Аксель улыбнулся ее неосведомленности.

— Первые «белые автобусы» появились в марте и апреле, в результате переговоров с немцами. Пятнадцать тысяч пленников привезли в Швецию. После окончания войны настала очередь еще десяти тысяч — в мае и июне. Я попал в самую последнюю группу.

Аксель сухо перечислял факты, но за безразличным тоном угадывался весь пережитый им ужас.

— А Ханс Улавсен исчез в июне сорок пятого года. По-видимому, непосредственно перед вашим возвращением.

— Да. Речь идет о нескольких днях, не более. Но… вряд ли стоит полагаться на мою память того периода. Я был… не в лучшем состоянии.

— Я понимаю. — Эрика потупила глаза, прекрасно сознавая, что вряд ли может понять человека, пережившего немецкий концлагерь. — Может быть, ваш брат что-то о нем говорил? — решилась она спросить после паузы. — Что-то, что задержалось в памяти? У меня, собственно, нет никаких конкретных данных, только ощущение, что Эрик и его друзья были тесно связаны с норвежцем.

Аксель долго смотрел в окно пустыми глазами — ей показалось, он и в самом деле пытается что-то припомнить.

— Смутно… очень смутно вспоминаю, что-то говорили про… норвежца и вашу мать. Может такое быть? Надеюсь, вы не обидитесь…

— Ну что вы! — Эрика словно отмахнулась от невидимого комара. — С тех пор прошло столько времени. К тому же я об этом слышала.

— Смотрите-ка, значит, память живет по каким-то своим законам… Я даже предположить не мог, что сумею что-то вспомнить. Сейчас я почти уверен — да, Эрик рассказывал мне, что у вашей матери с норвежцем было нечто вроде романа.

— А как она восприняла его внезапный отъезд? Может быть, вы…

— Боюсь, не отвечу на этот вопрос. Она, конечно, была не в себе, особенно после гибели ее отца, а вашего деда… И очень быстро уехала — поступила, по-моему, в школу домоводства или что-то в этом роде. А потом я ее уже почти и не видел. Она вернулась в Фьельбаку года через два, но я к тому времени уже начал работать за границей и дома почти не бывал. И, насколько я помню, с Эриком она тоже если и встречалась, то не часто. В этом нет ничего необычного — так бывает. Когда начинается взрослая жизнь, друзья детства отдаляются друг от друга… — Он опять уставился в окно.

— Это верно. — Эрика не могла скрыть разочарования: и Аксель ничего не знает про Ханса. — И никто никогда не говорил, куда он мог податься? Может быть, он хоть с Эриком поделился?

Аксель сочувственно покачал головой.

— Мне очень жаль. Поймите, я очень хотел бы вам помочь, но когда я вернулся, то был не в том состоянии, чтобы интересоваться чем-то. А потом появились другие дела. Но ведь, наверное, можно попробовать отыскать его через государственные учреждения? Архивы, регистры народонаселения, налоговое управление?

Он встал. Эрика поняла намек.

— Это будет следующий шаг. — Она тоже поднялась с дивана. — Если повезет, найдется что-то…

— Искренне желаю вам успеха. — Он взял ее руку и прикрыл ладонью. — Я, может быть, как никто другой, знаю, как важно… как важно разобраться с прошлым, чтобы суметь дальше жить в настоящем.

Эрика грустно улыбнулась — Аксель хотел ее утешить. Он пошел открыть ей дверь и, взявшись за ручку, остановился.

— А как с медалью? Удалось что-то узнать?

— К сожалению, нет. — Это предприятие с каждой минутой казалось Эрике все более безнадежным. — Поговорила с экспертом в Гётеборге, но он говорит, что орден слишком распространенный, чтобы можно было вычислить владельца.

— Вот как… Мне очень, очень жаль, что я не могу вам помочь.

— Ну что вы! Это был, так сказать, выстрел вслепую: повезет — так повезет, нет — значит, нет.

Эрика пошла по усыпанной гравием дорожке и не удержалась — оглянулась. Аксель стоял в дверях и смотрел ей вслед.

Ей было очень жаль его — такая судьба… Но кое-что из сказанного Акселем натолкнуло ее еще на одну мысль.

Эрика быстрым шагом направилась в Фьельбаку.



Челль не сразу решился постучать. Странно — он стоял перед дверью отцовской квартиры и опять чувствовал себя маленьким испуганным мальчиком. Память упорно возвращала его к массивным тюремным воротам, где он стоял, вцепившись в руку матери, со смешанным чувством надежды и страха. Поначалу, пожалуй, надежды было больше. Ему не хватало отца. Он тосковал по тем коротким мгновениям, когда тот возвращался, подбрасывал его в воздух, как они гуляли по лесу и отец рассказывал о грибах, кустах и деревьях. Но по вечерам он, уже лежа в кроватке, зажимал уши подушкой, чтобы не слышать звуков бесконечной, не имеющей начала и оттого не имеющей конца родительской ссоры. Отец с матерью всегда начинали с того места, на котором остановились в прошлый раз. Проходила вечность, Франц возвращался после очередной отсидки, и все начиналось сначала — крики, удары, удары, крики, — и так до тех пор, пока не являлась полиция и отец исчезал.

И с годами надежда уступила место страху. А страх постепенно перешел в ненависть. В какой-то степени Челлю было бы, наверное, легче, если бы не эти воспоминания о лесных прогулках. Потому что топливом, никогда не истощающимся топливом его ненависти был один-единственный вопрос: как мог отец раз за разом бросать их? Как он мог предпочесть единственному сыну серый и холодный мир тюрьмы? Челль видел, как после каждого заключения в глазах отца что-то меняется, они становятся все более равнодушными и колючими.

Он собрался с духом и решительно постучал, злясь на самого себя — с чего это он дал волю воспоминаниям?

— Я знаю, что ты дома, открывай! — крикнул он и прислушался.

Звук поднимаемой цепочки, клацанье замков — одного, потом второго.

— От приятелей запираешься? — Он отодвинул отца и прошел в прихожую.

