Помечтав немного, он отворил церковную дверь и виновато подумал: вот опять мысленно просил неведомые силы о том, чтобы не встретить здесь Арне. Ведь тот, в сущности, не делал ничего плохого, свою работу выполнял на совесть, но Харальд вынужден был признаться себе, что недолюбливает последователей пережившего свое время шартаунизма. Арне же был одним из худших представителей этого племени: такого мрачного человека надо было еще поискать. Казалось, что он закостенел в вечном унынии и во всем старается найти только негативную сторону. Иногда, столкнувшись с ним, Харальд чувствовал, как эта встреча буквально выкачивает из него жизненную энергию. Да и вечное брюзжание по поводу женщин-священников Харальду тоже порядком надоело. Если бы ему за выслушивание жалоб на его предшественницу платили каждый раз по пятерке, то сейчас он был бы богатым человеком. Сам он, честно говоря, не мог понять, что такого ужасного в том, если женщина несет людям слово Божие. Каждый раз, когда Арне принимался разглагольствовать на эту тему, Харальд с трудом удерживался от замечания, что проповедуют все-таки не причинным местом, но в последний момент прикусывал язык. Бедный Арне, пожалуй, упал бы замертво, услышав от пастора такие выражения.

Зайдя в ризницу, Харальд понял: его надежды на то, что ревнитель старинного благочестия спокойно сидит у себя дома, не сбылись. В церкви раздавался голос Арне: видно, какие-нибудь несчастные туристы нарвались на самого сурового из всех церковных сторожей Швеции. В первый миг у Харальда явилось искушение потихоньку смыться, словно его тут и не было, но потом он со вздохом понял, что следует поступить по-христиански и прийти на выручку перепуганным пришельцам.

Однако туристов нигде не было видно, зато Арне, взобравшись на церковную кафедру, громовым голосом читал проповедь над пустыми скамейками. Харальд смотрел на него в изумлении, гадая, что это вдруг на старика нашло.

Арне размахивал руками и витийствовал так, словно произносил саму Нагорную проповедь, и остановился только на миг, когда увидел в дверях священника. А затем продолжил как ни в чем не бывало. Тут Харальд заметил внизу под кафедрой целую россыпь белых листов, но не успел задаться вопросом, как получил ответ: на глазах у него Арне яростно вырвал несколько страниц из псалтыря, который держал в руке, и выбросил — они плавно опустились на пол.

— Что это ты тут делаешь? — возмущенно спросил Харальд и решительным шагом направился к Арне по центральному проходу.

— То, что давно должен был сделать, — воинственно ответил взбунтовавшийся сторож. — Искореняю новомодное безобразие. Безбожные писания, вот это что! — прошипел он, продолжая терзать псалтырь. — Я не понимаю, почему все старое надо вдруг менять. Раньше все было гораздо лучше. А нынче всю мораль перевернули, люди поют и пляшут хоть в четверг, хоть в воскресенье! Не говоря уже о том, что совокупляются где ни попадя, не признавая святости брачных уз.

Волосы у него стояли дыбом, и Харальд подумал — уж не спятил ли бедняга Арне окончательно? Чем вызвана эта неожиданная выходка? Вообще-то сторож нудно твердил все то же самое из года в год, но таких эскапад еще ни разу себе не позволял.

— Не пора ли взять себя в руки и успокоиться, Арне? Слезай с кафедры, и давай поговорим!

— Все только разговоры да разговоры, — продолжал вещать тот со своего возвышения. — А вот я говорю, что хватит. Пора наконец что-то делать! Почему бы не начать это здесь! — И все разбрасывал листки, которые сыпались на пол, будто снежные хлопья.

Но тут уж разозлился и Харальд. Что он себе позволяет! Устраивает вандализм в его чудесной церкви! Всякой дурости должен быть какой-то предел!

— Спускайся оттуда, Арне, сейчас же! — крикнул он, и сторож оцепенел, услышав этот приказ.

Никогда еще кроткий священник не повышал на него голоса, и эффект не заставил себя ждать.

— Даю тебе десять секунд на то, чтобы убраться оттуда, иначе я сам тебя стащу, не посмотрю, что ты такой верзила! — продолжал побагровевший от гнева Харальд, и его взгляд не оставлял места для сомнений, что эта угроза не шуточная.

Воинственность Арне выдохлась так же внезапно, как накатила, и он покорно выполнил требование священника.

— Ну вот, — уже гораздо мягче произнес Харальд и, подойдя к Арне, обнял его за плечи. — А теперь мы с тобой пойдем ко мне, выпьем кофейку, угостимся вкусным кексом, который испекла Сигне, и спокойно обо всем потолкуем.

И они двинулись по центральному проходу к дверям: маленький вел большого, обнимая за плечи, будто жених свою невесту.



Выходя из машины, она чувствовала в голове странную легкость. Прошлую ночь ей в основном было не до сна: мысли об ужасных вещах, в которых обвиняли Кая, не давали ей покоя до утра.

Самым ужасным было отсутствие каких-либо сомнений. Услышав от полицейского, в чем заключается обвинение, Моника сразу поняла, что все так и есть. Столько разрозненных мелочей вдруг соединились в единую картину, столько всего, что происходило за время их совместной жизни, получило наконец объяснение.

Ее даже затошнило от отвращения. Она наклонилась, держась за дверцу автомобиля, и ее вырвало на асфальт желчью. Все утро она боролась с приступами тошноты. Когда она явилась на работу, к ней подошла заведующая и сказала, что в связи со сложившимися обстоятельствами разрешает ей сегодня побыть дома. Но мысль о том, чтобы целый день просидеть одной, была Монике противна. Лучше уж выдержать взгляды откровенно пялящихся на нее людей, чем бродить по его дому, сидеть на его диване, готовить еду в его кухне. Мысль о том, что когда-то, хотя и очень, очень давно, он к ней прикасался, вызывала желание содрать с себя кожу.

Но в конце концов у нее не осталось выбора. Битый час Моника из последних сил старалась держаться на ногах, но затем начальница велела ей отправляться домой и не стала слушать никаких возражений. Ощущая холодный комок в животе, Моника вела машину еле-еле, а после поворота на Галербакен и вовсе тащилась со скоростью улитки. Водитель, ехавший за ней, сердито засигналил, но Моника не обратила внимания.

Если бы не Морган, она бы сложила свои пожитки в чемодан и уехала бы к сестре. Но она не могла бросить сына. Кроме своей «хижины», он нигде не приживется, а тут еще у него забрали компьютеры — без них для него весь мир перевернулся. Вчера она застала его беспокойно ходящим из угла в угол по дорожкам между журнальными кипами — он не находил себе места и совсем потерял связь с реальным миром. Уж скорей бы ему вернули всю эту аппаратуру!

Моника достала ключ от входной двери и хотела вставить в замок, как вдруг остановилась. Она была еще не готова войти к себе. Ее внезапно со страшной силой потянуло взглянуть на сына. Сунув ключ обратно в карман, она спустилась с крыльца и пошла по дорожке, ведущей к «хижине» Моргана. Он, конечно, рассердится, что она нарушает его расписание, но сегодня Моника решила махнуть на это рукой. Ей вспоминался младенческий запах сына, который когда-то придавал такие силы, что ради него она готова была свернуть горы. И сейчас, хотя он стал совсем большой, она почувствовала неодолимую потребность уткнуться носом в его затылок, обнять своего мальчика и обрести чувство защищенности, а не готовности защищать, как это было все прошедшие годы.

Она осторожно постучалась и стала ждать. За дверью стояла полная тишина, и это ее встревожило. Постучав снова, немного сильнее, Моника напряженно ловила ухом какой-нибудь шум внутри, звук шагов… Но напрасно.

Подергав дверь, она сразу поняла: заперто. Трясущимися руками она стала шарить над дверью в поисках запасного ключа, пока наконец не нашла его.

