— Прямо какая-то, туды его в качель, научная фантастика. Да, Хедстрём, чего только не услышишь. Должен сказать, что мы провернули чертовски хорошую, прямо-таки выдающуюся работу. Шеф полиции Гётеборга лично звонил мне вчера и благодарил за исключительно толковое руководство делом. И мне не оставалось ничего другого, как с ним согласиться.
Патрик не очень хорошо понимал, что же в этом деле особенно толкового и выдающегося, — ведь им так и не удалось спасти жизнь девушки, — но предпочел воздержаться от комментариев. Некоторые вещи приходится принимать такими, какие они есть, и тут уж — старайся или не старайся — ничего не поделаешь.
Последние дни дались очень тяжело, работа была, можно даже сказать, горестная. Патрик плохо спал, его мучили кошмары после того, как он прочитал записи в блокноте Йоханнеса. Эрика беспокоилась, кругами ходила вокруг него, но он чувствовал, что и она по ночам тоже не спит, а лежит и ворочается. Но он почему-то не решался открыться ей. Ему казалось, что он обязан перебороть это внутри себя.
Раньше, когда он чувствовал, как ребенок толкается в животе Эрики, у него пробуждалось теплое, радостное чувство, а сейчас это чувство притупилось. Он размышлял о том, что ему внезапно напомнили, как опасен этот мир, какими жестокими могут быть люди или какими они могут быть психами. Как он сможет защитить своего ребенка от всего этого? В результате он начал отстраняться от Эрики и ребенка, отстраняться, чтобы избежать риска того, что в один прекрасный день ему, может быть, придется пережить ту боль, которую он видел на лицах Бу и Чёштин Мёллер, когда стоял перед ними и с комком в горле говорил: «К сожалению, Ени мертва». Как может человек пережить такое горе?
По ночам в самые мрачные минуты Патрик на полном серьезе подумывал о том, чтобы уехать — побросать в сумку кое-какое барахлишко и драпануть. К чертовой матери, куда подальше от ответственности и обязанностей, бежать от риска того, что любовь к ребенку превратится в оружие, которое будет сдавливать ему виски, медленно сжимая все сильнее и сильнее. Он, всегда такой надежный и порядочный, в первый раз в своей жизни серьезно думал о том, чтобы наплевать на долг и трусливо удрать. И вместе с тем Патрик знал, что теперь Эрика нуждается в нем больше, чем когда-либо. Вдобавок еще Анна вернулась с детьми к Лукасу, и спокойствия это Эрике не прибавило. Патрик это знал, но все же не осмеливался раскрыться ей.
Перед ним сидел Мелльберг, его губы шевелились. Патрик прислушался.
— Да, я не вижу совершенно никаких причин, почему бы нам не запросить побольше средств при следующем распределении бюджета, особенно принимая во внимание тот вклад в общественную безопасность, который мы…
«Бла-бла-бла», — подумал Патрик. Слова нанизываются на слова, полные бессмысленности. Деньги и слава, благоприятное мнение и благосклонность вышестоящих, движение вперед к цели тоже бессмысленны. У Патрика появилось сильное желание взять свою кофейную чашку и медленно вылить горячий кофе в самую середку Мелльбергова волосяного гнезда, ну, хотя бы только для того, чтобы тот заткнулся.
— Да, и твой вклад, само собой разумеется, будет отмечен, — сказал Мелльберг. — Я практически шефу прямо так и сказал, что при расследовании ты оказал мне просто неоценимую помощь. И не надо мне об этом напоминать, я все хорошо помню. Сам увидишь, когда дело дойдет до оклада, — заквохтал Мелльберг и подмигнул Патрику. — Одна только штука меня смущает в этом деле: это насчет смерти Йоханнеса Хульта. У нас как, по-прежнему нет никаких соображений, кто его замочил?
Патрик отрицательно покачал головой. Он уже говорил на эту тему с Якобом, но на поверку вышло, что тот тоже ничего не знает. Так что можно предположить, что это дело так и останется нераскрытым.
— Да, вот была бы вишенка на мороженое, если бы мы смогли еще и эту штуку расколоть. Тебе-то небось тоже охота получить на погоны такую маленькую золотую звездочку, а? — спросил Мелльберг. А потом он вновь напустил на себя глубокомысленный вид: — Я, конечно, со всей серьезностью отнесся к твоему рапорту насчет действий Эрнста, но, принимая во внимание, сколько лет он тянет лямку, я думаю, мы можем проявить снисходительность и посмотреть сквозь пальцы на этот инцидент. Я хочу сказать: в итоге-то все закончилось хорошо.