— Что тебе надо?

Вдруг Челль заметил, насколько постарел отец. Совсем старик… ну, положим, куда крепче большинства ровесников. Он их всех переживет.

— Мне нужна кое-какая информация. — Не дожидаясь приглашения, он прошел в гостиную и опустился в кресло.

Франц молча сел напротив.

— Что ты знаешь о человеке по имени Ханс Улавсен?

Старик слегка вздрогнул, но тут же овладел собой и вальяжно откинулся на спинку.

— А что?

— Неважно.

— И ты считаешь, что я стану тебе помогать при такой постановке вопроса?

— Да, считаю. — Челль наклонился вперед и посмотрел в глаза отцу. — Потому что ты у меня в долгу. Потому что, если ты не хочешь, чтобы я плясал на твоей могиле, ты должен использовать каждый шанс, чтобы мне хоть в чем-то помочь.

Ему показалось, что в глазах отца что-то мелькнуло и тут же исчезло. Может быть, ему вспомнился маленький мальчик у него на руках. Или те самые прогулки в лесу. Мелькнуло и исчезло… Не задержалось.

— Ханс Улавсен, участник норвежского Сопротивления, появился в Фьельбаке в сорок четвертом году… да, в сорок четвертом. Ему тогда было семнадцать лет. Через год он уехал. Вот и все, что мне известно.

— Перестань. — Челль, брезгливо поморщившись, вновь откинулся на спинку. — Мне прекрасно известно, что вы были все вместе — норвежец, ты, Эльси Мустрём, Бритта Юханссон, Эрик Франкель. И вот теперь двоих из вашей компашки убивают, причем на протяжении двух месяцев. Тебе это не кажется странным?

— А какое отношение к этому имеет норвежец? — Франц словно не слышал его вопроса.

— Вот этого я пока не знаю. Но постараюсь узнать. — Челль пытался совладать с темной волной злобы. — Что еще ты о нем знаешь? Расскажи, как вы проводили время, расскажи, как он уехал, — все, что вспомнишь.

Франц вздохнул. Выражение лица у него сделалось отсутствующим, словно бы он и в самом деле пытался что-то припомнить.

— Тебе, значит, важны детали… Ну хорошо. Посмотрим, что мне удастся вспомнить… Он жил у родителей Эльси… собственно, отец Эльси и привез его на своей барже.

— Это я уже знаю… Дальше что?

— Отец Эльси нашел ему работу на каботажном баркасе, но почти все свободное время он проводил с нами. Мы, конечно, были на пару лет помоложе, но ему это, похоже, не мешало. Ему с нами было хорошо… Особенно с некоторыми из нас.

Челль, зная, что отец имеет в виду, удивился горечи, прозвучавшей в его голосе, — через шестьдесят лет!

— Например, с Эльси, — сухо сказал он.

— А ты-то откуда знаешь? — Франц был удивлен не меньше: он и сейчас ощутил укол ревности.

— Знаю… Продолжай.

— Да… с Эльси. И раз уж ты знаешь, то наверняка поймешь, что мне это было не особенно по душе.

— А вот этого я не знал.

— Что было, то было. Мне очень нравилась Эльси. Но она выбрала его. И самое забавное, что Бритта была влюблена в меня, но я не обращал на нее внимания. Конечно, я мог бы с ней переспать. Но что-то мне подсказывало, что хлопот потом не оберешься, так что я предпочел воздержаться.

— Очень деликатно с твоей стороны. — Челль не удержался от иронии. — И что было потом?

— А что потом?.. Древняя как мир история: он наобещал ей с три короба и смылся в Норвегию, якобы искать семью. Найду, дескать, семью и вернусь. До сих пор возвращается. — Франц криво усмехнулся.

— Ты хочешь сказать, что Ханс обманул Эльси?

— Честно говоря, Челль, не знаю. Не знаю… Не забывай — дело было шестьдесят лет назад, и мы были совсем детьми. Может, он и в самом деле собирался вернуться, но помешали обстоятельства. А может, и с самого начала решил не возвращаться. Кто его знает? — Франц пожал плечами. — Но твердо знаю одно: он всем нам обещал вернуться, как только найдет свою семью. И знаешь, я почти о нем и не вспоминал. Эльси — да, Эльси очень тяжело перенесла эту историю. Мать постаралась поскорее пристроить ее в какое-то училище. А что было дальше — откуда мне знать: я уехал из Фьельбаки… Да ты и сам знаешь, что было дальше.

— Уж это-то я знаю, — мрачно сказал Челль. Ему опять представились серые тюремные ворота.

— Не понимаю, какой интерес может это представлять для тебя. Приехал и приехал, потом исчез — и все. И никто из нас о нем после этого слыхом не слыхивал. Что здесь интересного для тебя?

— Я уже сказал, что это тебя не касается, — грубо ответил Челль. — Но можешь быть уверен, что, если в этой истории что-то есть, я дойду до самого дна.

— Не сомневаюсь, Челль, — устало кивнул Франц. — Ни минуты не сомневаюсь.

Челль посмотрел на руку отца, бессильно лежащую на подлокотнике кресла, — руку глубокого старика. Морщинистую, жилистую, с возрастными пигментными пятнами. Та рука, за которую он держался, гуляя в лесу, была совсем другой — гладкой, сильной, теплой, надежной.

— Похоже, будет грибной год, — услышал он собственный голос и, заметив удивление Франца, удивился сам — зачем он это сказал?

— Скорее всего, да, Челль. Год, похоже, будет грибной.



Он паковал вещи с военной тщательностью, выработанной за многие годы непрерывных разъездов. Все должно быть предусмотрено. Небрежно уложенные брюки — лишние полчаса у сверхпортативной гостиничной гладильной доски. Ненадежно закрученный колпачок на тюбике зубной пасты — катастрофа. Все должно быть пригнано и уложено безупречно.