Куда подевался Морган? Он никогда не уходил просто так. Если изредка он вдруг надумывал отправиться на прогулку, то всегда звал ее с собой или, по крайней мере, точно сообщал, куда идет. От волнения сердце дрожало где-то в горле, будто пойманный зверек, и она уже более или менее приготовилась к тому, что увидит сына мертвым. Это был ее постоянный кошмар — что однажды он перестанет вести разговоры о смерти и на самом деле покончит с собой. Вдруг утрата компьютеров и чужое вторжение в его жизнь подтолкнули Моргана к прыжку туда, откуда нет возврата?

Но в домике никого не было. Моника начала напряженно озираться, и ее взгляд упал на листок, лежавший на куче журналов возле двери. Едва глянув, она узнала почерк Моргана; сердце замерло, пропустив удар. Но, осознав содержание записки, Моника успокоилась; плечи опустились рывком, и только теперь она поняла, в каком напряжении пребывала.

«Компьютеры освободились. Поехал за ними с полицейским», — было набросано на листке. Однако на Монику снова напало беспокойство. Это, конечно, не предсмертная записка, как она опасалась, но что-то тут все же было не так. Почему полицейский заехал за ним, чтобы вернуть компьютеры? Разве не должны они были сами их привезти и передать хозяину?

Мгновенно приняв решение, Моника рысцой устремилась к машине и резко сорвалась с места. Всю дорогу до Танумсхеде она жала на газ, так судорожно вцепившись в руль, что у нее даже вспотели ладони. Проезжая перекресток возле «Танумской корчмы», она услышала позади вой сирены, и ее обогнала стремительно мчавшаяся машина «скорой помощи». Она инстинктивно прибавила скорости и мимо Хедемюрс промчалась так, что вид за окном слился в сплошное размытое пятно. Возле лавки господина Ли пришлось резко остановиться, и ремень безопасности больно впился в грудную клетку. Машина «скорой помощи» стояла перед полицейским участком, и с обеих сторон дорога была забита вереницами автомобилей, блокирующих проезд. Похоже, что здесь случилась авария. Вытянув шею, Моника увидела что-то, мешком лежавшее на дороге. И стало ясно, что тут случилось.

Как в замедленной съемке, она отстегнула ремень безопасности, распахнула дверцу и, выскочив из машины, оставила ее открытой. С ощущением неминуемой катастрофы она тихо-тихо приблизилась к месту аварии.

Первой она заметила кровь — то красное, что вытекло из его лежащей на асфальте головы и растеклось из-под нее широким кругом. А потом увидела его глаза — широко раскрытые, мертвые.

Какой-то человек шел ей навстречу, расставив руки, чтобы ее остановить. Его губы шевелились — он что-то говорил. Не обращая внимания, она подошла ближе и рухнула на колени возле Моргана. Она подняла себе на колени его голову и крепко ее обняла, не обращая внимания на все еще сочившуюся кровь, которая уже добралась до его штанин. Затем она услышала крик и удивилась: у кого это такое горе, кто так напуган? И только тут поняла, что это кричит она сама.



Всю дорогу в Уддеваллу они ехали с превышением допустимой скорости. Альбин, как их заверила Лилиан, остался под надежным присмотром Вероники и Фриды, поэтому они могли отправиться туда прямо из полицейского участка. Шарлотта только думала, как бы не опоздать. Со слов матери она поняла, что жизнь Стига висит на волоске, и через некоторое время поймала себя на том, что сидит, молитвенно сложив руки, хотя никогда не была верующей.

Стиг был самым добрым человеком из всех, кого ей доводилось встречать в жизни. Только сейчас она поняла, как привязалась к нему за то время, что они жили у Лилиан. Они, конечно, виделись и раньше, но то были короткие встречи во время взаимных визитов, и, только переехав к Лилиан, она по-настоящему узнала мужа матери. Ее теплые чувства к нему в значительной степени проистекали из того, что он сумел так подружиться с Сарой. Он умел вызвать у ее дочери такие скрытые свойства, до которых она сама не могла докопаться. Со Стигом Сара никогда не безобразничала, при нем у нее не бывало приступов ярости, она не носилась как сумасшедшая, не способная управлять своей энергией. У него она спокойно сидела на кровати, держала больного за руку и рассказывала, как прошел день в школе. Шарлотта никогда не переставала удивляться тому, какой становилась Сара при общении со Стигом, и сейчас очень сокрушалась, что ни разу не сказала ему об этом. Она вдруг осознала, что со дня смерти Сары почти не разговаривала с ним и даже не вспоминала о нем, целиком погрузившись в собственное горе. Он, наверное, доходил до отчаяния, один на втором этаже, забытый, измученный и больной, всеми заброшенный наедине со своими мыслями. Надо было хотя бы навещать его, чтобы сказать пару слов.

Как только машина остановилась на парковке, Шарлотта выскочила и побежала в вестибюль, не дожидаясь Никласа. Он лучше ее разбирается, что и где находится в больнице, так что скоро ее догонит.

— Шарлотта!

В комнате ожидания навстречу ей, протягивая руки, шагнула Лилиан. Она обливалась слезами, и все взгляды были обращены на нее. Плачущие люди вызывают у окружающих такую же реакцию, как авария на дороге, — поневоле никто не может отвести от них глаз.

Шарлотта легонько погладила мать по спине. Лилиан никогда не была щедрой на ласку, и сейчас прикосновение вызывало у Шарлотты непривычное ощущение.

— Ах, дорогая! Это было ужасно! Я поднялась к нему, чтобы дать ему чаю, а он лежит без сознания! Я стала звать его и трясти за плечи, но он ни на что не реагировал. И никто не знает, чем он болен! Они взяли его в реанимацию, а меня к нему не пускают. Ведь лучше бы я была рядом с ним, как ты думаешь? Вдруг он умрет!

Лилиан кричала так громко, что слышно было на всю комнату, и на секунду Шарлотте стало неловко оттого, что все взгляды были обращены на них. Но затем она одернула себя: пусть у матери всегда имелась склонность к драматическим эффектам, но это не значит, что она действительно не волнуется.

— Сядь и подожди, пожалуйста, пока я схожу посмотреть, где тут можно достать кофе. Сейчас придет Никлас, и он все моментально узнает, тут же все его бывшие коллеги.

— Ты так думаешь? — спросила Лилиан, цепляясь за дочь.

— Ну конечно, — ответила Шарлотта, осторожно высвобождая свою руку.

Она сама удивлялась, что ведет себя так собранно и спокойно и говорит так уверенно. Утрата Сары притупила ее чувства, поэтому, несмотря на тревогу за Стига, она была в состоянии мыслить практично.

В дверях показался Никлас, и она, обрадовавшись его появлению, пошла навстречу.

— Мама в истерике. Я схожу и принесу нам всем по чашке кофе. Я уже обещала за тебя, что ты побольше разузнаешь, как там Стиг.

Никлас кивнул, потом вдруг поднял руку и погладил Шарлотту по щеке. Она вздрогнула от удивления, поскольку не помнила, чтобы он когда-либо прикасался к ней с такой нежностью.

— А как ты? — спросил он с искренним беспокойством, и Шарлотта, несмотря на печальную обстановку, почувствовала прилив радости.

— Все хорошо. — Она улыбнулась в доказательство того, что крепко держится на ногах.

— Точно?

— Точно. Иди и поговори со своими коллегами, чтобы нам понять, как обстоят дела.

Он сделал, как она сказала, и спустя некоторое время, когда Шарлотта и Лилиан уже устроились с чашками кофе, вернулся и сел напротив.

— Ну как? Ты что-нибудь узнал? — спросила Шарлотта, пытаясь силой мысли сделать так, чтобы известие оказалось хорошим. К ее огорчению, это не помогло.

— К сожалению, нам придется приготовиться к самому худшему, — с озабоченным видом ответил Никлас. — Они делают все возможное, однако неизвестно, переживет ли Стиг этот день. Остается только ждать, что будет.