Патрик моментально вспомнил свои ощущения, когда его палец дрогнул на курке, а на линии выстрела было двое: Мартин и Якоб. И тут же его рука, держащая кофейную чашку, начала трястись. Против его воли чашка начала подниматься и медленно поехала вперед в направлении черепушки Мелльберга. Внезапно благие начинания Патрика прервал стук в дверь. В кабинет заглянула Анника.
— Патрик, тебя к телефону.
— Ты что, не видишь — мы заняты? — фыркнул Мелльберг.
— Я думаю, что ему просто необходимо подойти сейчас к телефону, — сказала Анника и многозначительно посмотрела на Патрика.
Он вопросительно взглянул на нее, но она не стала ничего говорить. Когда они вошли в ее комнату, она молча указала на телефонную трубку, которая лежала на письменном столе. Патрик подошел и взял ее. Анника с безразличным видом вышла в коридор.
— Какого черта ты не отвечаешь на звонки по мобильному? — услышал он голос Эрики.
Патрик достал из чехла на поясе свой телефон: заряд был на нуле.
— Я забыл его зарядить. А что такое?
Патрик не понимал, что это Эрика бесится из-за такой ерунды. В конце концов, смогла же она его найти через коммутатор.
— Да то, что все уже началось, а ты не отвечаешь ни по телефону в твоем кабинете, ни по мобильному, я до тебя никак дозвониться не могла, вот и…
Патрик встревоженно перебил ее:
— Да что такое началось-то, что такого особенного началось?
— Да роды начались, ты, идиот. Схватки начались, и воды отошли. Давай дуй, забирай меня, нам ехать надо прямо сейчас.
— Но нам же сказали, что все это будет через три недели?
Патрик все еще не мог поверить в то, что ему говорят.
— А вот ребенок, представь себе, этого, наверное, не слышал и решил по-своему.
Потом в трубке послышались гудки. Патрик стоял, словно окаменевший, с трубкой в руке, по его лицу начала расплываться идиотская улыбка. Его ребенок собрался родиться, его ребенок — его и Эрики.
На подгибающихся ногах он подбежал к машине и взялся дергать за ручку дверцы. Раз, другой, и тут кто-то похлопал его по плечу. У него за спиной стояла Анника, в ее руке побрякивали ключи от машины.
— Ты знаешь, дело пойдет быстрее, если ты сначала машину отопрешь.
Он выхватил ключи из ее руки, торопливо кивнул, вдавил в пол педаль газа и помчался во Фьельбаку. Анника посмотрела на черные полоски на асфальте от покрышек его машины и, посмеиваясь, пошла обратно на свой пост в приемной.
~ ~ ~
Август 1979 года
Эфроим был встревожен. Габриэль продолжал настойчиво утверждать, что вместе с пропавшей девушкой он видел именно Йоханнеса. Эфроим отказывался в это поверить, но при всем том он хорошо знал, что Габриэль последний человек, который стал бы врать. Для него правда, порядок и справедливость важнее собственного брата. И поэтому Эфроим не мог просто отмахнуться и выбросить из головы утверждение Габриэля. Конечно, легко думать, что тот просто-напросто ошибся, дескать, даже не сумерки, а вообще ночь была, свет слабый, неверный, и Габриэля подвели глаза или тени от колеблющихся, встревоженных ветром деревьев его обманули, ну, в общем, что-нибудь в этом роде. Но Эфроим сам прекрасно понимал, насколько неправдоподобно все это выглядит. И он очень хорошо знал Йоханнеса, так ему казалось. Своего беспечного, безответственного, бесшабашного сына, который шел по жизни играя. Мог ли он, способен ли он отнять у человека жизнь?
Эфроим водрузил на себя кепку, вышел из усадьбы и направился к Вестергордену. Вообще-то кепка ему была нужна, как зайцу пенсне, но Эфроим считал, что кепка ему к лицу. Кепка или шляпа придавали его внешности еще больше солидности, и потому он и надевал их при малейшей возможности.