Аксель присел на постель рядом с большим чемоданом. В детстве это была его комната, но он многое здесь поменял. Моделям аэропланов и журналов с комиксами вряд ли было место в комнате взрослого, занятого серьезной работой мужчины. Интересно, вернется ли он сюда когда-нибудь… Последние недели дались ему нелегко, лучше бы не возвращаться, но почему-то у него было чувство, что это его долг — вернуться.

Он встал и пошел в спальню Эрика — последнюю комнату в длинном коридоре на втором этаже. Присел на кровать брата и невольно улыбнулся. Спальня была набита книгами — а как же иначе? Полки прогибались под тяжестью книг, мало этого, книги лежали штабелями и на полу. Ко многим были прилеплены цветные листочки. Эрик… ему никогда не надоедали его книги, факты, даты и та виртуальная действительность, которая в них заключалась. В каком-то смысле ему было легче жить. Эту действительность можно было прочитать — черным по белому. Никаких серых зон, никаких ускользающих то ли фактов, то ли обманок, никакой моральной двусмысленности — ничего из того, с чем Аксель сталкивался ежедневно. Конкретные факты. Битва при Гастингсе — 1066 год. Наполеон умер в 1821 году. Капитуляция Германии — 9 мая 1945 года. Аксель взял книгу, так и оставшуюся лежать на кровати, — видимо, последнюю, которую Эрик читал. Толстенный том о восстановлении Германии после войны. Эрик знал про это все. Шестьдесят лет жизни он посвятил изучению войны и ее последствий. А главным образом — изучению самого себя. Жизнь Акселя, жизнь самого Эрика — холодный и на первый взгляд сухой анализ. Но Аксель-то знал, скольких эмоциональных кризисов это стоило брату, какие страсти кипели за его сухими выкладками…

Он вытер неожиданно набежавшую слезу. Здесь, в мире Эрика, все было не так прозрачно и ясно, как ему, Акселю, того бы хотелось. Вся жизнь Акселя была построена на отрицании двусмысленности. Он выстроил жизнь вокруг двух понятий — «правильно» и «неправильно». Он исходил из того, что имеет право и может указать, к каком лагерю принадлежит тот или иной человек: к «правильному» или к «неправильному». Может быть, у него и было такое право, но теперь он понимал, что именно Эрик, уединившийся в своем бесшумном книжном мире, знал о том, что правильно, а что неправильно, гораздо больше, чем он, старший брат.

Теперь Аксель понимал. А скорее всего, понимал это всегда. И чувствовал, что попытки выйти из серой зоны между добром и злом для его брата гораздо трудней, чем для него самого.

Но Эрик боролся. Почти шестьдесят лет Аксель возвращался из поездок и рассказывал брату о своих подвигах и о подвигах товарищей — во имя торжества добра. Он убеждал Эрика, что они и есть те, кто сражается за победу справедливости. Эрик молча слушал. Иногда бросал на него характерный взгляд — то ли любовный, то ли сочувствующий. Он не хотел разрушать убежденность Акселя. И только сейчас Аксель осознал, что в глубине души всегда знал: он обманывал не Эрика. Он обманывал самого себя.

И в этой лжи он должен жить дальше. Назад — к тяжелой, выматывающей работе, которая должна продолжаться, чего бы это ни стоило. Не снижать темпа — скоро уже не останется в мире тех, кто помнит, и тех, кто заслужил наказание. Скоро останутся только учебники истории, в которых можно будет прочитать свидетельства о том, что было. Все зависит от того, кем будут написаны эти учебники…

Он встал, оглядел последний раз комнату и тихо вышел. Много еще надо упаковать.



Она уже очень давно не была на могиле родителей матери. Аксель, хоть и не прямо, напомнил ей об этом, и она решила по дороге домой зайти на кладбище. Эрика открыла калитку, и под ногами сразу захрустел мелкий, тщательно отсортированный гравий.

Сначала она остановилась у могилы родителей, присела на корточки, вырвала пробившиеся сорняки. В следующий раз надо прийти с цветами. Долго смотрела на гравировку на камне. Эльси Фальк. Ей надо было так о многом ее спросить, эту Эльси Фальк, свою мать. Если бы не автокатастрофа четыре года назад… Сейчас она могла бы говорить с ней прямо, без обиняков, потребовать, чтобы мать объяснила ей, почему стала такой, какой стала. Как и многие дети, Эрика в детстве обвиняла саму себя, да и когда повзрослела — тоже. Ей казалось, в ней что-то не так — иначе как объяснить холодность матери? Почему мать никогда не говорит с ней по душам? Почему никогда, ни разу не скажет, что любит ее? Долго Эрика не могла избавиться от чувства собственной неполноценности, даже несмотря на то что отец, Туре, уделял им с Анной много внимания и времени. Он по-настоящему любил дочерей, всегда их выслушивал, всегда был готов ласково подуть на содранные коленки, и его объятия всегда были для них открыты. Но этого было мало. Мать… она не только не прикасалась к ним, она на них почти даже и не смотрела.

Именно поэтому то, что она постепенно узнавала о матери, и произвело на Эрику такое ошеломляющее впечатление. Как могла эта спокойная, ласковая, теплая и нежная девочка превратиться в холодную, безразличную женщину, для которой даже ее собственные дети были чужими?

Она потрогала надпись. Эльси Фальк…

— Что с тобой случилось, мама? — прошептала она.

У нее вдруг перехватило горло. Эрика с трудом проглотила комок и встала. Она обязательно должна все узнать. Понять, что произошло. Что-то было, что-то было… но это «что-то» все время ускользало. Но она найдет ответ. Обязательно найдет.

Эрика посмотрела в последний раз на надгробный камень родителей и прошла на несколько метров дальше — там были похоронены ее бабушка с дедушкой, Элуф и Хильма Мустрём. Она никогда их не видела. Трагедия, унесшая жизнь деда, произошла задолго до ее рождения, а бабушка пережила его на десять лет. Эльси о них никогда не говорила, но сейчас, когда Эрика начала задавать вопросы, все в один голос твердили, какие замечательные люди были Элуф и Хильма. Эрике это было очень приятно. Она опять присела на корточки и долго смотрела на надгробный камень. Даже попробовала поворожить немного — а вдруг камень заговорит? Но камень молчал. Придется искать ответы в другом месте.

