дерьмо из задницы отца. Ему отец Глории нравился.
— Спагетти.
«Он вежливый. И дает мне денег на пиццу. И сказал, что однажды отвезет меня в Рим…» Пьетро и Глория поехали в больницу к доктору Коласанти.
На следующую ночь были свиные ребрышки. На следующую — отбивная. На третью ночь он проснулся от ее тяжелого дыхания.
Больница располагалась в четырехэтажном здании из красного кирпича, выходившем окнами прямо на лагуну. С маленьким садиком и двумя пальмами перед входом.
— Лаура!
Он был тут однажды, в отделении скорой помощи. Когда Миммо во время гонок за источником Марки упал, а потом ругался в больнице, потому что сломалась вилка у мотоцикла.
— Да. — Ее глаза были открыты.
Доктор Коласанти оказался высоким, с темной бородой и густыми черными бровями.
— Почему ты не разбудила меня? — Он вскочил с кровати и начал одеваться.
Он сидел за письменным столом в приемной. «Итак, ребятки, вы хотите узнать, что собой представляет знаменитый малярийный комар?» — спросил он, раскуривая трубку.
— Фрэнк?
Он долго говорил, а Глория записывала на кассету. Пьетро узнал, что это не комары заражают малярией, а микроорганизмы, которые живут в их слюне, которая попадает к тебе, когда они сосут кровь. Микробы эти проникают в красные кровяные тельца и там размножаются. Странно было думать, что у комаров тоже малярия.
— Что еще? Прошу, поторопись с одеванием.
С такой информацией сложно не оказаться на высоте, когда будут спрашивать.
— Фрэнк, может, было бы лучше, если бы ты позволил тому, что во мне, убить меня.
Он прекратил натягивать куртку и обернулся, чтобы взглянуть ей в лицо. Ему были видны только очертания ее маленького, но очень женственного тела под одеялом и волосы, как спутанный шелк… Он подошел к кровати и приподнял ее голову.
Темно и холодно.
— Что все это означает? — потребовал он ответа.
Ветер выметал поля и сдувал велосипед с дороги, так что Пьетро с трудом удерживал его в равновесии, а когда между облаков появлялся просвет, луна заливала желтым светом поля, тянувшиеся далеко, до самой Аврелиевой дороги. Черные волны катились по серебристой траве.
Она плакала.
Пьетро крутил педали, глубоко дышал и напевал сквозь зубы: «Не у-ле-тай, птич-ка! Та-ра-ра…»
— Ты не любишь меня? — спросил он. Она попыталась ответить, но рыдания заглушили слова.
Он свернул вправо, проехал по неровной тропинке, делившей поля надвое, и добрался до Серры, крохотного селения.
— Тогда прошу тебя, одевайся! — мягко приказал он.
Промчался через него пулей.
После чего сам вышел. На кухне вынул пистолет из ящика. Снаружи небо было чистым; ветер крепчал, яростно набрасываясь не сугробы. Когда он подогнал машину к двери, она уже ждала.
Ночью это место ему совсем не нравилось. Там было страшно.
— Куда поедем? — спросила Лаура.
Серра: шесть старых покосившихся домишек. Сарай, в котором несколько лет назад устроили стрелковый клуб. Местные крестьяне и пастухи собирались там, чтобы нагрузить свою печень и перекинуться в картишки. Имелся и магазин, но он всегда был пуст. И церковь, построенная в семидесятые годы. Железобетонный параллелепипед с бойницами вместо окон и стоящей рядом колокольней, похожей на элеватор. Мозаика на фасаде, изображавшая Вознесение, осыпалась, и ступени перед входом были усеяны золотистыми стеклышками. Дети стреляли ими из рогаток. Тусклый фонарь в центре площади, другой на дороге, два окна клуба. Вот и все освещение Серры.
— Еще дальше, чем в тот раз. И хорошо укроемся.
«Не у-ле-тай, фа-зан-чик… ля-ля-ля…»
Рождество приближалось.
Серра была похожа на город-призрак из вестернов.
Ему пришло это в голову, когда он вел машину. Он подумал о вечеринках и горячем пунше, церковных службах, свечах на алтарях и свечках в окнах, вспомнил о Христе, слезающем с креста, ж стал размышлять, что бы написали апостолы, живи они сейчас, по поводу детей-мутантов.
Узкие переулки, тени домов, угрожающе тянущиеся по улице, пес, надрывно лающий за калиткой, которая хлопает на ветру.