Эфроим с сожалением видел, что Габриэль с каждым годом все больше отдалялся от них. По-видимому, Габриэль считал, что его любимый сын и фаворит — Йоханнес. И если быть совсем честным, то это, наверное, действительно так. И все только потому, что с Йоханнесом ему намного проще. К нему, такому чертовски обаятельному и открытому, люди относились не то что серьезно, но с симпатией, и поэтому рядом с ним Эфроим чувствовал себя патриархом, каждое слово которого на вес золота. По большому счету он не мог объективно воспринимать Йоханнеса и судить его, потому что нуждался в нем: Йоханнес давал ему возможность чувствовать то, что он хотел чувствовать. Его радовало то, что на этом свете есть Йоханнес, со всеми этими его бабами, которые вечно крутились вокруг него. Но Габриэль — совсем другой, он всегда глядел на отца с какой-то презрительностью, и именно из-за этого Эфроим обращался с ним холоднее, чем с Йоханнесом. Хотя Эфроим и отдавал себе отчет в том, что вообще-то, как ни посмотри, он сам в этом виноват. Йоханнес буквально светился от радости на каждом молитвенном собрании, в котором Эфроим заставлял сыновей принимать участие, а Габриэль в это же самое время как-то съеживался и закрывался. Эфроим все это отлично видел, и не кто иной, как он сам, должен нести за это ответственность. Но он же делал это ради их блага, он хотел лишь лучшего для сыновей. После смерти Ранхильд, жены Эфроима, он приложил все усилия, используя свое обаяние и ораторский дар, чтобы добывать средства на жизнь. Им здорово повезло, что у него оказался природный талант. И в итоге благодаря ему, а также редкостной удаче эта взбалмошная курица Дюблинг отписала Эфроиму в своем завещании имение и состояние. Габриэлю стоило бы почаще думать о результате и, соответственно, получше относиться к тому, как они его добились, и поменьше трепаться об «ужасном детстве». Правда заключалась в том, что если бы Эфроима не осенило, как использовать сыновей на молитвенных собраниях, то черта лысого они бы получили то, что у них есть сейчас. Никто не мог устоять против двух очаровательных малышей, которые по Промыслу Господнему обрели дар исцеления больных и увечных, и его, Эфроима, харизмы, дара слова и убеждения, который он совершенствовал. Все вместе они были просто неотразимы. Эфроим знал, что по-прежнему в кругах Шведской свободной церкви о нем идет слава как о легендарном проповеднике. Это его согревало и тешило самолюбие. Ему нравилось и то, что люди наградили его званием — или кличкой, в зависимости от отношения, — Проповедник.
Признаться, его самого очень удивило то, насколько потрясло Йоханнеса известие о том, что он потерял свой дар, потому что вырос. Для Эфроима это было отличным и совершенно естественным поводом прекратить свои прежние занятия. Да и Габриэль встретил перемены с заметным облегчением, а вот Йоханнес страшно переживал. Эфроим уже давно собирался рассказать сыновьям о том, что весь этот цирк организовал он сам. И все люди, которых его дети якобы излечили, на самом деле ничем и не болели. Это он, Эфроим, элементарно платил им денежки за участие в поставленных им спектаклях с молитвами. Но по мере того как шли годы, он все чаще и чаще начал сомневаться, а надо ли ему говорить правду. Он колебался в основном из-за Йоханнеса: тот был таким ранимым. По этой же самой причине Эфроим так беспокоился за него сейчас. Йоханнеса забирали в полицию, допрашивали, и это не могло на нем не сказаться. Йоханнес все-таки не такой сильный, каким хотел казаться, потому-то Эфроим и волновался, как вся эта история подействует на его любимого сына. А сейчас Эфроим решил, что он просто должен пойти в Вестергорден и поговорить с Йоханнесом, прийти так, ненароком, под предлогом прогулки и самому посмотреть, что сталось с Йоханнесом, как он все воспринимает.