Чтобы сократить путь домой, она решила пойти по тропинке, которая вела к пасторской конторе и зданию церковной общины, красиво расположенному на холме. У самого подножия взгляд ее упал на крупный, заросший мхом надгробный камень, поставленный немного на отшибе, прямо у скалы, ограничивающей небольшой погост. Она начала было уже подниматься, но вдруг резко, как вкопанная, остановилась, попятилась и долго смотрела с бьющимся сердцем на большой серый камень. В голове лихорадочно кружились обрывки фраз и фактов. Она прищурилась, подошла к камню совсем близко и, водя пальцем, прочитала мелкую надпись, словно хотела убедиться, что органы чувств не сыграли с ней злую шутку.

И все встало на свои места, ей показалось даже, что в голове послышался щелчок, какой бывает, когда правильно вставляешь элемент пазла. Конечно! Теперь она знала, что произошло. Может быть, и не все, но… Эрика достала мобильник и дрожащим пальцем вызвала номер Патрика. Теперь очередь за ним.



Дочери только что ушли — замечательные, преданные, благословенные дочери. На него каждый раз накатывала горячая волна нежности, когда он встречался с ними взглядом. Такие разные и такие похожие. И во всех трех он видел Бритту. У Анны-Греты нос Бритты, у Биргитты — глаза, а у младшей, Маргареты, точно такие же ямочки на щеках, когда она улыбается.

Герман опустил веки, чтобы удержать слезы. Он уже был не в силах плакать. Но как только он закрывал глаза, ему тут же виделась Бритта — такая, какой он нашел ее тогда. С подушкой на лице. Ему не надо было поднимать подушку — он и так знал. Но все равно поднял. Хотел убедиться… хотел посмотреть, во что обошелся ему один-единственный непродуманный поступок. Но он все понял, как только перешагнул дверь спальни. Как только увидел ее — неподвижную, с подушкой на лице.

И в тот самый момент, когда он поднял подушку, он перестал жить. В тот самый миг умер и он, Герман Юханссон. Единственное, что он сделал, уже будучи мертвым, — лег рядом с ней, обнял и прижал к себе. И если бы он мог что-то решать, он так бы и лежал рядом с ней, обнимая остывающее тело и вспоминая всю их долгую жизнь.

Почти не мигая, он смотрел в потолок. Тот летний день, когда они на плоскодонке плыли в Валё… Девочки, Бритта на носу с поднятым к солнцу лицом. Ее длинные красивые ноги, распущенные светлые волосы. Вот она поворачивается к нему и счастливо улыбается. Он, стоя у руля, улыбается ей в ответ и чувствует себя самым богатым человеком в мире…

И тот день, когда она в первый раз поведала ему свою тайну. Зимний день, уже темнело, девочки еще были в школе. Бритта попросила его сесть… «Мне надо с тобой поговорить», — сказала она. У него зашлось сердце — первая мысль была, что она нашла другого и решила его оставить. И все, что она ему тогда сказала, он воспринял чуть ли не с облегчением. Они проговорили довольно долго и, когда настал час забирать девочек из школы, пришли к решению: никогда и ни словом об этом не упоминать. Что произошло, то произошло. Он не стал смотреть на нее по-другому, и чувства его к ней не изменились. Спокойные дни, полные ласки и понимания, горячие ночи — все это на одной чаше весов, а на другой… Нет, ничто не могло замутить их счастливого существования. И они решили тогда — никогда больше этой темы не касаться.

Но болезнь все изменила. Она пронеслась в ее душе, как смерч, и вырвала с корнями все, что они так терпеливо выращивали год за годом, десятилетие за десятилетием. И он не смог устоять перед этим бешено крутящимся смерчем. Он сделал ошибку. Всего одну ошибку. Одну, но решающую. Позвонил по телефону. Как можно было быть таким наивным? С чего он решил, что пора? Конечно, он видел, как страдает Бритта, — все, что было спрятано в самых дальних уголках ее постепенно тающего мозга, с каждым днем болело все сильнее. Решил, что настал час, что бороться дальше бессмысленно. Что Бритта, может быть, наконец обретет покой… С таким же успехом он мог сам задушить ее подушкой. Он знал это, и боль была невыносимой.

Герман осторожно зажмурился, с ужасом ожидая, что увидит перед собой мертвые глаза Бритты, но на этот раз видение его миновало. Он увидел живую, счастливую Бритту. Усталую, бледную, но живую и счастливую, с Анной-Гретой на руках. Она подняла руку и помахала ему.

И он, благодарно улыбаясь, пошел ей навстречу.



Патрик тупо уставился на телефонную трубку. Неужели Эрика права? Звучит совершенно невероятно, но… логично. Он тяжело вздохнул, вообразив дальнейшее развитие событий.

— Пошли, старушка, покатаемся! — Он поймал Майю на руки. — Маму захватим по дороге.

Через несколько минут он остановил машину у кладбищенской калитки. Эрика ждала их там, чуть не подпрыгивая от нетерпения. Это было заразительно, и Патрику пришлось несколько раз напомнить себе не давить так яростно на педаль газа. Вообще говоря, в душе он был лихачом, но когда с ним была Майя, вел машину подчеркнуто осторожно.

— Говорить буду я, хорошо? — Они остановились у отдела полиции. — Тебя я захватил только потому, что не в состоянии тебя переспорить, но он мой шеф, и мне приходилось бывать в подобных переделках и раньше.

Эрика кивнула без особого энтузиазма, если вообще слышала его слова — она как раз в этот момент выковыривала Майю из машины.

— А может быть, погуляете, пока я в отделе? Ты же терпеть не можешь, когда я беру Майю на службу… — поддразнил ее Патрик и получил в награду свирепый взгляд.

— Ее первый рабочий день в полиции особого вреда не нанес, — сказала Эрика. — Тем более ты понимаешь, насколько мне важно, чтобы вопрос решился поскорее.