Заехав подальше в глухомань, он вывернул свой «чемпион» на боковую дорогу, отходящую под углом от шоссе, какое-то время следовал по ней, затем съехал с дороги на широкую колею, которая, сужаясь, вела в лес и наконец сошла на нет посреди зарослей на вырубке. Они находились в трех милях от дороги, укрытые со всех сторон деревьями, и только сверху, откуда с неба на вырубку струили свой свет звезды, их можно было заметить. Едва они выбрались из машины, то услышали стрекот винтов геликоптера где-то у себя над головами.
Пьетро пересек площадь и снова выехал на дорогу. Сменил передачу и еще быстрее стал крутить педали, стараясь дышать ритмично. Фара светила на пару метров вперед, а дальше были лишь темнота, шелест ветра в оливах, его собственное дыхание да шорох шин по мокрому асфальту.
До дома оставалось немного.
И взошло солнце. Геликоптер завис над вырубкой; его головные прожектора казались глазами гигантского мотылька, винты — крыльями.
Он еще успел бы вернуться раньше отца и избежать головомойки. Он надеялся только не встретиться с ним по дороге домой. Когда отец сильно напивался, то оставался в клубе до закрытия и похрапывал на пластиковом стуле рядом с игровым автоматом, а потом заползал в кабину своего трактора и возвращался домой.
— Фрэнк!
Вдалеке, в сотне метров, приближались зигзагами три слабых огонька. Пропадали и появлялись снова.
Он сграбастал ее, затолкал в машину, а сам упал за руль.
И слышались смешки.
— Пожалуйста, не пытайтесь предпринять попытку к бегству! — Это был голос Ти.
Велосипедисты.
«Не у-бе…»
Он мог попытаться подать машину задом с вырубки, но это наверняка привело бы к плачевным результатам на таком бездорожье, усеянном пнями. Лучше было попробовать прорваться через них. Джеймсон, Ти и еще один андроид, помеченный буквой «К», направлялись к ним, увязая в снегу и достав оружие. Он опустил окно.
Кто это может быть в такое время?
«…гай ка…»
— Что вы хотите?
В такое время никто не ездит на велосипедах, кроме…
«… бан-чик…»
— Если вы закупали продукты в то утро, мистер Кауэлл, — крикнул в ответ запыхавшийся Джеймсон, — то почему ни один лавочник в радиусе пятидесяти миль от вашего дома не зафиксировал в своем журнале ваши покупки?
…них.
Прощай, рекорд.
Ти уже находился на расстоянии двадцати футов прямо перед машиной.
Нет. Это не они…
Он выжал акселератор до пола, врубил на всю решетки-радиаторы и почувствовал, как тряхнуло машину, когда Ти оказался под колесами, а второй андроид получил такой скользящий удар корпусом «чемпиона», что ему напрочь оторвало руку. Мотор работал с надрывом. Кауэлл не мог в темпе выбраться из сугробов, так как решетки-радиаторы для растапливания снега были не в состоянии работать сильнее, а они и так уже пахали на пределе. Он резко вывернул руль влево, развернул «чемпион» и погнал обратно по тому пути который уже очистил от снега, когда приехав на вырубку. Он промчался мимо Джеймсона, который едва успел отскочить в сторону. Оба андроида не подавали признаков жизни.
Они медленно приближаются. Не спеша.
— Мы свободны! — восторженно воскликнул он.
— Эге-ге-ге-е-е-е-е-е!
Вибролуч прожег аккуратную дырочку в заднем стекле и поразил Лауру в висок. Она мягко привалилась к нему, из уха у нее капала кровь…
Это они.
Он мог воплотить луну в образ: «Луна свысока взирает с небес». Мог сделать из девушки розу: «Она была розой, нежной и хрупкой». Мог придумать такие метафоры, что они не могли не вызвать улыбки на лицах, мог сотворить аллитерацию для каждой строчки, сколько бы их ни было. Но он был не в состоянии остановить кровь, капающую из уха.
Этот дурацкий смех, резкий, как скрежет ногтя по доске, и прерывистый, как крик осла, отвратительный, не к месту, неестественный…
Он мог встать утром, как дракон из моря.
Баччи…
Окутанный солнцем, облечь свои мысли в слова.
У Пьетро перехватило дыхание.
Мог, ложась спать, испытывать удовлетворение почти такое, какое испытывает Бог.
Баччи…
Но остановить кровь — это было выше его сил.
Только придурок Баччи так смеялся, ведь для того, чтобы так смеяться, нужно быть таким придурком, как Баччи.