На губах Эфроима появилась улыбка. Уже неделя прошла с тех пор, как Якоб вернулся домой из больницы, и теперь он часами сидел, проводя все свободное время в комнате деда. Эфроим любил своего внука, он спас ему жизнь, и это навсегда объединило их, между ними появилась особенная связь. Хотя кого-кого, а уж его-то, Эфроима, не обдуришь, сам мастер. Конечно, чистюля Габриэль, может, и на полном серьезе думает, что Якоб его сын, и пусть думает. Эфроим примечал, как все закручивалось, а если бы и не примечал? То, что Якоб — сын Йоханнеса, Эфроим ясно видел в его глазах. Ну да ладно, с этим ничего не поделаешь, как вышло — так пусть и будет. Главное, мальчишка — настоящая радость и утешение Эфроиму на старости лет. Конечно, Роберт и Йохан ему тоже нравились, но они еще очень малы. Эфроиму доставляло огромное удовольствие то, с каким вниманием Якоб выслушивает его умные рассуждения, с какой жадностью впитывает рассказы о его прежней жизни, о детских годах Габриэля и Йоханнеса, когда они путешествовали вместе с ним. «Целительские истории», так их называл Якоб и просил: «Дедушка, расскажи мне целительскую историю». Он хотел их слышать всякий раз, когда поднимался наверх навестить Эфроима, и Эфроим всегда с охотой выполнял его просьбу и обращался к прошлому: он и сам находил это чертовски занятным и веселым. А в том, что он слегка свои рассказы приукрашивал, как считал Эфроим, вреда для мальчишки не было. Эфроим взял за привычку заканчивать свои рассказы тем, что делал драматическую театральную паузу, тыкал узловатым пальцем в грудь Якоба и говорил: «И у тебя, Якоб, у тебя там, внутри, тоже есть дар, где-то там, глубоко-глубоко внутри. Он ждет, чтобы нашли ключ, открыли замок и выпустили его наружу». Мальчик обычно сидел у его ног, смотрел на Эфроима большими глазами, раскрыв рот, и Эфроиму нравилось то, насколько он очарован.
Он постучал в дверь дома, но не получил ответа. Полная тишина. Видимо, ни Сольвейг, ни мальчиков дома не было, иначе Роберта с Йоханом он услышал бы аж за несколько километров. Из сарая донесся какой-то звук, Эфроим пошел туда посмотреть. Йоханнес возился в сарае с измельчителем и заметил Эфроима, лишь когда тот подошел к нему вплотную. Он подпрыгнул от неожиданности.
— Что, дел невпроворот, как я погляжу?
— Да, в хозяйстве всегда есть чем заняться.
— Я слыхал, что ты опять побывал в полиции, — спросил Эфроим, который привык прямо подходить к делу.
— Да, — ответил Йоханнес коротко.
— Ну а сейчас-то им что понадобилось, что они хотели узнать?
— Ясное дело, очередная куча вопросов насчет показаний Габриэля.
Йоханнес продолжал заниматься с измельчителем и не смотрел на Эфроима.
— Ты ведь знаешь, что Габриэль не желал тебе зла.
— Да, я знаю, он такой, какой есть, но результат от этого не меняется.
— Верно, верно, — сказал Эфроим.
Он стоял, покачивался на каблуках и раздумывал над тем, что ему сказать дальше.
— Как замечательно видеть маленького Якоба опять на ногах, не правда ли? — сказал Эфроим, обращаясь к нейтральной теме.
Лицо Йоханнеса расцвело в улыбке.
— Это просто чудесно. Он здоров, словно никогда и не болел.
Он выпрямился и посмотрел отцу в глаза:
— Я хочу, чтоб ты знал: я буду вечно благодарен тебе за это, папа.
Эфроим в ответ лишь молча кивнул и довольно разгладил свои усы.
Йоханнес неуверенно произнес:
— Папа, а если бы ты не смог спасти Якоба, ты не думаешь, что… — Йоханнес помедлил, а потом решительно продолжил, будто боясь, что передумает и не скажет: — Ты не думаешь, что я тогда смог бы вновь обрести дар? Я хочу сказать, для того, чтобы я смог исцелить Якоба.
От этого вопроса Эфроим отшатнулся назад. Он был изумлен, потому что с ужасом понял, что ему удалось создать иллюзию более достоверную, чем он сам рассчитывал. Может быть, из-за того, что он пытался оправдать себя, из-за чувства вины в его глазах засветился недобрый огонек, и он со злостью рявкнул Йоханнесу:
— Ты что, на самом деле тупой? Я-то думал, что рано или поздно ты вырастешь и достаточно поумнеешь, чтобы понять, где правда, и что мне не надо будет писать большими буквами то, что у тебя прямо под носом. Все это неправда, не было никакого дара, и никто из вас — ни ты, ни Габриэль — никого не лечил. — И Эфроим иронически воспроизвел характерный целительский жест. — Не было никаких больных, я им платил, я сам, из своего кармана.
Он выкрикивал слова, брызгая слюной. На секунду Эфроим подумал: что, черт побери, что же это он на самом деле делает? От лица Йоханнеса отхлынула кровь, он начал качаться как пьяный, словно нетвердо стоял на ногах. Эфроиму даже показалось, что сына хватил удар или инфаркт, а потом Йоханнес прошептал, тихо, едва слышно:
— Значит, я убил девушек напрасно.