— Смотрите-ка, кто к нам пришел! — просияла Анника.

Майя ее узнала и расплылась в улыбке.

— Нам надо поговорить с Бертилем. Он на месте?

— У себя, — кивнула Анника и вопросительно посмотрела на Патрика, хотела что-то сказать, но промолчала.

Патрик решительным шагом направился к кабинету Мельберга. Эрика с Майей на руках еле за ним поспевала.

— Хедстрём! Какого черта ты здесь делаешь? Да еще всю семью приволок! — Мельберг с суровым выражением лица встал с кресла.

— Мы должны решить с тобой один вопрос. — Патрик без приглашения уселся на стул для посетителей.

Майя и Эрнст уставились друг на друга с нескрываемым восторгом, и девочка тут же сделала попытку слезть с маминых рук.

— А как он с детьми? — спросила Эрика, с трудом удерживая дочку.

— Откуда мне знать? — строго буркнул Мельберг, но не выдержал и улыбнулся. — Это самый добрый пес в мире. Мухи не обидит.

В голосе его прозвучала чуть ли не отцовская гордость. Патрик с трудом скрыл улыбку: с Мельбергом что-то происходит.

Эрика осторожно опустила Майю на пол, и пес немедленно лизнул ее в нос. У Майи от счастья, изрядно, впрочем, приправленного страхом, округлились глаза.

— Так что тебе надо? — Мельберг продолжал выдерживать суровый тон, несмотря на то что ему очень хотелось узнать причину столь необычного посещения.

— Я хочу, чтобы ты запросил ордер на эксгумацию.

Мельберг поперхнулся, закашлялся и уставился на Патрика, как на сумасшедшего.

— Эксгумацию?! Ты что, парень, рехнулся? — наконец сумел выговорить он. — Я всегда говорил — эти родительские отпуска для отцов до добра не доведут. Эксгумация! Ты что, не знаешь, насколько это крайняя и к тому же необычная мера? У нас и так за последние годы было две, и запроси я третью, они объявят меня идиотом и посадят в сумасшедший дом! И кстати, кого это ты собрался выкапывать?

— Борца норвежского Сопротивления, бесследно исчезнувшего в сорок пятом году, — спокойно и четко, как на экзамене, доложила Эрика.

Она в этот момент сидела на корточках и почесывала Эрнста за ухом. Пес томно прикрыл глаза и просто млел от удовольствия, а если ей случалось замешкаться, требовательно подталкивал руку мокрым носом.

— Простите? — Мельберг, очевидно, решил, что ослышался.

Эрика терпеливо пересказала все, что ей удалось узнать о «банде четверых» и примкнувшем к ним норвежце, а также о его неожиданном и загадочном исчезновении.

— А почему вы решили, что он не остался в Швеции? Вы проверяли архивы гражданского состояния? И в Швеции, и в Норвегии?

Мельберг просто сочился скепсисом.

Эрика выпрямилась, отодвинула второй стул и села, глядя на Мельберга так, как будто одной силой воли хотела заставить того принять ее слова всерьез. На этот раз она изложила все подробности и под конец — главный козырь. Слова Германа Юханссона: дескать, Пауль Хеккель и Фридрих Хюк могли бы ответить на твой вопрос.

— И знаете, когда он назвал эти имена, они показались мне знакомыми, хотя я и сейчас готова поклясться, что никто и никогда при мне их не произносил. Это было загадочно и неприятно… до сегодняшнего дня. Я была на кладбище, навестила родителей и бабушку с дедушкой и увидела…

— Что вы увидели?

Эрика сделала предостерегающий жест ладонью — подождите, сейчас дойдем и до этого.

— На кладбище в Фьельбаке есть одна могила. Она еще со времен Первой мировой, там похоронены десять немецких солдат. Семеро из них опознаны, а трое так и остались безымянными…

— Ты забыла рассказать об исчерканном блокноте, — напомнил Патрик, который с удовольствием предоставил жене доказывать Мельбергу, что они не сошли с ума, а если и сошли, то не совсем. Самую малость. Настоящий мужчина должен знать, когда надо отступить в сторону.

— Да, ты прав… Это еще один элемент пазла… — Эрика рассказала о блокноте Эрика Франкеля, который видела на фотографии с места преступления. — Там несколько раз было написано: «Ignoto militi».

— А где это вы видели фотографии с места преступления? — Мельберг грозно сверкнул глазом на Патрика.

— Потом разберемся, — нетерпеливо сказал Патрик, — а сейчас слушай, что она говорит.

Мельберг что-то буркнул себе под нос, но ничего не добавил и повернулся к Эрике.

— Он несколько раз написал: «Ignoto militi», «Ignoto militi…» Это надпись на Триумфальной арке в Париже, она означает «Неизвестному солдату».

Мельберг по-прежнему недоуменно смотрел на Эрику, и она, помогая себе жестами, продолжила:

— И это застряло у меня в голове. — Она показала пальцем, где именно в голове это застряло. — Итак, у нас есть норвежец, который внезапно исчезает в сорок пятом году и ни одна душа не знает, куда он подевался. У нас есть блокнот Эрика Франкеля — «Ignoto militi». Вы помните, Бритта лепетала что-то о «старых костях». Наконец, у нас есть имена, названные Германом. И полчаса назад, на кладбище, меня осенило. Я вспомнила, откуда мне знакомы эти имена, хотя, повторяю, никто при мне их вслух не произносил. Они высечены на братской могиле немецких солдат времен Первой мировой… — Эрика остановилась перевести дыхание и поймала на себе изумленный взгляд Мельберга.

— То есть Пауль Хеккель и Фридрих Хюк? Значит, это имена немецких солдат в братской могиле?

— Да. — Эрика лихорадочно размышляла, какие еще аргументы могут воздействовать на Мельберга, но он опередил ее.

— И значит, вы утверждаете, что…

Она глубоко вдохнула и оглянулась на Патрика.