Лилиан тяжело задышала и бросилась на шею зятю, который с таким же самообладанием, как Шарлотта, стал поглаживать ее по спине, стараясь утешить. У Шарлотты вдруг возникло ощущение дежавю: в таком же состоянии она видела Лилиан, когда умер ее отец. Тогда врачи были вынуждены дать ей успокоительное, чтобы она не впала в полную прострацию. Как это несправедливо! Неужели судьбе показалось мало отнять у нее одного мужа?

— Неужели они не могут определить, что с ним такое? — обратилась Шарлотта к Никласу.

— Они уже взяли массу анализов и наверняка разберутся, в чем тут дело. Но сейчас главное — это не дать ему умереть, пока не выбрано правильное лечение. По той картине, которую мы видим сейчас, это может быть все, что угодно, начиная от рака и кончая какой-нибудь вирусной инфекцией. Единственное, что они пока могут сказать, — ему давным-давно следовало лечь в больницу.

Шарлотта заметила, как на его лице промелькнуло виноватое выражение. Она прислонилась головой к его плечу.

— Ты всего лишь человек, Никлас. Стиг ведь ни за что не хотел ложиться в больницу, и когда ты его осматривал, все казалось не так уж страшно, ведь правда? Временами он поправлялся и вставал и даже выглядел совсем молодцом. И он сам говорил, что ему не так уж и больно.

— Но я не должен был его слушать. Я же, черт побери, врач, мне надо было раньше думать!

— Не забудь, что наши мысли были тогда заняты не только этим, — тихонько напомнила Шарлотта, но, как ни тихо она говорила, Лилиан все же расслышала эти слова.

— За что на нас обрушилось столько бед? Сперва Сара, а теперь и Стиг, — громко зарыдала она, уткнувшись в салфетку, которую ей принесла Шарлотта.

Люди в комнате ожидания, углубившиеся было в чтение газет, снова подняли головы и повернулись в их сторону. Шарлотта почувствовала, как в ней поднимается раздражение.

— Послушай, возьми себя в руки! Доктора делают все возможное, — сказала она, стараясь говорить как можно мягче, но все же так, чтобы до Лилиан дошла ее просьба.

Мать бросила на нее обиженный взгляд, но послушалась и перестала рыдать.

Шарлотта вздохнула и, переглянувшись с Никласом, возвела глаза к потолку. Она не сомневалась, что Лилиан искренне переживает за Стига, но ее привычка превращать любое событие в драму, в которой она сама играет главную роль, все-таки очень раздражала. Лилиан очень любила быть в центре внимания и пользовалась для этого всеми доступными средствами, даже в такой ситуации, как сейчас. Но что поделаешь, раз такова ее натура! И Шарлотта постаралась не показывать своей досады. Ведь сейчас у матери было настоящее горе.

Прошло шесть часов, а никаких новостей все еще не было. Никлас уже несколько раз ходил разговаривать с врачами, но не получил новой информации. Состояние Стига по-прежнему оставалось неопределенным.

— Кому-то из нас надо ехать домой к Альбину, — сказала Шарлотта, обращаясь одновременно к Лилиан и Никласу.

Она увидела, что мать собирается возразить, не желая отпускать от себя ни дочку, ни зятя, но Никлас опередил ее:

— Да, ты права. Он страшно испугается, если Вероника попытается уложить его спать у себя дома. Я поеду, а ты можешь остаться.

Лилиан явно была недовольна, но поняла, что они правы, и скрепя сердце воздержалась от споров.

Никлас осторожно поцеловал Шарлотту в щеку, затем погладил Лилиан по плечу:

— Все будет хорошо, вот увидишь. Позвоните, когда что-нибудь узнаете.

Шарлотта кивнула. Она проводила его взглядом, а затем, чувствуя, что глаза у нее слипаются, расположилась в кресле поудобнее. Предстояло долгое ожидание.

~~~

Гётеборг, 1958 год



Ее снедало чувство разочарования. Надежды не оправдались, ничто не изменилось, за исключением того, что прекратились моменты задушевной близости с матерью, когда та бывала с ней нежна. С тех пор как не стало Оке, мама вообще перестала ее замечать: она постоянно уходила из дома либо на свидание с Пером-Эриком, либо куда-нибудь в гости. Казалось, мама даже забросила свои прежние попытки контролировать ее вес, и теперь она могла есть сколько угодно и все, что угодно, в результате чего растолстела просто до колоссальных размеров. Порой, взглянув в зеркало, она видела в нем только то чудовище, которое так долго растила у себя внутри. Прожорливое, жирное, мерзкое чудище, постоянно окруженное тошнотворным запахом пота. Мама даже не старалась скрывать отвращение, которое к ней питала, а однажды, проходя мимо, демонстративно зажала пальцами нос. Мучительное чувство унижения не проходило до сих пор.

Ведь мама обещала, что все будет совсем иначе! Что Пер-Эрик станет прекрасным отцом, несравненно лучшим, чем Оке, мама будет счастлива, и они наконец заживут, как настоящая семья. Тогда исчезло бы и чудовище, ей никогда больше не пришлось бы сидеть в подвале, ощущая во рту этот сухой, тошнотворный, пыльный вкус.

Ее обманули! Вот что она сейчас чувствовала. Обманули! Она пробовала спросить у мамы, когда же настанет обещанное счастье, но слышала в ответ одни грубости. Когда она стала настаивать, ее, чтобы не приставала, отправили в подвал, предварительно накормив «смирением». Она горько плакала после этого и никак не могла выплакать всю обиду за обманутые ожидания.

Сидя в темноте, она чувствовала, как разрастается чудище. Ему нравилась та суховатая гадость, которой был полон ее рот. Оно с радостью питалось сухим и горьким «смирением».

~~~

Дверь захлопнулась за ним с тяжелым стуком. Медленно ступая, Патрик вошел в прихожую и, стащив с себя куртку, бросил ее на пол, слишком усталый, чтобы поднять и повесить.

— Что случилось? — крикнула Эрика из гостиной. — Ты узнал что-нибудь новое?

Увидев выражение ее лица, Патрик почувствовал укол совести, что не остался дома с нею и с Майей. Наверное, он выглядит как развалина. Время от времени он, правда, звонил домой, но из-за хаоса, который поднялся в участке после несчастного случая с Морганом, говорил отрывисто и напряженно. Убедившись, что дома все в порядке, он сразу клал трубку, не дослушав, что она хочет сказать.

Когда он тихо вошел в гостиную, Эрика, как всегда, сидела перед телевизором с Майей на руках.

— Извини меня, что я так резко обрывал разговор. — Он устало провел руками по лицу.

— Что-нибудь случилось?

Тяжело опустившись на диван, Патрик сперва перевел дух и только потом наконец ответил:

— Да. Эрнсту взбрело в голову самочинно забрать Моргана для допроса, и он умудрился довести беднягу до того, что тот выскочил в окно, побежал через дорогу и попал под машину.

— Господи, какой ужас! — воскликнула Эрика. — Ну и что с ним?

— Умер на месте.

Эрика ахнула. Спавшая у нее на руках Майя запищала, но скоро опять успокоилась.

— Это было черт знает что. Ты даже не можешь себе представить. — Патрик бессильно откинулся на диване, запрокинув голову. — Он лежал на дороге, и тут приехала Моника и увидела его. Она так и кинулась к нему, мы не успели ее перехватить, она положила его голову к себе на колени и так сидела, качаясь взад и вперед. И страшно кричала каким-то нечеловеческим голосом. Мы ее от него еле оторвали. Это был черт знает какой кошмар.

— А Эрнст? С ним-то как будет?

— Мне впервые показалось, что его на самом деле выгонят. Никогда не видел Мельберга таким разъяренным. Он отослал его домой и сказал, чтобы не возвращался. Думаю, что после всего этого он вообще уже к нам не вернется. К счастью для всех.

— А Кай знает?