Она лежала на заднем сиденье, лицом вверх, бледным и казавшимся призрачным в слабом свете, который пробивался сквозь шторки заднего окна. Кауэлл, пристегнув себя ремнем безопасности, яростно вцепился в руль. Куда теперь? Сколько у них уйдет времени, чтобы перекрыть все дороги? Лесная вырубка осталась в пятнадцати милях позади, но за последние годы мир сжался до размеров апельсина и по новым меркам пятнадцать миль — не больше чем его зернышко. Возможно, следовало найти небольшой городок и — с пистолетом в руке — силой заставить какого-нибудь врача позаботиться о ней. Спрятать «чемпион» в гараже у доктора. Он сбросил обороты, резко развернулся на перекрестке, заставив колеса пропахать в снегу колеи.
Это они. О боже, нет…
Ее ухо, казалось, было покрыто тонким слоем ржавчины — только жидкой и липкой.
Пьерини.
До Колдуэлла двадцать шесть миль…
Баччи.
До Колдуэлла девятнадцать миль…
Ронка.
Он уже был за девять миль от Колдуэлла, когда над верхушками деревьев, скрывавших из виду большую часть дороги, сверху запорхал геликоптер. Машину омыло болезненно ярким желтым светом. Он вывернул влево, вправо, пытаясь увильнуть от луча прожектора. Но они расширили поток света и накрыли обе проезжие полосы. Пули вспороли мостовую прямо перед ним. Одна, взвизгнув, отскочила от капота. Несколько вибролучей заставили вскипеть небольшие участки дороги. Затем вдруг настала темнота — и никакого геликоптера как и не было.
Кто угодно, только не они!
Замедлив ход, он опустил стекло, прислушался. Никакого стрекота проклятых винтов, немилосердно молотящих воздух. Исчез, как в воду канул, а не просто отлетел в сторону. Возможно, врезался? Однако не было слышно ни взрыва, ни треска, как при падении. Он поднял окно и поехал дальше. Раз они засекли его возле Колдуэлла, то теперь придется объехать городок стороной. В пятидесяти милях отсюда лежал Степлтон.
Эта троица желала его смерти. И самое абсурдное заключалось в том, что Пьетро не знал почему.
Он оглянулся на заднее сиденье — и у него засосало под ложечкой при виде жены: в коматозном состоянии, кожа — пепельного цвета. Отвернулся и вновь выжал акселератор до пола.
«Почему они меня ненавидят? Я им ничего не сделал».
Если бы он знал, что такое реинкарнация, он бы решил, что эти трое — злые духи, наказывающие его за что-то, совершенное в прошлой жизни. Но Пьетро уже научился не ломать подолгу голову над тем, почему несчастья преследуют его с такой настойчивостью.
Степлтон через тридцать две мили…
«Да и ни к чему это, в конце концов. Если тебе суждено получать тумаки, ты их получишь, и всё тут».
В двенадцать лет Пьетро решил не тратить время на пустые размышления о причинах вещей. Так было только хуже. Кабаны не думают о том, почему лес горит, а фазаны — о том, почему охотники стреляют.
До Степлтона двадцать четыре мили…
Они просто убегают.
В окрестностях Степлтона располагался блокпост. Семь людей и семь андроидов. И они чертовски хорошо знали, чей автомобиль приближается, поэтому все держали оружие наготове…
Это единственное, что остается. В подобных ситуациях нужно смываться со скоростью света, а когда тебя загоняют в угол — сворачиваться, как ёж, и пусть все перебесятся и утихнут, как град, заставший тебя на прогулке в поле.
Но теперь-то что делать?
Он быстро перебрал в уме разные возможности.
Спрятаться и пропустить их.
Смерть — это не то, что подкрадывается к нам в черном балахоне, пуская слюну. Смерть нельзя увидеть…
Конечно, он мог спрятаться в поле и переждать.
А здорово было бы стать невидимым! Как та женщина из «Фантастической четверки». Они проезжают мимо и не видят тебя. Ты стоишь, а они тебя не видят. Круче не бывает. Или еще лучше — вообще не существовать. Чтобы тебя просто не было. Чтобы ты даже не родился.
Это невозможно!
«Брось. Думай!»
Ее мир — кладбище.
Спрячусь в поле.
Высоко над ним катилась луна, над самой головой висели облака, как клочья савана, зацепившиеся за ветви мертвых деревьев и хлопающие на резком ветру. Он карабкался вверх по склону холма в холодном воздухе; встречные порывы ветра, смешанного со снегом, заставляли его щуриться.
Нет, это глупость. Они увидят. А если тебя ловят, когда ты прячешься, как кролик, жди серьезных неприятностей. Если ты показываешь, что боишься, — это конец.