— Я утверждаю, что в могиле с большой долей вероятности тайно захоронен еще один труп — борца норвежского Сопротивления Ханса Улавсена. И я еще точно не знаю почему, но почти уверена, что это и есть ключ к убийству Эрика Франкеля и Бритты Юханссон.

В комнате повисло молчание. Ни единого звука, кроме поочередного повизгивания забывших про все на свете Майи и Эрнста.

— Знаю, все это выглядит историей из плохого детектива, — тихо сказал наконец Патрик. — Мы с Эрикой прокрутили все варианты… Она вполне может быть права. Не могу предложить прямых доказательств, но косвенных — хоть отбавляй. И в чем она уж точно права — два убийства, которые на нас висят, наверняка как-то связаны с этим тайным захоронением. Не спрашивай, почему связаны. И не спрашивай, как связаны. Не знаю. Но мы обязаны выяснить, кто на самом деле лежит в этой могиле, и если это и в самом деле норвежец, то как он умер и как туда попал.

Мельберг довольно долго молчал, потом сцепил руки, положил их на стол и вздохнул.

— Сумасшествие заразительно, что бы там ни говорили доктора. Полная нелепица, но… Не могу обещать. Прокурор подпрыгнет до потолка — гарантирую. Но попробую… попробую. Все, что могу обещать, — попробовать.

— А мы больше ни о чем и не просим. — Эрика была готова броситься Мельбергу на шею.

— Спокойно, спокойно… Никто не сказал, что мне это удастся. А сейчас мне хотелось бы немного поработать.

— Нас уже нет, — весело отрапортовал Патрик и вскочил со стула. — Только сообщи, как и что.

Мельберг молча помахал рукой — идите, мол, не мешайте. Посидел немного, собираясь с духом, и поднял трубку.

~~~

Фьельбака, 1945 год



Он жил у них уже полгода, и три месяца, как все знали, что они с Эльси влюблены друг в друга. И тут грянула катастрофа. Когда они пришли, Эльси поливала цветы на веранде. По их мрачным лицам она сразу все поняла. За спиной мать гремела посудой в кухне, и Эльси сразу захотелось броситься к ней, схватить и увести куда-нибудь, только бы ей не слышать. Но в ту же секунду она сообразила, что это бессмысленно. На онемевших ногах она подошла к двери и впустила этих троих — знакомых рыбаков из Фьельбаки.

— Хильма дома? — спросил старший, капитан рыболовецкого баркаса.

Эльси машинально кивнула. Они прошли в кухню. Хильма повернулась, увидела их лица и уронила тарелку на пол. Тарелка разбилась, и осколки разлетелись по всей кухне.

— Нет, — сказала она, — нет. Боже мой, нет, нет!..

Эльси еле успела подхватить ее — мать покачнулась и чуть не упала. Она с трудом подтащила Хильму к стулу и кое-как усадила. Сердце билось так, что едва не выскакивало из груди. Рыбаки переминались с ноги на ногу, вертя в руках фуражки.

— Это мина, Хильма, — прервал наконец молчание капитан. — Немецкая мина. Мы все видели, поспешили на помощь… но ничего уже сделать было нельзя.

— О боже, боже… — Хильма очнулась. — А остальные?

— Все погибли, — сказал капитан и с трудом сглотнул. — От баржи остались одни щепки… Мы долго искали, но никого не нашли. Только парнишку Оскарссона, но и он был уже мертвый.

По щекам Хильмы бежали слезы, и она впилась ногтями в ладони, чтобы не закричать. Эльси еле сдерживала плач — она понимала, что не имеет права терять самообладание. Боялась, что мать не вынесет горя. А она сама — как она сможет жить без отца? Без его ласковых слов, без его постоянной готовности помочь и защитить? Как они смогут жить?

В дверь осторожно постучали, и вошел Ханс.

— Я видел… Думал, что…

Боится побеспокоить, подумала Эльси. Ей стало немного легче — у нее есть Ханс.

— Папина баржа налетела на мину… — хрипло сказала она. — Никто не спасся…

Ханс опустил голову. Потом решительно подошел к шкафу, где Элуф держал крепкие напитки, достал бутылку и налил шесть рюмок.

— Думаю, всем надо выпить, — сказал он на своем певучем норвежском, который с каждым месяцем становился все больше похожим на шведский.

Все, кроме Хильмы, подняли рюмки. Эльси подошла к матери и вложила рюмку ей в руку.

— Выпей, мамочка.

Хильма послушалась и, морщась, выпила водку одним глотком. Эльси благодарно посмотрела на Ханса.

В дверь опять постучали, потом еще раз. Приходили женщины — жены тех, кто, так же как Элуф, каждый день рисковал жизнью, выходя в кишащее минами море. Они понимали, что сейчас чувствует Хильма и что они ей нужны. Они приходили с едой, с питьем, накрывали ловкими руками стол, говорили слова утешения… На все воля Божья. И это помогало. Не очень, но помогало. Они знали, что в любой день их может постичь та же беда, и тогда уже им нужны будут слова утешения, поэтому они умели находить эти слова.

Вечером измотанная Хильма уснула. Эльси лежала в постели, смотрела в потолок и никак не могла поверить в то, что случилось. Перед ней стояло лицо отца. Он всегда находился рядом, она была его любимицей. Он знал, что происходит у нее с Хансом, но не вмешивался. Ханс с каждым днем нравился ему все больше, и, может быть, отец подумывал, что неплохо бы иметь такого зятя. И у них пока все ограничивалось тайными поцелуями и объятиями — ничего такого, из-за чего ей стыдно было бы смотреть родителям в глаза.

А сейчас это уже не важно. Боль утраты была такой, что Эльси просто не могла перенести ее в одиночестве. Она опустила ноги и несколько минут сидела на постели в нерешительности. Потом медленно спустилась по лестнице, заглянула в приоткрытую дверь родительской спальни. Сердце кольнула жалость — мать выглядела такой маленькой и беспомощной, но она, по крайней мере, спала.

Наружная дверь скрипнула. На дворе было холодно — ледяные каменные ступени обожгли босые ноги. Эльси быстро сбежала с крыльца и остановилась перед пристройкой.

Он открыл дверь сразу. Молча отошел в сторону и пропустил ее в комнату. Она посмотрела на него и взяла за руку.