— С этим тоже вышла своя история. Когда случилась авария, мы с Мартином как раз его допрашивали, и тут пришлось бежать на происшествие. Мне кажется, случись это на несколько минут позже, мы бы добились от него показаний. А теперь он окончательно замкнулся и вообще отказывается говорить. Обвиняет нас в смерти Моргана, и отчасти он прав. Завтра должны были приехать несколько наших коллег из Гётеборга, чтобы допросить Кая, но теперь это пришлось отложить на неопределенный срок. Адвокат, ссылаясь на сложившиеся обстоятельства, приостановил все допросы.

— Значит, вы так и не выяснили, связан ли он как-то с убийством Сары. И с тем… с тем, что случилось вчера.

— Нет, — устало подтвердил Патрик. — Единственное, что можно сказать точно, это то, что Кай не мог унести Майю из коляски, поскольку в это время сидел у нас в камере. Кстати, Дан приходил? — спросил он, поглаживая дочку, которую осторожно взял у Эрики и переложил к себе на колени.

— Дан был. Дежурил тут, как верный сторожевой пес. — Эрика улыбнулась одними губами, но глаза ее оставались серьезными. — В конце концов я кое-как выставила его и отправила домой. Он ушел каких-нибудь полчаса назад. Не удивлюсь, если он остался сторожить в саду, устроившись там со спальным мешком.

Патрик засмеялся:

— Действительно, можно поверить, что он на это способен. В любом случае я теперь весьма обязан ему. Мне было легче на душе, зная, что вы тут не одни.

— Слушай, мы с Майей ведь как раз собирались ложиться. Но можем и посидеть с тобой немножко, если хочешь.

— Не обижайся, но я бы предпочел побыть в одиночестве. Захватил со службы кое-какую работу, а потом, пожалуй, отдохну немножко у телевизора.

— Ну конечно. Делай так, как тебе хочется.

Чмокнув Патрика в губы, Эрика встала и забрала у него Майю.

— А у вас-то, кстати, как прошел день? — спросил он вдогонку, когда Эрика уже поднималась по лестнице.

— Хорошо, — сказала Эрика, и в ее голосе Патрику послышалась какая-то новая, бодрая интонация. — Сегодня она ни разу не засыпала у груди, а только в коляске. И кричала уже не больше двадцати минут, а в последний раз и вообще только пять.

— Здорово! — порадовался Патрик. — Даже по твоему голосу слышно, что ты приободрилась и у тебя все под контролем.

— Еще бы! Это прямо чудо, но оно сработало, — рассмеялась Эрика, однако продолжала уже серьезно: — Теперь она у меня спит только дома, я боюсь выставлять ее на улицу.

— Ты уж извини, что я сегодня пришел… вот такой, — нерешительно сказал Патрик.

Он опасался снова сказать что-нибудь некстати, поэтому осторожничал на каждом слове, даже когда просил прощения.

— Все хорошо, — успокоила она его. — Я тоже была чересчур обидчивой. Но думаю, что теперь это пройдет. Я так испугалась, когда она вдруг пропала. Но этот испуг пошел мне на пользу. Я поняла, как благодарна за каждую минуту, проведенную с нею.

— Да, я хорошо понимаю, что ты имеешь в виду, — согласился Патрик и помахал ей вслед, когда она поднялась по лестнице в спальню.

Он отключил звук телевизора, достал магнитофон, нажал сначала на перемотку, потом на пуск. В участке он уже успел несколько раз прослушать пленку с записью так называемого допроса Моргана, проведенного Эрнстом, — всего несколько минут. Сказано за это время было совсем немного, но что-то там не давало Патрику покоя, хотя что именно — он никак не мог определить.

Прослушав пленку еще три раза, он сдался, положил портативный магнитофон на столик возле дивана и пошел на кухню. Порывшись немного на полках, он в конце концов раздобыл все нужное, чтобы соорудить чашку горячего шоколада и три бутерброда с сыром и икрой. Потом он снова включил звук телевизора и стал смотреть «Ночь преступлений» на канале «Дискавери». Просмотр реконструкций реальных нарушений закона был, вероятно, странным способом отдыха для полицейского, но его это всегда успокаивало — ведь каждое преступление там непременно раскрывалось.

Пока он смотрел программу, у него появилась идея самого приватного свойства. Он даже оживился от такой приятной мысли, которая весьма эффективно вытеснила все мрачные размышления, связанные с преступлениями и смертью. Патрик даже улыбнулся в темноте. Пожалуй, надо будет пойти и прикупить кое-что по мелочи…



Освещение в камере было ярким и безжалостным. Ему казалось, что лампочка просвечивает его насквозь, до последнего закоулка. Он пытался спрятаться от нее, закрыв лицо руками, но чувствовал, как она светит ему в затылок.

За каких-то несколько дней рухнул весь его мир. Задним числом ему самому это казалось наивным, но раньше он чувствовал себя таким надежно защищенным, таким недоступным для любых посягательств! Он был частью сообщества, которое словно бы стояло выше обычного мира. Они были не такими, как все, — лучше, просвещеннее окружающих. Мир не понимал главного: здесь речь идет о любви, только о любви. Секс являлся лишь малой частью всего остального. Скорее, это следовало обозначить словом «чувственность». Юная кожа была такой чистой и неоскверненной, а детская душа такой невинной, не запачканной грязными мыслями, какой рано или поздно она становится у взрослых. Они занимались тем, что помогали юношам развиваться, реализовать весь заложенный потенциал, помогали понять, что такое любовь. Секс служил средством, а не целью. Цель заключалась в достижении гармонии, в соединении душ. Соединении юности и зрелости, которое так прекрасно в своей чистоте.

Но никто не желал это понять. Они часто обсуждали это в чате: как глупость и ограниченность остальных людей не давали им осознать то, что так ясно было видно ему. Другие так яростно стремились заклеймить позором то, чем они занимались, хотя сами пачкали детей своей же грязью.

На этом фоне его не удивлял поступок Себастьяна. Себастьян убедился, что никогда не дождется понимания окружающих, что теперь все будут взирать на него с презрением и отвращением. Непонятно было другое: почему мальчик в своей прощальной записке во всем обвинил Кая. Это его больно ранило. Он-то полагал, что во время свиданий они достигли единения и что душа Себастьяна после первоначального сопротивления, которое всегда приходится преодолевать, добровольно открылась навстречу его душе. Для него самого физическая сторона имела второстепенное значение. Главной наградой было чувство прикосновения к источнику молодости. Неужели Себастьян и впрямь этого не понял? Неужели он все время только притворялся? Или виной тому, что он в своем предсмертном письме отрекся от их союза, были принятые в обществе нормы? Кай страдал оттого, что уже никогда не узнает ответа на эти вопросы.

О другой смерти он старался не думать. С той самой минуты, как ему сообщили о гибели Моргана, он гнал от себя мысли о сыне. Мозг словно отказывался воспринимать эту жестокую истину, но безжалостный свет в камере вызывал перед его мысленным взором картины, которые он изо всех сил старался не допускать до своего сознания. И все-таки в его голову закралась злая мысль: а вдруг это ему наказание? Но он быстро ее отогнал. Он же не совершил ничего плохого. За прожитые годы ему случалось кого-то полюбить, и кто-то любил его. Так бывает, и так должно быть на свете. Альтернатива казалась так ужасна, что он даже боялся себе это представить. Конечно же, это была любовь.

Он понимал, что никогда не был для Моргана хоть сколько-то хорошим отцом. Это было слишком трудно. С самого начала сын рос таким, что его трудно было полюбить, и он часто восхищался Моникой за то, что она оказалась способна преданно возиться со столь неласковым, несимпатичным ребенком, каким уродился их сын. Затем его пронзила еще одна мысль: вдруг они представят дело так, будто он посягал на Моргана? Все в нем перевернулось. Ведь Морган — его сын, его плоть и кровь! Он знал, что они так и скажут. Но это будет только лишним доказательством их ограниченности и низости. Ведь это же совсем не одно и то же! Любовь между отцом и сыном и любовь между ним и кем-то еще — это же совершенно разные вещи!