— Добрый вечер! — поприветствовал его содержатель похоронного бюро.
Может, лучше всего повернуть назад. Сбежать к самому стрелковому клубу. Нет. Они будут его преследовать. Он видел их фонари, а они — его. А для этих умственно отсталых нет лучшего развлечения, чем славная ночная охота на Говнюка.
— Добрый вечер! — отозвался он…
Они будут счастливы.
— Все обратится во тлен, — провозгласил бальзамировщик со своего насеста на смотровой вышке.
Преследование?
— Все превратится во прах, — напутствовал могильщик.
Он знал, что может ехать быстро, быстрее всех в школе. Но в соревнованиях он проигрывал. А кроме того, сейчас он выдохся.
Он оставил всех их без внимания. Упорно карабкался по склону холма на вершину, туда, где гробница впилась в небо, как сломанный зуб. Где-то глухо стучали в барабан. Где-то звенел колокол…
Он выдохся, у него ноги словно ватные и пальцы одеревенели.
Он долго не протянет. Он сдастся, и тогда…
Он надавил плечом на каменную дверь, почувствовал, как та поддалась на заржавевших петлях, услышал, как они заскрипели, услышал, как внутри забегали крысы. Вступив под своды гробницы, сопровождаемый лунным светом, который хлынул следом за ним, направился к саркофагу. Они заключили ее в гроб из известняка, чтобы ускорить процесс гниения трупа. Почему-то это наполнило его яростью. Он отбросил непомерно тяжелую крышку и взглянул на ее бледное лицо. Нежно — как же нежно! — вынул ее из гроба и поместил на мраморную плиту на свободное место, еще не занятое очередным покойником.
Единственное, что оставалось, — ехать вперед, спокойно (внешне), проехать мимо, поздороваться и надеяться, что они его не тронут.
Где-то слышался благовест, постепенно отдаляясь; на задворках — опять же непонятно где — служили панихиду.
Да, так и надо сделать.
И он готов был воздать хвалу; готов был разразиться панегириком…
Они были уже в пятидесяти метрах от него. Приближались неспешно, болтали и смеялись и, возможно, думали о том, чей это велосипед едет им навстречу. Сейчас он различал низкий голос Пьерини, фальцет Ронка и хихиканье Баччи.
Все трое.
Свет луны с высоты во мне будит мечты
О прекрасной Аннабель Ли!
В блеске звезд в небесах вижу свет я в очах
Прекрасной Аннабель Ли!
И вот так, ночи все напролет, рядом с той, что живет
В моем сердце, бок о бок лежу и покой сторожу нареченной моей.
Там, где море поет у могильных камней,
Я в гробнице лежу рядом с ней…
В боевом строю.
Он был уже за три мили от Степлтона. И никаких стражей!..
Куда они едут?
Он согнал машину с дороги и задумался. Уж не сходит ли он с ума? Где же патрульные и куда подевался блокпост, который всегда был здесь? Что же тогда реально: кладбище или полиция? Наверняка полиция! Он же не Эдгар Аллан По, который спал со своей умершей возлюбленной. Кроме того, его жена не умерла. Он обернулся и взглянул на нее. Лицо ее сморщилось, как от боли. Окликнул ее по имени. На краткий момент ему показалось, что она отвечает. Но ее губы даже не шевельнулись. Он отвернулся от нее и глянул прямо перед собой. До Кингсмира — десять миль. А там что произойдет? Посетит ли его вновь видение кладбища? Или еще случатся какие-то непонятные вещи? Он внезапно вспомнил исчезновение геликоптера, и его бросило в дрожь. Медленно выехал обратно на дорогу…
Конечно, в Искьяно Скало, в бар, куда же еще?
10
…Он проснулся и поцеловал ее в шею.
Он угадал: троица направлялась именно туда.
Ее пышные черные волосы рассыпались по обнаженным плечам, покрывая грудь, завитками выбиваясь из-за розовых ушек…
А чем еще им заниматься? С тоски помирать, драться друг с другом, играть в «морская фигура на месте замри», уроки делать? Нет, припереться в бар, смотреть, как старшие играют в карты, и попытаться стырить пару жетонов со стойки бара, чтобы сыграть пару раз в «Mortal Kombat».
Она поцеловала его в ответ.
Черт побери.
А затем она лежала в известняковом гробу… Сначала теплая и живая… потом холодная и разлагающаяся… Снова порхал геликоптер. Геликоптер исчез — никто не успел и глазом моргнуть — в мире, где люди внезапно позабыли о том, что научились летать… Затем он возник снова, преследуя странную пару, которая сбежала давным-давно, когда мир на несколько секунд стал совсем другим…
Только об этом все трое и думали.