~~~

После разговора с отцом Челль никак не мог успокоиться. Все эти годы ему удавалось сохранять равновесие. Это было довольно легко — видеть в отце только отрицательные стороны, отвергать даже мысль о прощении человека, лишившего его детства. Однако сейчас ему пришло в голову, что, может быть, не все так однозначно и не стоит делить мир на черное и белое. Но он тут же отогнал эту мысль. Так легче. Когда начинаешь вникать в нюансы, все усложняется и не так легко отличить добро от зла. Но добро есть добро, а зло есть зло. Однако Франц сегодня выглядел таким старым, таким уставшим — и, наверное, впервые в жизни Челль осознал, что отец не вечен. Придет час, он умрет, и ненавидеть будет некого. И тогда он будет вынужден сам посмотреть на себя в зеркало. В глубине души Челль понимал, что ненависть его пылает с такой силой потому, что у него всегда есть возможность сделать шаг к примирению. И то, что он может сделать такой шаг, но не делает, давало ему странное ощущение власти. А когда отец умрет, такой возможности не будет. Останется только ненависть… к кому? К мертвецу?

Он взял телефонную трубку и заметил, что у него дрожат руки. Конечно, Эрика обещала навести справки в государственных архивах, но он не привык полагаться на кого-то. Лучше проверить все самому.

Через час, после пяти долгих телефонных разговоров, Челль вынужден был признать, что далеко не продвинулся. Конечно, трудно найти человека, зная только его довольно обычное имя и примерный возраст. Впрочем, продвинулся или не продвинулся — это как посмотреть. Во всяком случае, он теперь мог с большой, пусть и не стопроцентной вероятностью утверждать, что норвежец в Швеции не задерживался. Оставалась наиболее разумная альтернатива — война кончилась, опасность миновала, и он вернулся на родину.

Челль потянулся за папкой с газетными статьями и хлопнул себя по лбу — он же забыл отправить факс с фотографией Эскилю Хальворсену! Он набрал номер.

— Я пока ничего не нашел! — сказал норвежец вместо приветствия.

Челль поспешил заверить Эскиля, что нисколько его не торопит, а позвонил только, чтобы узнать номер факса.

— Фотография — это хорошо, — одобрил Эскиль Хальворсен. — Вы можете послать факс на кафедру в университете. — И продиктовал номер.

Челль послал статью, где изображение Ханса Улавсена было наиболее четким, и снова уселся за стол. Может быть, Эрика что-то накопала? Он на текущий момент исчерпал все свои ресурсы.

Из задумчивости его вывел телефонный звонок.



— Дедушка пришел! — крикнул Пер.

Карина вышла в прихожую.

— Могу зайти ненадолго?

Карина с беспокойством отметила, что Франц очень плохо выглядит. Не сказать, чтобы она испытывала к нему особо нежные чувства, но то, что он сделал для нее и Пера… Во всяком случае, для него нашлось место в списке людей, которым она была благодарна.

— Заходи. — Карина прошла в кухню, чувствуя на себе его взгляд, и решила ответить на невысказанный вопрос. — Ни капли. С тех пор как ты у нас был — ни капли. Спроси у Пера.

Пер кивнул и уселся за стол напротив деда, глядя на него с нескрываемым обожанием.

— Вот и волосы начали появляться, — весело сказал Франц и погладил внука по голове.

— Да ладно, — смутился Пер и тоже провел рукой по голове.

— Это хорошо… хорошо.

Карина включила кофеварку и бросила на него многозначительный взгляд. Он еле заметно кивнул — да, он помнит. Он не собирается обсуждать с внуком свои политические взгляды.

Карина налила кофе и присела к ним, исподтишка поглядывая на бывшего свекра. Что-то с ним определенно не так. В ее глазах он всегда был образцом силы и энергии, хотя, как она думала, мог бы найти им и лучшее применение. А сейчас он был сам на себя не похож.

— Я открыл счет на имя Пера, — сказал Франц, не глядя ей в глаза. — Он сможет им воспользоваться, когда ему исполнится двадцать пять. Я уже кое-что туда положил.

— Откуда… — начала было Карина, но он предостерегающе поднял руку.

— По некоторым причинам, в которые мне не хотелось бы вдаваться, деньги положены не в шведский банк, а в люксембургский.

Карина не особенно удивилась. Челль не раз говорил, что у отца припрятаны деньги, нажитые преступным путем.

— Но почему именно сейчас?

Франц ответил не сразу.

— Если со мной что-то случится… — произнес он тихо. — Если я… в общем, я так захотел.

Карина промолчала. Подробности ее не интересовали.

— Круто! — заявил Пер, с восхищением глядя на деда. — И сколько я получу?

— Пер! — Карина строго посмотрела на сына.

Тот пожал плечами: а что тут такого?

— Много, — сухо ответил Франц. — Но, хотя счет и заведен на твое имя, я поставил условие. Во-первых — это я уже сказал, — не раньше чем в двадцать пять лет. Во-вторых, чтобы получить деньги, тебе понадобится согласие матери. Пусть она определит, достаточно ли ты созрел, чтобы распорядиться этими деньгами по-умному. Причем это условие действует и после твоего двадцатипятилетия. Ясно?

Пер что-то пробормотал, но протестовать не стал.

Карина не знала, какую линию выбрать. Что-то в голосе Франца, в его повадке беспокоило ее, и в то же время она была ему очень благодарна — за Пера. Ее, в отличие от Челля, совершенно не интересовало, откуда взялись эти деньги. Если они и нажиты нечестным путем, то давным-давно, и сейчас их уже никто не ищет. Если эти деньги как-то помогут Перу в жизни, то…

— А что я скажу Челлю? — спросила она.

Франц в первый раз за все время разговора поднял голову и буквально впился в нее взглядом.

