– Вернетесь, зайдите, подумаем по Турухану, мне Клигман про вас говорил… Там непросто!
К Макарову Белов попал только через неделю. Был уже вечер, невысокий и коренастый начальник пароходства вышел из-за стола, подал руку, разглядывая.
– Ну что, капитан, садись, рассказывай! – он устало опустился за стол и указал Белову место напротив. – Как навигация?
– Сто пятьдесят пять процентов плана! – доложил Белов. Он любил, очень уважал, но и слегка побаивался Ивана Михайловича.
– Как буксир?
– Неплохо, корпус подварили… мне бы винт новый…
– Напиши заявку.
– Вот! – Белов вынул подготовленную бумагу.
Макаров подписал, пошел к шкафу и нашел нужную папку.
– Я смотрел твои чертежи по толканию. То, что ты рисуешь, оно и так понятно, тут пробовать надо, а это время, месяц – не меньше.
– Мой старпом сам видел, как американцы составы по 60 тысяч тонн толкают!
– У американцев и толкачи в 12 тысяч лошадиных сил, а у тебя их триста! – Макаров встал, подошел к большому окну с видом на серый, скованный льдом Енисей, замер, соображая. – Там не так все просто, обойму на нос вы нарисовали, а рули у баржи защитить?! Там кринолины нужны, иначе все изломаете. Надо вам кого-то с хорошим опытом… – он задумался. – Ладно, поглядим, может найдем пару недель на все про все…
Белов кивнул благодарно.
– Как мать, болеет?
– Похоронили. Той весной еще, Иван Михалыч.
– Ну, царствие небесное, прости, забыл. Еще вопросы?
– Я про Михаила Романова хотел спросить, Иван Михалыч, его отец сказал, он арестован, а за что, вы не знаете?
Макаров молчал, не глядел на Белова, потом и совсем отвернулся в окно.
– Мы с ним в одной группе учились, он честный человек! Я могу за него поручиться! Он ничего не мог сделать! – осторожно настаивал Белов.
– Я не знаю, за что он арестован, капитан, и тебе в это дело не надо лезть. Разберутся, если не виноват – отпустят… – он посмотрел на Белова, но в его умных усталых глазах не было прежней уверенности. – Что-то у него по пьяному делу получилось.
– Подрался?
– Да нет вроде, не говорят ничего, – Макаров развел руки. – Что я могу? Идет следствие. И ты не лезь туда. Это тебе мой приказ! Какие еще вопросы?
Он встал, подошел к Белову, пожал руку, строго глядя в глаза:
– Давай, сынок, дел у нас много… Каждый свое будем делать. Даже если ему трудно сейчас, мы ничем не поможем. А толкание осваивайте – миллионы народные сэкономим, если получится.
Белов бодро шел в сторону общежития, думал напряженно обо всем сразу и не отдал честь патрулю. Младший лейтенант окрикнул строго, проверил документы и отчитал снисходительно. Речники, железнодорожники, пожарные… многие ходили в форме и по уставу должны были отдавать честь друг другу и военным, но так мало кто делал, и военные почти никогда их не останавливали. Белов не стал спорить, извинился, отдал честь и двинулся дальше. Настроение было хорошее, хотелось с кем-то поделиться. Между делом вспомнил, что надо съездить к матери на кладбище. Остановился, соображая. На кладбище – это на двух автобусах, полдня уйдет.
Темнело. Из дверей заведения вышли шумные подвыпившие работяги. Телогрейки нараспашку, шапки вкривь, морды красные, спорили о чем-то. В этой пивной они с Мишкой однажды чуть не попались каким-то блатным. Те без очереди полезли за пивом, Сан Саныч не пустил, пошли разбираться на улицу… Из техникума было немало ребят, и многие громко возмущались, а на разборки никто не вышел, только Мишка, который помалкивал. Блатные были с ножами, базарили на повышенных, оглядывались по сторонам, чтоб, типа, без свидетелей, пугали… Белов с Мишкой встали к стене, не уступали, и как-то стало затихать, один урка, кто поглавнее, убрал нож:
– Харэ, притырились все! – и, снисходительно оскалившись на Мишку, произнес сквозь фиксы: – Правильный ты, керя, но залупился не по делу – где они, твои корешки дешевые? Тебя не пялят, ты не корячься!