Однако он все-таки любил Моргана. Он знал, что Моника не верит, но это было так. Он только не умел найти к нему подход. Все его попытки Морган отвергал, и он иногда даже думал, не ведет ли Моника исподтишка тонкую политику, чтобы не допустить его сближения с сыном, желая, чтобы тот принадлежал ей одной, тянулся бы только к ней. Кая она ловко отстраняла от сына, и хотя бранила его и обвиняла, будто он не интересуется ребенком, Кай знал, что в душе именно это ее устраивает. И вот он опоздал, теперь уже ничего не изменишь!

Под металлическим светом, лившимся из стеклянной трубки, он лег бочком на пол и свернулся в позе нерожденного младенца.



Судебно-медицинские эксперты в телевизоре за сорок пять минут управились с тремя делами. Они представили все как что-то совершенно не сложное, но Патрик прекрасно понимал, что на самом деле это не так. Однако он все же надеялся, что от Педерсена уже завтра придет ответ по поводу золы на курточке Лиама и комбинезончике Майи.

Начался разбор следующего дела. Полулежа на диване, Патрик лениво смотрел на экран и чувствовал, как его понемногу одолевает сон. Постепенно разные детали стали доходить до его сознания; он выпрямился и напряг внимание. Это расследование происходило в США много лет тому назад, но его обстоятельства показались Патрику какими-то раздражающе знакомыми. Он поспешил нажать кнопку записи, мельком понадеявшись, что не сотрет нечаянно какой-нибудь из мыльных сериалов, которые смотрит Эрика. Иначе конец семейному спокойствию. Именно в таких случаях его милая подруга жизни начинала грозить, что возьмется за старые ржавые ножницы.

Судебно-медицинский эксперт, проводивший анализы под пристальным взглядом камеры, пустился в пространные и подробные объяснения. Он показывал диаграммы и снимки, чтобы с их помощью как можно точнее объяснить ход следствия, и Патрик без труда понимал логику его рассуждений. В мыслях что-то начало проясняться, и он на всякий случай проверил, стоит ли на экране значок, показывающий, что идет запись. Ему необходимо просмотреть это еще раз.

Прокрутив запись трижды, он почувствовал полную уверенность. Однако кое-что требовалось еще освежить в памяти. Понимая, что дело не терпит отлагательства, он с пробудившейся энергией на цыпочках вошел в комнату Эрики. Рядом с ней спала Майя, и он понял, что дочку оставили тут в награду за то, что днем она была умницей и так хорошо спала в коляске.

— Эрика, — позвал он шепотом и тихонько потряс ее за плечо.

Он страшно боялся разбудить Майю, но ему было совершенно необходимо поговорить с Эрикой.

— Угу, — только и послышалось в ответ, но она даже не шевельнулась.

— Эрика, проснись, пожалуйста.

На этот раз она откликнулась на его призыв и, вздрогнув, посмотрела на Патрика ничего не понимающим взглядом:

— Что? Что такое? Майя проснулась? Она кричит? Пойду возьму ее к себе.

Эрика села на кровати и уже собиралась встать.

— Нет-нет, — остановил ее Патрик, осторожно надавив на плечо и побуждая снова лечь. — Тише! Майя спит крепким сном, — добавил он, указывая на сверток, который уже начал беспокойно шевелиться.

— Так что же ты мне спать не даешь? — сердито спросила Эрика. — Если только разбудишь Майю, я тебя убью!

— Я должен спросить у тебя одну вещь. Это срочно.

