Такая блестящая иллюстрация успеха и значения журнала рассеяла последние колебания Подходцева.

— А денег у нас хватит? — спросил этот деловой малый.

— Конечно! Полтораста — за бумагу, столько же — типографии, пятьдесят — на клише и остальное на мелкие расходы. Первый же номер даст рублей двести прибыли.

— Evviva, «Apelsino»! — вскричал Клинков. — Господин издатель! Дайте сотруднику десять рублей аванса.

Подходцев развалился на стуле и снисходительно поглядел на Клинкова:

— Ох, уж эти мне сотрудники. Все бы им только авансы да авансы. Ну, нате, возьмите. Только чтобы это было последний раз. И, пожалуйста, не запоздайте с материалом.

Клинков сунул деньги в карман и шаркнул ногой:

— Заведующий художественной частью журнала «Апельсин» приглашает редактора и издателя в ближайший ресторан откушать хлеба-соли, заложив этим, как говорится, фундамент.

Поднимаясь в три часа ночи по лестнице, редакция журнала «Апельсин» делала не совсем уверенные шаги и хором пела следующую, не совсем складную песню:



Мать и брат, отец и сын,
Все читают «Апельсин».
Нищий, дворник, кардинал —
Все читают наш журнал.



А Громов добавлял соло:



Кто же не читает,
Тот —
Идиот,
В «Апельсинах» ничего не понимает!



Глава 6

Деловые люди

Подходцев с утра до вечера носился по типографиям, продавцам бумаги и цинкографиям…

Закрыв глаза, он шорох платья слышит

А ночью ему не было покоя.

И милый, нежный голос. Чуть звонок,

Будил его заработавшийся за столом Громов:

В прихожую летит он на порог:

— Слушай, Подходцев… Ты извини, что я тебя разбудил… Ничего?

«Не почтальон ли?» Пятый раз ей пишет, —

— Да уж черт с тобой… Все равно проснулся. Что надо?

Ответа нет. Он больше ждать не мог…

— Скажи, хорошая рифма — «водосточная» и «уполномоченная».

В душе росло безумное волненье —

— Нет, — призадумавшись, отвечал Подходцев. — Поставь что угодно, но другое: восточная, неурочная, молочная, сочная, потолочная…

То детский страх, то радость, то мученье.

— Спасибо, милый. Теперь спи.

XXVI

Будил и Клинков.

Он старое письмо хранил. В тоске —

— Подходцев, проснись.

То был последний луч его надежды.

— Что тебе надо?!

В записке Веры, в желтом лоскутке,

— Сними на минутку рубашку.

Как в бедном увядающем цветке,

— Что ты — сечь меня хочешь? — стонал уставший за день Подходцев.

Был слабый аромат ее одежды,

— Нет, мне нужно зарисовать двуглавый мускул. У меня тут в карикатуре борец участвует.

Ее духов; и весь он трепетал,

— Попроси Громова.

Когда тот запах с жадностью вдыхал.

— Ну, нашел тоже руку… У него кочерга, а не рука…

ХХVII

— О, чтоб вас черти… Ну, на, рисуй скорей.

— Согни руку так… Спасибо, дружище. А может, ты бы встал и надел ботинки?.. У тебя такие красивые. Я рисую светскую сценку, и одна нога у меня какая-то вымученная.

Ответа нет как нет. Ужель не будет?

— О, чтоб вы…

Ужель захочет Вера отомстить

А с другой стороны доносился заискивающий голос Громова:

И оттолкнет его? Ужель забудет?

— Подходушка, можно выразиться: «ее розовые губки усмехнулись»?

Забыть нельзя… А он… ведь мог забыть!..

— Можно! Выражайся. Если вы меня еще раз разбудите — я тоже выражусь!..

Работа кипела.

О, только бы позволила любить



Безмолвно, трепетно. Во мраке ночи

В одной из комнат типографии лежал правильными пачками свежий, только что вышедший номер «Апельсина».

Он видит чьи-то горестные очи,

Это был великий день для трех товарищей. Десятки раз они хватались за номер, перелистывали его, даже внюхивались в запах типографской краски:

XXVIII

— А, ей-Богу, хорошо пахнет. По-моему, прекрасный номер. И рисунки хлесткие, и текст. Хе-хе…

И все над ним летают в тишине

Первый газетчик, который явился за десятком номеров, вызвал самые бурные овации трех друзей.