Вся злость, вся вина взорвались в Эфроиме, и его затянуло в какую-то темную мрачную дыру, что-то рвалось из него наружу, ему было необходимо избавиться от боли, горечи по поводу того, что он узнал. Его кулак взлетел вверх и со всей силой ударил Йоханнеса в лицо. Как в замедленной съемке, Эфроим увидел, что Йоханнес отшатывается назад, откидывая голову, и падает на массивный металлический измельчитель. Когда его голова ударилась о твердую стальную поверхность, в большом полупустом сарае раздался отчетливый тупой звук. Эфроим удивленно стоял и смотрел на Йоханнеса, безжизненно лежащего на земле. Он опустился рядом с сыном на колени и отчаянно пытался нащупать пульс. Безуспешно. Он приложил ухо к губам сына, надеясь услышать хоть один, пусть самый слабый вздох. И опять ничего. Медленно, но неотвратимо он понял: Йоханнес мертв, пал от руки собственного отца.
Он чуть не поддался первому порыву — бежать, звать на помощь, звонить в «скорую». А потом в нем заговорил инстинкт самосохранения. Эфроим Хульт мог быть кем угодно, но в первую очередь он умел выживать. Если он позовет на помощь, то ему придется объяснять и рассказывать, за что он ударил Йоханнеса, а этого нельзя делать. Он не должен допустить, чтобы все вышло наружу, — любой ценой. Девушки мертвы, а теперь мертв и Йоханнес. Прямо как по Библии: справедливость свершилась. Что касается самого Эфроима, то ему совсем не улыбалось провести свои последние дни в тюрьме. Он уже наказан: остаток жизни он будет казнить себя за то, что убил сына. Он принял решение и начал действовать, скрывая свое преступление. Слава богу, есть тот, кто ему поможет.
~ ~ ~
Ему было хорошо. Якоб наслаждался своей жизнью. Врачи дали ему максимум еще полгода, и он получил, по крайней мере, возможность провести эти месяцы в тишине и покое. Конечно, он скучал по Марите и детям, но они приезжали навещать его каждую неделю, а время между их посещениями он проводил в молитве. Он уже простил Господа за то, что тот оставил его в последний момент. Даже сам Иисус Христос стоял в Гефсиманском саду и кричал, обращаясь к небу, и спрашивал Своего отца, почему Тот Его оставил. Господь принес в жертву Своего единственного сына, и если Иисус смог простить, то даже он, Якоб, простил.
Большую часть дня Якоб проводил в больничном саду. Он знал, что другие заключенные избегают его, их всех за что-то осудили, большинство за убийства. Но по какой-то причине они считали, что он опасен. Они не понимали: ему это не доставляло никакого удовольствия, он не наслаждался тем, что убивал девушек, он это делал не ради себя самого — ему пришлось их убить, потому что в этом заключался его долг. Эфроим объяснил Якобу, что он так же, как Йоханнес, особенный, избранный. Да, он виноват, он принял наследие и не должен был позволить себе исчезнуть пораженным болезнью, которая навеки поглотит его.
Если бы он смог сделать это еще — то, что у него не получилось. За последние недели он пришел к выводу, что они с Йоханнесом выбрали неверный, ошибочный путь. Они попытались найти какой-то практический способ получить дар, но, наверное, они понимали все слишком буквально. Вероятно, им надо было начать искать как-то по-другому, изнутри. Молитвы и тишина помогли ему сконцентрироваться. Постепенно Якоб все лучше и лучше постигал себя, впадая в состояние медитации, и там он приближался к Богу и лучше понимал Его изначальный замысел. Якоб чувствовал, как в него вливается энергия, все его тело было исполнено силой и ожиданием. Скоро, очень скоро он будет пожинать плоды своего новообретенного искусства. Конечно, он еще больше корил себя за то, что без нужды отнял жизнь, но всегда так выходит, когда идет борьба между добром и злом. А в этом случае, особенно в перспективе, девушек можно считать неизбежной жертвой.
Послеполуденное солнце согревало его. Якоб сидел на садовой скамейке. После молитвы он чувствовал прилив сил, и ему казалось, что он сам светится вместе с солнцем. Посмотрев на свою ладонь, он увидел, как она излучает тонкий лучик света. Якоб улыбнулся: вот оно, началось.