Он быстро объяснил ей то, что сам едва успел понять, и задал нужный вопрос. Озадаченно помолчав, она через несколько секунд ответила. Он велел ей ложиться и спать дальше, чмокнул в щечку и поспешил вниз. Там он взял телефон и с сосредоточенным выражением набрал какой-то номер, найденный в справочнике. Сейчас была дорога каждая минута.

~~~

Гётеборг, 1958 год



Что-то было не так. Она слишком долго ждала, оставляя все как есть. После смерти Оке прошло уже полтора года, а Пер-Эрик ничего не предпринимал, отделываясь от ее понуканий все более туманными отговорками. В последнее время он даже не старался придумывать какие-то ответы и все реже звонил ей, чтобы пригласить на свидание в отель «Эггерс», который она уже почти возненавидела. С некоторых пор ей стало тошно укладываться на тонкие гостиничные простыни и смотреть на безликую обстановку номера. Совсем не этого ей хотелось, и не этого она заслуживала. Ей полагалось бы поселиться на его огромной вилле, быть хозяйкой на его вечерах, пользоваться уважением, занимать такое положение в обществе, чтобы о ней писали в разделе светских новостей. За кого он ее принимает?

Сидя за рулем автомобиля, Агнес вся дрожала от злости. Из окошка слева от водительского сиденья ей видна была большая белокаменная вилла Пера-Эрика. За гардинами по комнате двигалась какая-то тень. Его «вольво» не ждал на широкой дорожке перед домом. Сейчас утро вторника, в это время он наверняка на работе, и Элисабет сидит дома одна, исполняя роль замечательной хозяйки, каковой и является: подрубает платочки, или чистит серебро, или занимается еще какими-нибудь скучными делами в этом роде, до которых Агнес никогда не опускалась. И уж наверное, нынешняя хозяйка дома даже не подозревает, что ее жизнь вот-вот пойдет прахом.

Агнес не испытывала ни малейших сомнений. Ей даже не приходило в голову объяснить уклончивость Пера-Эрика тем, что его увлечение понемногу проходит и он относится к ней все прохладнее. Нет. Это, конечно, по вине Элисабет он до сих пор не сделал ей предложения. Элисабет изображает из себя такую слабую, жалкую, беспомощную женщину только для того, чтобы удержать его при себе. Но Агнес, в отличие от Пера-Эрика, видела эту игру насквозь. И если у него не хватает мужества прямо объясниться с женой, то Агнес не терзалась никакими угрызениями совести.

Она вышла из машины и, кутаясь от ноябрьского ветра в шубку, решительным шагом быстро направилась к парадной двери.

Элисабет отворила ей сразу, уже со второго звонка, и встретила гостью с улыбкой, при виде которой ту передернуло от презрения. Ей нестерпимо захотелось стереть эту улыбку с лица хозяйки.

— Да это ты, Агнес! Как я рада, что ты решила меня навестить!

Агнес видела, что Элисабет говорит искренно, хотя лицо у нее было немного удивленное. Разумеется, вдова Оке уже бывала у них в доме, по приглашению и по торжественным поводам, но еще ни разу не приходила без предупреждения.

— Входи! — пригласила Элисабет. — Уж ты извини, что у меня тут небольшой беспорядок. Если бы я знала, что ты придешь, то прибралась бы.

Войдя в прихожую, Агнес огляделась в поисках беспорядка, о котором говорила хозяйка, и убедилась, что ничего не разбросано и каждая вещь лежит на своем месте. Для нее это было лишним подтверждением того, что Элисабет — законченная, убогая домашняя клуша.

— Садись, пожалуйста, я сейчас накрою стол для кофе, — вежливо предложила Элисабет и убежала на кухню, прежде чем Агнес успела ее остановить.

Она вовсе не собиралась мирно распивать кофе с женой Пера-Эрика, а хотела как можно быстрей управиться с делом, ради которого пришла, однако с неохотой сняла шубку и села в гостиной на диван. Не успела она там как следует расположиться, как Элисабет уже принесла поднос с кофейными чашками и толсто нарезанными кусками кекса и поставила его на столик темного дерева, отполированный до зеркального блеска. Кофе у нее, вероятно, был сварен заранее, так как она отсутствовала всего несколько минут.

Элисабет села в кресло напротив дивана, на котором устроилась Агнес.

— Вот, прошу, угощайся кексом, сегодня испекла.

Агнес недовольно взглянула на сдобное, напичканное маслом и сахаром изделие и сказала:

— Спасибо, но я, наверное, ограничусь одним кофе.

Протянув руку, она взяла с подноса чашку и пригубила напиток — он оказался крепким и вкусным.

— Конечно, у тебя фигурка, за которой надо следить, — засмеялась Элисабет и взяла кусок кекса. — Я-то проиграла эту борьбу, рожая детей. — Она кивнула на фотографии всех троих, которые родились у них с Пером-Эриком, а теперь уже выросли и разлетелись кто куда.

Агнес на минутку задумалась: как-то дети воспримут известие о разводе родителей и появлении новой мачехи? — но не усомнилась, что очень скоро сумеет их переманить на свою сторону. Не могут же они в таком возрасте не понять, насколько больше по сравнению с Элисабет она способна дать Перу-Эрику!

У нее на глазах хозяйка расправилась с одним куском кекса и потянулась за следующим. Этим безудержным обжорством она напомнила Агнес ее собственную дочь Мэри, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержаться и не выхватить толстый кусок кекса из руки хозяйки дома, как она привыкла делать с дочерью. Вместо этого она со светской улыбкой сказала:

— Как я догадываюсь, ты очень удивилась моему нежданному приходу, но, к сожалению, я пришла, чтобы сообщить тебе нечто неприятное.

— Нечто неприятное? И что же это такое?

Тон Элисабет мог бы насторожить Агнес, если бы та не была совершенно поглощена тем, что собиралась сказать.

— Да-да, это так. Понимаешь ли, — начала Агнес, спокойно ставя чашку на столик, — мы с Пером-Эриком, так уж случилось, полюбили друг друга. Притом уже очень давно.

— И теперь вы решили строить совместную жизнь, — докончила за нее Элисабет, и Агнес почувствовала большое облегчение оттого, что все прошло гораздо легче, чем она предполагала.

Но тут она взглянула на собеседницу и поняла, что здесь кроется какой-то подвох. Очень большой подвох. Жена Пера-Эрика глядела на нее с сардонической усмешкой, а в ее глазах появился холодный, пронзительный блеск, которого Агнес никогда за ней не замечала.

— Я понимаю, что для тебя это удар, — пробормотала Агнес, потерявшая уверенность в том, что ее тщательно продуманный спектакль пройдет по сценарию.

— Милая моя, я же знала о вашем романчике, в принципе, с самого начала. У нас с Пером-Эриком есть определенное соглашение, и оно проверено временем. Неужели ты думала, что ты у него первая… или последняя? — сказала Элисабет таким ехидным тоном, что Агнес захотелось размахнуться и дать ей пощечину.

— Не понимаю, о чем это ты! — отчаянно попыталась отбиться Агнес, чувствуя, как почва уходит у нее из-под ног.

— Не говори мне, что ты не замечала, как Пер-Эрик начал к тебе охладевать. Он уже не так часто звонит, тебе с трудом удается его отыскать, когда он нужен, во время ваших свиданий он кажется рассеянным. Уж я-то, слава богу, достаточно изучила своего мужа за сорок лет совместной жизни и знаю, как он поведет себя в такой ситуации. А кроме того, мне также стало известно, что у него появился новый объект страстного увлечения — некая брюнетка тридцати лет, секретарша в его фирме.

— Ты лжешь! — воскликнула Агнес, глядя на одутловатое лицо Элисабет, которое вдруг подернулось в ее глазах мутной дымкой.

— Думай что хочешь. Можешь сама спросить Пера-Эрика. А теперь, мне кажется, тебе пора уходить.

Элисабет поднялась, вышла в переднюю и демонстративно протянула гостье ее серебристо-серую шубку.

Еще не до конца осознав услышанное, Агнес молча последовала за ней и, не успев опомниться, очутилась на крыльце; она стояла, пошатываясь под порывами ветра. Постепенно в ней начала подниматься такая знакомая злость. Она сама все проморгала, хотя могла бы и догадаться! Как только ей взбрело в голову поверить мужчине! За это она теперь и наказана тем, что во второй раз стала жертвой предательства.

Словно бредя через воду, она медленно двинулась к машине, которую оставила рядом на улице, и, опустившись на водительское место, долго сидела в неподвижности. Мысли копошились в голове, как растревоженные муравьи, прокладывая все новые ходы непримиримой злобы и ненависти. Все былое, задвинутое в темные закоулки сознания, выползло оттуда и нахлынуло на нее. Пальцы, стискивающие руль, побелели. Она откинулась на подголовник и прикрыла веки. Картины жутких лет в бараке каменотесов всплывали перед ее внутренним взором, она чуяла вонь навозной кучи и запах пота, исходивший от возвращающихся с работы мужчин. Она вспомнила страшную боль, испытанную при родах, от которой то и дело погружалась в беспамятство. Запах дыма от пожара во Фьельбаке, в котором сгорел дом; бриз, дувший на корабле, который вез ее в Америку; шипение и хлопанье пробок от шампанского; любовные стоны безымянных мужчин, с которыми она лежала в постели. Безутешный плач потерявшейся на пристани Мэри; постепенно слабеющее, а затем смолкшее дыхание Оке; голос Пера-Эрика, снова и снова дающий ей обещания. Обещания, которых он даже не собирался сдержать. Все это и много чего еще промелькнуло перед закрытыми глазами Агнес, и ничто из увиденного не гасило ее ярости, а только раздувало все сильней и сильней. Она делала все, чтобы устроить себе такую жизнь, какой заслуживала, создать те условия, для которых была рождена. Но жизнь, или, если угодно, судьба, все время подставляла ей ножку. Все были против нее и всеми силами мешали ей получить причитавшееся по праву: отец, Андерс, американские кавалеры, Оке, а теперь вот Пер-Эрик. Длинная цепочка мужчин с одним общим знаменателем: все они сначала использовали, а потом предавали ее.

Когда наконец спустились сумерки, все воображаемые и настоящие обиды сфокусировались в ее мозгу в одну нестерпимо жгучую точку. Пустым взглядом она неподвижно смотрела перед собой на дорожку, ведущую к дому Пера-Эрика. И тут на нее снизошло спокойствие. Однажды в жизни она это спокойствие уже испытала и знала: оно рождается из уверенности, что остается один-единственный выход.

Сидя в неподвижности, она прождала несколько часов, и вот наконец фары его автомобиля прорезали тьму. Сама Агнес уже потеряла счет времени — оно перестало иметь значение. Все ее душевные силы сосредоточились на одной стоящей перед ней задаче, и не оставалось ни намека на сомнение. Всякая логика, всякое понимание возможных последствий улетучились, уступив место нерассуждающему желанию действовать.

Сузив глаза, она наблюдала, как он паркуется, как берет портфель, который всегда лежал у него рядом на пассажирском сиденье, и выходит из машины. Пока он аккуратно запирал дверцу, она осторожно завела мотор и включила передачу.

Дальше все происходило очень быстро. Она вдавила до упора педаль газа, и машина послушно рванула на ничего не подозревающую жертву. Агнес мчалась напрямик через лужайку, и только когда автомобиль оказался от него в нескольких метрах, Пер-Эрик что-то почувствовал и обернулся. На долю секунды их взгляды встретились, затем его ударило прямо в живот и расплющило о капот его собственного «вольво». Вытянув руки, он упал и остался лежать на радиаторе ее машины. У нее на глазах его веки в последний раз дрогнули и медленно опустились.

Сидевшая за рулем Агнес улыбалась. Никому не позволено безнаказанно ее предавать!

~~~

Анна проснулась с тем же чувством безнадежности, с каким встречала каждое утро. Она уже не помнила, когда ей в последний раз удавалось проспать ночь напролет: теперь она проводила ночные часы в раздумьях, как ей и детям выбраться из той ситуации, в которой они оказались по ее вине.

Рядом мирно сопел Лукас. Иногда он ворочался во сне и накрывал ее рукой, и тогда она стискивала зубы, чтобы от отвращения не выскочить из кровати. Но, зная, что за этим последует, предпочитала терпеть.