Какие-то мучительные звуки:

— Газетчик. Здравствуйте, дружище! У вас давно такое симпатичное лицо?

«Сережа, я больна… скорей ко мне!..»

— А глаза! Прекрасные серые глаза.

Она зовет, протягивает руки, —

— А голос! Если таким голосом сказать покупателю: «Вот, купите этот прекрасный журнал под названием „Апельсин“», — то всякий разорится, а купит!

Он это знает, чувствует во сне…

— Вы, газетчик, держите его на виду. Он оранжевый, и этот цвет даст такие чудесные рефлексы на вашем лице, что вы покажетесь вдвое красивее…

В слезах проснется, смотрит: тьма ночная.

Распропагандировав таким образом несколько газетчиков, вся редакция высыпала на улицу и отправилась бродить по самым людным местам.

И он один, и мучит мысль иная:

XXIX

У всех трех в руках красовались номера «Апельсина»… Подходцев шел впереди, делал вид, что читает журнал, и время от времени разражался громким демонстративным смехом.

«Что, если Вера вовсе не больна,

— Ну и чудаки же! Господи, до чего это смешно.

И даже весела, и все забыла?

А Клинков и Громов, шагая сзади и стараясь запутаться в толпу гуляющих, беседовали громче, пожалуй, чем нужно:

Приеду я некстати, и она

— Это новый номер «Апельсина»?

Промолвит мне, досадою полна:

— Да.

„Ведь я писала вам, что разлюбила!..“»

— Скажите, это хороший журнал?

От этих дум сошел бы он с ума,

— О, прекрасный! Его так расхватывают, что к вечеру, пожалуй, ни одного номера не будет…

Когда б, бедняга, наконец письма

— Что вы говорите! Это безумие! Сейчас же побегу, куплю.

ХХХ

— О-ой, — надрывался впереди Подходцев. — Ой, уморили! Ну и юмористы же!

Не получил. Писала мать из Крыма:

На него поглядывали с некоторым удивлением.

Опасно Верочка больна. Врачей

— Читали? — интимно подмигнул он какому-то солидному господину в золотых очках.

Пугает грусть ее. Необъяснима

— Нет, не читал.

Болезнь; и мать просила, чтоб Сергей

— Напрасно. Такое тупое лицо от чтения хоть немного бы прояснилось.

Приехал к ним, хоть на немного дней.

— Виноват…

Он понял все: от горя умирая,

— Бог подаст! Я на улице не занимаюсь благотворительностью.

Она рвала все письма, не читая —

— Как вы смеете?!.

XXXI

Но Подходцев был уже далеко, догоняя ушедших вперед Громова и Клинкова и крича им во все горло:

Из гордости!.. И вот три дня подряд

— Читали новый журнал? Замечательный!

Сергей на поезде курьерском скачет.

— Как же, как же! Говорят, на Казачьей улице одного газетчика убили и ограбили у него все номера «Апельсина». В некоторых местах уже по рублю продают! В книжных магазинах уже нет!

И по ночам, когда в вагон спять,

— Да, — тихо прошептал Подходцев… — Еще бы! В книжных магазинах нет, потому что эти свиньи не берут. Нам, говорят, журналы не интересны.

Он, на диване прикорнув, объят

— Не берут, — еще тише прошептал Клинков. — А мы их заставим!

Безвыходной тоской, тихонько плачет.

И скоро стройная организация пошла в обход по всем магазинам.

Очнувшись вдруг в возке на лошадях,

Первым входил Клинков.

В унылых севастопольских степях,

— Есть у вас журнал «Апельсин»?

ХХХII

— Нет, не держим.

Он видит: мечется седая вьюга.

— А селедки у вас есть?

Но только что чрез горный перевал

— Что-о?

Байдарские ворота миновал, —

— Да ясно: раз в книжном и журнальном магазине нет журналов — этот магазин, по логике, должен торговать селедками.

Пахнуло теплое дыханье юга;

Постепенно он разгорячался.

В воротах снежный прах еще летал,

А там, у моря, солнце уж пригрело

— Как не стыдно, право! Весь город только и говорит, что о журнале, а они, изволите видеть, не держат! А мыло, свечи, гвозди — есть у вас?! Тьфу!

Подснежник трепетный с головкой белой.