— Челлю ни слова! — резко бросил он. — Только когда Пер получит деньги. И ты, и Пер должны мне это обещать! — Он повернулся к внуку. — Это единственное мое требование — чтобы твой отец ничего не знал, пока не будет поставлен перед свершившимся фактом.

— Ясное дело. Папаше ни слова. — Пер был явно доволен: у него будет своя тайна, которую он может не открывать отцу.

— Тебе наверняка придется понести какое-то наказание за твою идиотскую выходку на той неделе, — гораздо мягче, но медленно и внятно сказал Франц. — А сейчас смотри мне в глаза и слушай. Скорее всего, тебя пошлют в исправительный дом для малолетних преступников. Ты отсидишь там, сколько нужно, и не вздумай что-нибудь выкинуть! Держись подальше от всякой шпаны и не ищи на свою задницу приключений. Понял? Тебе вовсе не нужно повторять мои ошибки. Моя жизнь — сплошное дерьмо, от начала и до конца. Единственное, что хоть что-то значит для меня в жизни, — это ты и твой отец, хотя он в это не верит и никогда не поверит. Но это правда. Поэтому ты сейчас пообещаешь сделать так, как я тебе говорю.

— Да, да. — Пер заерзал на стуле, но видно было, что его проняло. — Обещаю.

Франц замолчал. Он знал по себе, как трудно выбираться из колеи, в которую тебя занесло — случайно или по глупости. Поэтому он ни о чем так не мечтал, как о том, чтобы внук с его помощью сумел найти верную дорогу. Он встал.

— Вот и все, что я хотел сказать. Все реквизиты и прочие данные здесь. — Он положил перед Кариной небольшую стопку бумаг.

— Посиди с нами, — попросила она. Почему-то ей было очень неспокойно.

Он покачал головой:

— Дела.

И пошел к выходу, но у самой двери задержался и тихо сказал:

— Берегите себя.

И у Пера, и у Карины было одно и то же чувство — дед попрощался с ними навсегда.



— Это уже становится дурной привычкой, — проворчал Турбьёрн Рюд.

Он стоял рядом с Патриком и наблюдал за мрачной процедурой. Анна взялась посидеть с Майей, поэтому Эрика тоже пришла на кладбище. Она с трудом скрывала нетерпение.

— Думаю, Мельбергу нелегко было выбить разрешение, — с необычным по отношению к шефу одобрением произнес Патрик.

— Мне говорили, что минут десять прокурор на него просто орал, — сказал Турбьёрн, не отводя глаз от могилы, где криминалисты осторожно снимали слой за слоем.

— Неужели надо раскапывать всю могилу? — Патрика передернуло.

— Если ты прав, то парень, которого ты ищешь, должен лежать сверху. Вряд ли кто-то взял на себя труд разворошить всю могилу и положить его в самый низ. Скорее всего, и гроба нет…

— Когда можно ждать результат насчет причин смерти? — спросила Эрика. — Если мы его, конечно, найдем, — осторожно добавила она, хотя почему-то была совершенно уверена, что эксгумация подтвердит ее догадку.

— Я говорил с Педерсеном, он пообещал дать предварительное заключение послезавтра. В пятницу. Если мы его найдем, он отложит все и займется этим делом завтра же. Но он раз пять повторил — заключение предварительное, и он…

Один из криминалистов выпрямился и помахал рукой.

— Мы что-то нашли! — крикнул он.

Турбьёрн подошел, наклонился к нему, и они с минуту обсуждали что-то шепотом — голова к голове, так что ни слова слышно не было. Потом вернулся к Эрике, которая не решилась подойти поближе.

— Похоже, кого-то закопали совсем близко к поверхности. Без гроба, поэтому мы должны работать осторожно, чтобы не повредить улик. Это займет какое-то время…

Он помолчал и неохотно добавил:

— Похоже, ты права.

Эрика кивнула и с облегчением выдохнула. Краем глаза она заметила Челля — того остановили Мартин с Йостой. Никаких посторонних. Она поспешила к ним.

— Пропустите его, это я ему позвонила.

— Мельберг сказал совершенно ясно — никаких посторонних, особенно журналистов, — проворчал Йоста, положив руку на грудь Челля.

— На мою ответственность, — сказал подошедший Патрик и бросил на Эрику взгляд, который должен был означать: вот видишь, я из-за тебя рискую всей карьерой.

Она кивнула и потащила Челля к могиле.

— Нашли?

— Похоже, да. Похоже, мы нашли Ханса Улавсена.

Некоторое время они смотрели, как криминалисты осторожно освобождают от земли большой бесформенный мешок.

— Значит, он никуда не уезжал из Фьельбаки…

— Нет. Теперь осталось выяснить, что произошло.

— Эрик и Бритта знали, что он здесь лежит.

— И поплатились жизнью. — Эрика потрясла головой, словно рассчитывала, что таким образом все бочонки лото встанут в нужные клетки.

— Но он же пролежал здесь шестьдесят лет! Почему вдруг эта тайна стала такой важной? — задумчиво сказал Челль.

— А вам ничего не удалось узнать у отца?

— Ничего. Либо он не знал, либо не хотел говорить.

— Вы думаете, он мог…

Челль понял ее без продолжения.

— Мой отец способен на что угодно. В этом я ни секунды не сомневался и не сомневаюсь.

— О чем вы? — К ним подошел Патрик.

— О том, что все эти убийства, возможно, совершил мой отец. — Челль произнес эти слова абсолютно спокойно, с такой же интонацией, как сказал бы: «Завтра будет дождь».

Патрика покоробило от такой искренности.

— Вам что-то известно? — спросил он. — У нас были подозрения, но в случае с Эриком у вашего отца алиби.

— Этого я не знал. На всякий случай проверьте еще раз. С его криминальным опытом можно инсценировать какое угодно алиби.

Вообще-то он прав, подумал Патрик и сделал пометку в блокноте — надо будет спросить Мартина, насколько тщательно он проверил алиби Франца.

— А-а-а… четвертая власть получила милостивое разрешение присутствовать. — Подошедший Турбьёрн кивнул Челлю.