В последние дни ход событий словно ускорился. Его припадки стали повторяться чаще, и у нее появилось чувство, будто она застряла вместе с Лукасом внутри какой-то спирали, по которой они оба со все увеличивающейся скоростью катятся в бездну. Выбраться из нее суждено только кому-то одному. Кому — она не знала, но существовать вместе в одном времени они уже не могли. Где-то она вычитала теорию, которая гласила, что рядом с нашей землей имеется другая, параллельная, а там у каждого живого существа есть свой двойник, и если эти двойники встретятся, то тем самым мгновенно уничтожат друг друга. Вот так было и у них с Лукасом, только их взаимоуничтожение происходило медленнее и мучительнее.

Уже несколько дней они не выходили из квартиры.

Услышав голос Адриана из угла, где лежал его матрас, Анна осторожно встала. Нельзя, чтобы он разбудил Лукаса.

Вместе с мальчиком она вышла на кухню и начала готовить завтрак. Лукас последнее время почти не ел и так исхудал, что одежда висела на нем, как на вешалке, но все равно требовал, чтобы она готовила еду три раза в день и в определенные часы накрывала на стол.

Адриан капризничал и не хотел садиться в свой детский стульчик. Она в отчаянии шикала на него, но его никак не удавалось успокоить, потому что и он плохо спал по ночам, а во сне, вероятно, видел кошмары. Он шумел все громче и громче, и Анна ничего не могла с ним поделать. Тут в спальне зашевелился Лукас, и одновременно Эмма громко стала звать ее, и у Анны упало сердце. Первым ее побуждением было спасаться бегством, но она знала, что это бесполезно. Надо было собираться с духом, чтобы, по крайней мере, уберечь детей.

— What the fuck is going on here![22] — На пороге возник Лукас, все с тем же странным выражением в пустых, безумных и холодных глазах.

Анна знала, что это их будущая погибель.

— Can\'t you get your children to shut the fuck up?[23] — Он произнес это не громогласно и угрожающе, а почти дружелюбно, но подобного тона она страшилась больше всего.

— Я стараюсь, как могу, — по-шведски ответила она и сама услышала, что ее голос звучит как мышиный писк.

Адриан в детском стульчике уже дошел до истерики: громко кричал и колотил по столу ложкой.

— Нет — кушать, нет — кушать! — твердил он.

Анна в отчаянии пыталась его успокоить, но он так разошелся, что уже не мог перестать.

— Ну, не будем кушать. Не хочешь, и не надо. Можешь не кушать, — уговаривала она ребенка, вытаскивая его из креслица.

— He\'s gonna eat the bloody food,[24] — произнес Лукас все тем же спокойным голосом.

У Анны все внутри заледенело. Адриан отчаянно брыкался, требуя, чтобы его спустили на пол, не желая снова садиться на стульчик, куда она пыталась его водворить.

— Не хочу кушать, не хочу кушать, — кричал он во весь голос, и Анна уже еле удерживала его на месте.

С видом холодной решимости Лукас взял со стола кусок хлеба из тех, что Анна успела нарезать. Взяв одной рукой Адриана за голову и стиснув ее железной хваткой, он другой рукой начал запихивать хлеб ему в рот. Малыш отчаянно замахал ручонками, сначала сердито, затем в паническом страхе, потому что огромный кусок хлеба заполнил ему весь рот и не давал дышать.

Анна сначала оцепенела, затем в ней пробудился древний материнский инстинкт, и весь страх перед Лукасом исчез, как не бывало. Единственное, о чем она сейчас думала: надо защитить своего детеныша. В кровь хлынул адреналин. С первобытным рычанием она оторвала руку Лукаса от ребенка, быстро вынула хлеб изо рта Адриана, у которого уже по щекам ручьями текли слезы. Затем она обернулась, чтобы отразить нападение Лукаса.

Все быстрее и быстрее кружилась спираль, увлекая их обоих в бездну.



Мельберг тоже встал утром с каким-то неприятным чувством, но по сугубо эгоистическим причинам. В течение ночи он несколько раз просыпался в липком поту, потому что ему снилось, как его самым бесцеремонным образом выгоняют со службы. Нельзя допустить, чтобы это произошло на самом деле. Должен же быть какой-то способ снять с себя ответственность за вчерашнее злосчастное происшествие. И в качестве первого шага к достижению этой цели нужно уволить Эрнста — тут не может быть двух мнений. Мельберг признавался себе, что в последнее время слишком ослабил вожжи в отношении Лундгрена, а все потому, что в какой-то мере воспринимал его как родственную душу. Во всяком случае, с ним он чувствовал гораздо больше общего, чем с прочей шушерой в отделении. Но в отличие от самого Мельберга Эрнст проявил катастрофическое отсутствие здравого смысла, и это его погубило. А ведь Мельберг действительно считал его поумнее.

Со вздохом он спустил ноги с кровати и, почесываясь, взглянул на часы. Почти девять. Можно еще успеть на работу в последнюю минуту, но вчера пришлось задержаться до восьми, так как надо было тщательно обсудить все случившееся. Он уже начал оттачивать формулировки, которые употребит в докладе вышестоящему начальству: там надо особенно следить, чтобы не наболтать лишнего. Сейчас главная задача — минимизировать ущерб.

Он вышел в гостиную и на секунду остановился, чтобы полюбоваться на Симона. Тот лежал на диване и храпел с разинутым ртом, свесив одну ногу за край. Одеяло свалилось на пол, и Мельберг с гордостью отметил, что передал сыну свои физические данные. Симон был не какой-нибудь там худосочный недомерок, а крепко сбитый юноша, так что если он поработает над собой, то наверняка будет весь в отца.

Он потормошил его:

— Слышишь, Симон! Пора вставать.

Не обращая внимания на призыв, мальчик повернулся на другой бок и уткнулся лицом в спинку дивана.

Однако Мельберг продолжал безжалостно расталкивать его. Он и сам бы, пожалуй, с удовольствием поспал подольше, но пусть парень знает, что тут ему не дом отдыха.

— Эй, слышишь! Давай вставай, я сказал!

Опять никакой реакции. Мельберг только вздохнул: придется, значит, пустить в ход тяжелую артиллерию.

Он вышел на кухню, отвернул кран, подождал, пока не пошла ледяная вода, наполнил кружку и спокойно вернулся в гостиную. С веселой улыбкой на устах он вылил ледяную воду на беззащитное тело сына, что немедленно произвело желаемый эффект.

— Какого черта! — завопил Симон и вскочил как подброшенный. Дрожа, он схватил валявшееся на полу полотенце и принялся вытираться. — Чего это тебе вдруг взбрело в голову? — спросил он, натягивая майку с нарисованным черепом и названием какого-то рок-бэнда.

— Через пять минут будет подан завтрак, — объявил Мельберг и, насвистывая, отправился на кухню.

Ненадолго он даже забыл опасения по поводу карьеры и с огромным удовольствием обдумывал план совместных развлечений отца и сына, которым они посвятят себя в ближайшее время. Ввиду отсутствия в Танумсхеде стриптиз-клубов и игорных домов придется довольствоваться тем, что есть. Например, тут имеется музей наскальных изображений. Нельзя сказать, что сам он так уж увлекался рисунками, накорябанными на каменных плитах, но музей — это хотя бы такое место, куда можно пойти вдвоем. Ибо он твердо решил сделать упор на совместное времяпрепровождение. Никаких больше игр, в которые сын часами погружается один, никаких телевизоров допоздна: все это смертельно опасно для развития личных отношений. Вместо этого — обеды вдвоем, с попутными беседами, а вечерком перед сном, может быть, партия в «Монополию».

За завтраком он с энтузиазмом изложил сыну свои планы, но вынужден был признать, что реакция мальчика его несколько разочаровала. Он-то из кожи вон лезет, стараясь создать условия, чтобы им получше узнать друг друга, отказывает себе в любимых удовольствиях и, жертвуя собой, собирается идти с мальчиком в музей, а Симон вместо благодарности сидит, тоскливо уставясь в тарелку с рисовыми хлопьями! Избалован до крайности, только и можно сказать! Хорошо, что мать, пока не поздно, решила отправить его на воспитание к отцу!