XXXIII

И уходил, хлопнув дверью и вызвав великий восторг и сенсацию среди скучающих покупателей…

Весна! И он взглянул с обрыва вниз:

Через пять минут входил Громов:

Там лавр, олива, стройный кипарис,

— Есть… «Апельсин»? — спрашивал он умирающим голосом. — С утра хожу, ищу.

И тихо плещет море голубое,

— Нет, извините…

И под январским солнцем вознеслись

Пошатнувшись, он издавал глухой стон и падал на стойку в глубоком обмороке… Его отпаивали водой, утешали, как могли, обещали, что завтра журнал у них будет, и Громов уходил, предварительно взяв клятву, что его не обманут — усталого доверчивого бедняка…

Дворцы Алупки в сладостном покое,

Через пять минут после него являлся Подходцев.

Внимая вечно ропщущим волнам,

— Имею честь представиться: управляющий главной конторой журнала «Апельсин»… Хотя вы и отвергли наше телефонное предложение…

И наш герой подумал: «Вера там!»

— Собственно, мы… гм! Не знали журнала… Теперь, ознакомившись… Вы нам пока десяточка три-четыре пришлите…

XXXIV

Около последнего из намеченных магазинов собрались все трое. Решили устроить самую внушительную демонстрацию, потому что магазин был большой и публики в нем всегда толклось много.

Над морем, в темной роще — домик белый…

Все трое вошли плечо к плечу, все трое хором спросили: «Есть ли у вас „Апельсин“?», и все трое, услышав отрицательный ответ, в беспамятстве повалились на прилавок.

Он — на крыльцо. Еще в последний раз

Впечатление было потрясающее.

Помедлил: «Неужель теперь, тотчас?..»

И сердце сжалось. В дверь рукой несмелой

Глава 7

Стучит; вошел, не поднимая глаз…

Конец предприятия

В прихожей — мать. Пред ней, как виноватый,

На следующее утро приступили к составлению второго номера.

Сергей стоял, смущением объятый…

Подходцев позировал Клинкову для спины Зевса-громовержца, а Громов тщетно подбирал рифму к слову «барышня».

XXXV

— Поставь вместо барышни — девушку, — участливо посоветовал Подходцев.

Потом он только помнит чей-то лик

— А на девушку, думаешь, есть рифма, — пробормотал Громов и вдруг задрожал: в открытых по случаю духоты дверях стоял околоточный.

В подушке… свет сквозь спущенные шторы,

— Вы не туда попали, — нерешительно заметил Громов.

Лекарства душный запах… слабый крик:

— Здесь живет Громов?

«Сережа!..» — счастьем вспыхнувшие взоры…

— В таком случае вы туда попали. Подходцев! Ведь мы вчера не были пьяны? И не скандалили?

«Она!..» — узнал он, бросился, приник…

— Нет!

«Голубчик!..» — голову ему руками

— Так чем же объяснить появление этого вестника горя и слез?

Обняв, как мать, прижавшись к ней губами,

Все трое встали, сдвинулись ближе.

XXXVI

— Вот вам тут бумага из управления. По распоряжению г. управляющего губернией издание сатирического журнала «Апельсин» за его вредное антиправительственное направление — прекращается.

Шептала Вера: «О, побудь со мною

Трое пошатнулись и, не сговариваясь, как по команде упали на пол в глубоком обморочном состоянии.

Вот так, еще минутку, бедный мой,

Это была наглядная аллегория падения всего предприятия, так хорошо налаженного.

Хороший мальчик!..» — и его жалела, —

Околоточный пожал плечами, положил роковую бумагу на пол и, ступая на носках, вышел из комнаты.

Простила все и волосы рукой

— Почему ты, Клинков, — переворачиваясь на живот, с упреком сказал Подходцев, — не предупредил меня, что мы живем в России?

Тихонько гладила… но ослабела,

— Совсем у меня это из головы вон.

Сомкнулись очи, замерли слова,

— Ну, что ж… Теперь, если приснюсь тетке — буду умнее.

Упала на подушки голова.

Громов несмело сказал:

ХХХVII

— Что ж, господа… Если праздновали рождение — отпразднуем и смерть «Апельсина»…

В ее чертах искал он Веры прежней…

В этот день пили больше, чем обыкновенно.