Единственная проблема заключалась в том, что один лишь Федерико Пьерини мог делать все, что пожелает, послать отца подальше и шляться до поздней ночи. А у Андреа Баччи и Стефано Ронка возникали некоторые трудности в отношениях с родителями, однако они, стиснув зубы и нарываясь на ругань и шлепки, следовали за своим главарем.
Надгробия…
Они ехали рядом, в темноте, посередине дороги.
В мгновение ока!
Спокойные, как стая молодых гиен на охоте.
В мгновение ока! В мгновение ока!
Гиены, псовые с африканских равнин, живут стаями. Молодые особи, однако, образуют свои группы, отдельно от семьи. Они охотятся вместе, помогая друг другу, но подчиняются правилам жестокой иерархии. Устанавливается она во время ритуальных схваток: главой над рядовыми членами стаи становится самый крупный и смелый (альфа) самец. Они жадно блуждают по саванне в поисках пищи. И никогда не нападают на здоровых животных. Только на больных, старых и маленьких. Окружают антилопу, сбивают ее с толку тявканьем, кусают — у них мощные челюсти и острые зубы, — пока она не падает, и в отличие от кошачьих, которые сразу ломают жертве позвоночник, едят ее прямо так, живьем.
Он очнулся на две мили ближе к Кингсмиру. И все уже знал! Загнал машину прочь с глаз и пробрался к заднему сиденью, где лежала она. Провел пальцами по ее лицу, под подбородком, ощутив, как кровь пульсирует в жилке ее шеи. Лаура изменяла реальность. Почему-то в коматозном состоянии, в котором она сейчас пребывала, ее психическая мощь изливалась постепенно, а не так, как раньше — сразу, подобно взрыву. Все ее паранормальные возможности сейчас находились под контролем! И они заключались не только в способности к телепортации и чтению чужих мыслей, они представляли собой нечто гораздо большее — возможность изменить Вселенную. Тогда, некоторое время тому назад, когда он подумал, что ему только почудилось, что она отвечает, оказалось, что она и на самом деле ответила, — и сейчас он об этом точно знал. То, что губы не шевелились, роли не играло.
Федерико Пьерини, альфа-самцу гиен, было четырнадцать лет.
— Лаура, ты можешь слышать меня?
Он все еще учился во втором классе средней школы, так как дважды оставался на второй год.
Ответ «да» донесся словно откуда-то издалека — ему пришлось напрячься, чтобы расслышать.
Американские нейрофизиологи проводили исследования групп заключенных в Соединенных Штатах. Отобрав самых жестоких и злобных (грабителей, насильников, убийц и т. д.), они проанализировали их электроэнцефалограммы. Они использовали не стандартный энцефалограф (ЭЭГ), анализирующий общую мозговую активность, а более сложный, способный зафиксировать активность разных отделов коры мозга. Они покрыли череп испытуемых электродами, а потом показывали им документальный фильм о производстве спортивной обуви.
— Лаура, ты услышала геликоптер, распознала на расстоянии оцепление и блокпост. И ты изменила время и реальность, пока машина, перемещаясь вне обоих миров, не миновала опасную точку. Разве не так?
Нейрофизиологи заметили, что в большинстве случаев у подопытных активность лобной части была слабой и менее выраженной, чем у нормальных (хороших) людей.
— Да, — донеслось откуда-то издалека.
Лобные доли мозга отвечают за восприятие информации, поступающей из внешнего мира. Другими словами, за способность сосредоточиться, например, чтобы посмотреть фильм и, даже если он смертельно скучный, досмотреть его до конца не отвлекаясь, не поднимаясь с места, не беспокоя соседей, в худшем случае — сопя и то и дело поглядывая на часы.
— Послушай, Лаура, кладбище — это все неверно. Чертовски поэтично, но неверно. Верно другое. То, где мы в постели, Лаура. — Он потрепал ее по подбородку. Поцеловал в губы и попытался заставить ее сосредоточиться. Услышал сирены на дороге и заговорил быстрее…
В результате этого исследования можно выдвинуть гипотезу, что жестокие люди не способны сосредоточиться, и это несомненно связано с их вспышками агрессии. А поскольку жестокие люди постоянно испытывают беспокойство, подавить которое они не в силах, вспышки агрессии служат для них своего рода разрядкой.
Он говорил о мире, где никогда не бывает галлюциногенных детей. Говорил о мире, где все нормальные…