Возле скамейки он неожиданно заметил голубя. Тот лежал на боку, и мать-природа уже начала свою работу: забирала обратно свои дары и превращала плоть в прах. Застывший и грязный, голубь казался кучкой перьев, его глаза затянула белая пелена смерти. Якоб очень внимательно посмотрел на него, наклонился. Он понял, что это знак. Якоб встал со скамейки и сел на корточки рядом с голубем. Нежно и заботливо он исследовал птицу. Теперь его рука мерцала, словно внутри ее горел огонь. Он вытянул дрожащий указательный палец правой руки и легко коснулся взъерошенной кучки перьев. И ничего не произошло. Разочарование грозило взорвать его, но Якоб заставил себя остаться на месте. Сюда его обычно приводили молитвы. Через какое-то мгновение голубь вздрогнул, застывшая ножка голубя отчетливо шевельнулась. А потом все случилось — разом. Перья опять заблестели, исчезла белая пелена с глаз, голубь поднялся на лапки и, сильно взмахнув крыльями, взвился в воздух и полетел в небо. Якоб довольно улыбнулся.
У окна, выходящего в сад, стояли доктор Стиг Холбранд и врач-терапевт Фредрик Нюдин, который проходил здесь практику по судебной психиатрии. Они говорили о Якобе.
— Вон там Якоб Хульт. Это, можно сказать, феномен. Он до смерти замучил двух девушек для того, чтобы попытаться исцелить их. Они умерли от ран, и он осужден за убийство. Но психиатрическая экспертиза признала его невменяемым. И кроме того, у него опухоль мозга, которая вдобавок неоперабельная.
— А сколько ему еще осталось? — спросил Фредрик.
Он понимал весь трагизм, но в то же время не мог скрыть явного интереса.
— Примерно шесть месяцев. Он продолжает настаивать на том, что сможет сам себя вылечить, и большей частью проводит время за тем, что медитирует. Мы позволяем ему этим заниматься, в конце концов, у него здесь нет других занятий.
— А что он сейчас там делает?
— Вообще-то должен сказать, иногда он ведет себя довольно странно.
Доктор Холбранд выглянул в окно и приставил ладонь ко лбу, закрывая глаза от солнца, чтобы видеть лучше.
— Как мне кажется, он стоит и подбрасывает голубя в воздух. Но, как я уже сказал, этот бедняга уже все равно что мертв, — произнес он сухо.
И они занялись следующим пациентом.
Благодарности
В первую очередь я хочу и на этот раз поблагодарить моего мужа Микки, который своей неизменной верой всегда помогал мне в писательстве: он моя главная и постоянная поддержка. Без него мне было бы просто невозможно управиться и с детьми, и с книгой.
Большое спасибо моему агенту Микаэлю Нурдину, а также Бенгту и Ени Нурдин из агентства «Бенгт Нурдин», которые трудились над тем, чтобы мои книги стали доступны широкому кругу читателей.
Полицейские из участка в Танумсхеде и их шеф Фольке Осберг заслуживают особого упоминания, потому что они не только нашли время для того, чтобы прочесть рукопись и сделать свои замечания, но и даже ничего не имели против, чтобы я поместила пару явно некомпетентных полицейских на их рабочее место. В этом случае действительность далека от литературы.
Помощь одного человека во время работы над «Проповедником» была бесценна — помощь моего редактора и издателя Карин Линге Норд, которая с необыкновенной тщательностью, какой я даже себе и представить не могла, обработала рукопись и внесла ценные замечания. Ей даже удалось меня научить очень важному правилу: «Когда сомневаешься — вычеркивай». Я получила очень большую поддержку, помощь и понимание от моего нового издательства «Форум».
Люди, которые оказали мне очень большую помощь во время работы над этой книгой, так же как и над предыдущей, — это Гунилла Сандин и Ингрид Кампос. Взяли на себя труд прочитать и высказать свое мнение о рукописи Мартин и Хелена Перссон, моя свекровь Гуннел Лэкберг, а также Оса Бохман.
В заключение я хочу выразить особую благодарность Верит и Андерсу Туреви, которые не только чудесным образом способствовали рыночному успеху «Ледяной принцессы», но и нашли также возможность прочитать и прокомментировать рукопись «Проповедника».
Герои и события книги вымышлены. Фьельбака вполне соответствует действительности, хотя время от времени я позволяла себе некоторую свободу в описании конкретных мест.
Энскеде, 11 февраля 2004 г.
Камилла Лэкберг-Эрикссон