Все, все, что было с ней, он понял вдруг,

Прочел всю повесть гордых, тайных мук…

Чем дольше смотрит он, тем безнадежней

Его тоска. Из жалких, слабых рук

Глава 8

Она его руки не выпускала:

Первый праздник, встреченный по-христиански

«Теперь мне так легко, легко!.. Я знала,

XXXVIII

Все проснулись на своих узких постелях по очереди… Сначала толстый Клинков, на нос которого упал горячий луч солнца, раскрыл рот и чихнул так громко, что гитара на стене загудела в тон и гудела до тех пор, пока спавший под ней Подходцев не раскрыл заспанных глаз.

Что ты придешь когда-нибудь ко мне…

— Кой черт играете по утрам на гитаре? — спросил он недовольно.

Все время я томилась одиноко,

Его голос разбудил спавшего на диване третьего сонливца — Громова.

Как будто в темной, страшной глубине,

— Что это за разговоры, черт возьми, — закричал он. — Дадите вы мне спать или нет?

Где холодно и душно, как на дне

— Это Подходцев, — сказал Клинков. — Все время тут разговаривает.

Пруда… а ты был там, где солнце… так далеко;

— Да что ему надо?

Но первый луч мне в сердце горячо

— Он уверяет, что ты недалекий человек.

Проник, и хочется еще, еще…

— Верно, — пробурчал Громов, — настолько я недалек, что могу запустить в него ботинком.

XXXIX

Так он и поступил.

О, разве мог покинуть ты родную?!

— А ты и поверил? — вскричал Подходцев, прячась под одеяло. — Это Клинков о тебе такого мнения, а не я.

— Для Клинкова есть другой ботинок, — возразил Громов. — Получай, Клинище!

Ты — мой. Одна я в жизни у тебя,

— А теперь, когда ты уже расшвырял ботинки, я скажу тебе правду: ты не недалекий человек, а просто кретин.

Не выдумаешь деточку другую,

— Нет, это не я кретин, а ты, — сказал Громов, не подкрепляя, однако, своего мнения никакими доказательствами…

Как ни старайся!.. Прежде для себя

— Однако вы тонко изучили друг друга, — хрипло рассмеялся толстяк Клинков, который всегда стремился стравить двух друзей и потом любовался издали на их препирательства. — Оба кретины. У людей знакомые бывают на крестинах, а у нас на кретинах. Хо-хо! Подходцев, если у тебя есть карандаш, — запиши этот каламбур. За него в том журнале, где я сотрудничаю, кое-что дадут.

Любило сердце, мучилось, любя;

— По тумаку за строчку — самый приличный гонорар. Чего это колокола так раззвонились? Пожар, что ли?

Теперь ты мне, как я сама, — и сила

Любви навеки гордость победила…»

— Грязное невежество: не пожар, а Страстная суббота. Завтра, милые мои, Светлое Христово Воскресенье. Конечно, вам все равно, потому что души ваши давно запроданы дьяволу, а моей душеньке тоскливо и грустно, ибо я принужден проводить эти светлые дни с отбросами каторги. О, мама, мама! Далеко ты сейчас со своими куличами, крашеными яйцами и жареным барашком. Бедная женщина!

ХL

— Действительно, бедная, — вздохнул Подходцев. — Ей не повезло в детях.

Они твердят: «Люблю», душой, умом

— А что, миленькие: хорошая вещь — детство. Помню я, как меня наряжали в голубую рубашечку, бархатные панталоны и вели к Плащанице. Постился, говел… Потом ходили святить куличи. Удивительное чувство, когда священник впервые скажет: «Христос Воскресе!»

Все глубже, глубже входят в это слово,

— Не расстраивай меня, — простонал Громов, — а то я заплачу.

Уж больше, кажется, нельзя, — потом

— Разве вы люди? Вы свиньи. Живем мы, как черт знает что, а вам и горюшка мало. В вас нет стремления к лучшей жизни, к чистой, уютной обстановке, — нет в вас этого. Когда я жил у мамы, помню чистые скатерти, серебро на столе.

Нежданный смысл в нем открывают снова,

— Ну, если ты там вертелся близко, то на другой день суп и жаркое ели ломбардными квитанциями.

Опять «люблю», хотят исчезнуть в нем,

— Врете, я чистый, порядочный юноша. А что, господа, давайте устроим Пасху, как у людей. С куличами, с накрытым столом и со всей вообще празднично-буржуазной, уютной обстановкой.

И чувству нет границ, и манят бездной

— У нас из буржуазной обстановки есть всего одна вилка. Много ли в ней уюта?

Слова любви, как тайны ночи звездной.

— Ничего, главное — стол. Покрасим яйца, испечем куличи…