По дороге на работу Мельберг вздыхал. Быть отцом — это нелегкое и ответственное дело!



Патрик был на работе уже с восьми часов. Он тоже плохо спал и в основном только ждал, когда наконец настанет утро и можно будет заняться необходимыми делами. В первую очередь он хотел выяснить, принес ли какую-то пользу ночной разговор. Когда он стал набирать знакомый номер, который помнил уже наизусть, пальцы у него немного дрожали.

— Больница Уддеваллы.

Он назвал фамилию доктора, с которым ему надо было поговорить, и стал нетерпеливо ждать, когда того разыщут. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем его соединили.

— Здравствуйте! Это Патрик Хедстрём. Мы с вами разговаривали вчера вечером. Меня интересует, пригодилась ли вам моя информация.

Напряженно выслушав ответ, он победным жестом вскинул кулак. Значит, он все-таки оказался прав!

Положив трубку, Патрик, насвистывая, принялся за дела, вытекающие из подтвержденных данных. Сегодня у всех будет много работы.

Второй звонок был к прокурору. С таким же необычным запросом он уже однажды обращался, и с тех пор прошло больше года; он надеялся, что прокурор не упадет в обморок от удивления.

— Да, вы правильно поняли. Мне нужен ордер на эксгумацию. Да, опять. Нет, не та же могила. Ту ведь уже вскрывали, верно? — Он говорил медленно и отчетливо, стараясь сохранять терпение. — Да, и на этот раз тоже срочно, и буду очень благодарен, если мой запрос будет рассмотрен безотлагательно. Все необходимые документы отправлены по факсу, вы их, вероятно, уже получили. Документы связаны с двумя запросами: один касается эксгумации, другой повторного обыска в доме.

Прокурор, казалось, все еще колебался, и Патрик почувствовал, как в нем поднимается раздражение. С некоторой резкостью в голосе он сказал:

— Речь идет об убийстве ребенка и еще об одной человеческой жизни, которая сейчас находится под угрозой. Я делаю запрос не ради собственного развлечения, а тщательно взвесив все обстоятельства, и потому что это необходимо для продолжения следствия. Поэтому я рассчитываю, что вы приложите всю энергию к тому, чтобы как можно скорее направить мне ответ. Я ожидаю, что он придет еще до обеда. По поводу обоих дел.

Положив трубку, он понадеялся про себя, что его несдержанность не окажет противоположного действия и не затормозит процесс. Ничего не попишешь, иногда приходится рисковать!

Покончив с самым главным, он позвонил еще в одно место.

— Привет, Хедстрём! — усталым голосом ответил Педерсен.

— Доброе утро, доброе утро! Никак ты работал ночью?

— Да, столько всего навалилось под вечер. Но сейчас мы, похоже, более или менее управились. Осталось еще немного писанины, и можно идти домой.

— Похоже, что так. — Патрик ощутил укол совести оттого, что пристает к измученному человеку, только что отработавшему тяжелую смену.

— Как я понимаю, ты хочешь получить результаты анализов золы с курточки и детского комбинезона. Они пришли сюда вчера уже под конец рабочего дня, но тут столько всего навалилось… — Педерсен устало вздохнул. — Я правильно понял, что комбинезончик принадлежит твоей дочке?

— Правильно, — подтвердил Патрик. — У нас тут случился позавчера неприятный инцидент, но она, слава богу, осталась цела и невредима.

— Рад это слышать. Но тогда можно понять, что ты там сидишь как на иголках в ожидании результата.

— Это так, не стану отрицать. Вообще-то я даже не надеялся, что ты уже получил результат. И что же выяснилось?

Педерсен откашлялся:

— Сейчас, давай посмотрим… Да, похоже, что тут нет никаких сомнений. Состав золы идентичен той, которая была обнаружена в легких погибшей девочки.

Патрик слушал, затаив дыхание. Получив ответ, он перевел дух и только сейчас осознал, с каким нетерпением его ждал.

— Значит, все так.

— Именно так, — подтвердил Педерсен.

— А удалось ли вам точнее установить, откуда эта зола? Животные это останки или человеческие?

— Этого, к сожалению, мы не можем сказать. Все так уничтожено огнем, так измельчено. Вот если бы нам образчик покрупнее, мы могли бы установить, но сейчас…

— Я жду результатов обыска в одном доме, где главным образом будут искать золу. Если мы ее найдем, то я немедленно пришлю тебе на анализ. Может быть, на этот раз мы получим более крупные частицы, — с надеждой закончил Патрик.

— Только не рассчитывай на это наверняка, — предупредил Педерсен.

— Я уже вообще ни на что не рассчитываю. Только надеюсь.

Покончив с формальностями, Патрик сидел, нетерпеливо возя ногами по полу. Пока не придет решение прокурора, ему практически ничего не оставалось делать, но он был не в состоянии сложа руки прождать несколько часов.

Слыша, как поочередно приходят на работу другие сотрудники, он решил собрать их на совещание. Нужно было сообщить всем о действиях, предпринятых им прошедшей ночью и сегодня утром, и наверняка кое-кто удивленно поднимет брови.

Он оказался прав: у коллег возникло немало вопросов. Патрик старался ответить, насколько возможно, но пока что оставалось еще много неясностей. Слишком много.



Шарлотта протерла заспанные глаза. Им с Лилиан отвели по кровати в маленькой комнатке рядом с отделением, но обе почти не спали. Так как Шарлотта не захватила с собой ничего из вещей, она легла не раздеваясь и, подняв голову с подушки, почувствовала себя страшно неприбранной.

— У тебя есть гребенка? — осторожно потянувшись, спросила она у матери, которая тоже только что поднялась.

— Как будто есть. — Лилиан стала рыться в своей весьма просторной сумке и, выудив откуда-то из глубины расческу, протянула дочери.

Войдя в ванную, Шарлотта критически осмотрела себя в зеркале. Безжалостно яркий свет лампочки отчетливо выявлял темные круги у нее под глазами и странную психоделическую прическу из всклокоченных волос. Осторожно расчесав спутанные лохмы, она привела голову в более или менее привычный вид. В то же время все, касавшееся наружности, казалось сейчас таким неважным. Из мыслей не шел образ Сары, и от этого словно железные тиски сжимали сердце.

В желудке бурчало от голода, но, прежде чем спуститься в кафетерий, Шарлотта решила разыскать кого-нибудь из докторов и узнать, как обстоят дела у Стига. Всю ночь она то и дело просыпалась, как только за дверью раздавались шаги, и ждала, что сейчас на пороге покажется врач с печальным выражением лица. Но их никто не будил, и она подумала, что в данном случае отсутствие новостей — это уже хорошая новость. Однако лучше было удостовериться самой, поэтому она вышла в коридор, а там стала растерянно оглядываться, не зная, куда идти. Проходившая мимо сестра показала ей дорогу в ординаторскую.

Подумав, включать или не включать телефон, чтобы сначала позвонить Никласу, она решила подождать с этим и сперва поговорить с врачом. Никлас и Альбин, наверное, еще спят, и она не хотела понапрасну их будить, зная, что иначе ребенок потом будет весь день капризничать.

Она просунула голову в указанную дверь и осторожно кашлянула. В комнате сидел долговязый мужчина, пил кофе и листал журнал. От Никласа Шарлотта знала, что врачу нечасто выпадает удача спокойно посидеть, и немного смутилась, что потревожила уставшего человека. Но затем она напомнила себе, по какому делу пришла, и кашлянула уже погромче. На этот раз он услышал ее, обернулся и бросил на посетительницу вопросительный взгляд:

— Да?

— Я по поводу моего отчима, Стига Флорина. Он поступил вчера, и мы ничего не слышали о нем с прошлого вечера. Как он сейчас?

Что это было: ей только показалось или у врача действительно сделалось какое-то странное лицо? Но в таком случае он очень быстро взял себя в руки, и это выражение исчезло так же внезапно, как появилось.

— Стиг Флорин. Да, к утру нам удалось стабилизировать его состояние, и сейчас он в сознании.