Этот лагерный принцип – тебя не «гребут», ты не корячься! – частенько потом вспоминался. Многие им пользовались. Только не Мишка.
Сан Саныч зашел в пивную. У них в Игарке разливного не было, да, собственно, никакого не было, только на проходящем пассажирском пароходе можно было выпить. А тут было и «Жигулевское», и «Бархатное». Он взял большую кружку «Жигулевского». Народу было не очень много, за соседним столиком стоял пожилой мужик с фанерным чемоданом у ног. Лицо худое, вокруг не смотрел, пиво пил с баранкой. Отламывал в кармане кусок, осторожно, не роняя крошек, клал в рот и неторопливо, вдумчиво запивал. Освободившийся зэк или ссыльный, – понял Сан Саныч и отпил глоток. Пиво было хорошее. Он пил и думал о Мишке. Слова Макарова о том, что идет следствие, давали надежду.
На выходе из пивной, его окликнули:
– Белов! Сан Саныч!
Распахнув руки, к нему спешил невысокий человек в хорошем пальто нараспашку и дорогом костюме. Белов не узнавал.
– Я – Николай! Мишарин! Из Ермаково!
Сан Саныч уже и видел, что перед ним Николай, а смотрел с недоверием. Совсем недавно скуластое и чубастое, с огнем в глазах, лицо архитектора-отличника было теперь крепко припухшим, да и сам он слегка округлился и стал похож на директора продбазы. Пьет! – вспомнил Белов предупреждение майора Клигмана.
– Коля, тебя не узнать!
– Да?! – Николай и сейчас был слегка выпивший. – Пойдем со мной! Как я тебе рад!
Радости, однако, в Мишарине было немного, но больше чего-то жалкого и лихорадочного, он клещом вцепился в рукав Сан Саныча и потянул за собой.
– Идем, мы с тобой миллион лет не виделись, а я думал о тебе! – он вдруг остановился, с удивлением рассматривая Белова. – И года не прошло, а столько всего… Я тогда даже курить не умел! Нам сюда! – Николай стал подниматься по ступеням к высоким дверям. – Здесь ресторан.
– Погоди! – Белов остановился, раздумывая. Ему и в ресторан хотелось, и посидеть с московским архитектором, но выглядел тот странно.
– Сан Саныч, ты что?! Я приглашаю! Расскажешь, как плавал! Это очень хороший ресторан!
Дверь открылась, швейцар в униформе и фуражке почтительно склонил голову.
– Николай Александрович! Молодые люди! Прошу!
Они вошли. Белов не знал этого заведения. Несколько небольших залов с высокими потолками, дорогая мебель, ковры, гардины – все как в музее, старинное и уютное. Было еще рано для ужина и пусто, их провели в отдельный кабинет, обитый бархатом, с картинами на стенах.
Подошел официант, почтительно поздоровался с Николаем, как со старым знакомым. Мишарин, не глядя в меню, назвал блюда.
– Водка или коньяк? – спросил Белова.
Тот пожал плечами.
– КВВК! Семьсот пятьдесят! – приказал архитектор.
– Так точно, Николай Александрович, принесу сразу. Лимончик и шоколад, как всегда?
– Что за ресторан? – наклонился к Мишарину Белов, когда официант прикрыл дверь.
– А-а-а, – небрежно скривился Николай. – Закрытый, видишь, даже вывески нет, для… – Он постучал пальцем себе по плечу.
– А ты как здесь?
– Как? Я тоже… сотрудник МВД. Клигман как-то привел, в командировке были осенью… Ты лучше расскажи, где летом был? Я тебя ни разу не видел, в зоне все время сижу, как урка! Ну?!
Глаз Мишарина блестел нервно. Сан Саныч хорошо видел, что спрашивает Николай просто так, сам нервно озирается и ждет коньяка.
– Работа как работа… на низа сходили… почти до Диксона. Ты-то как?
Официант внес графин.
– Я? – Николай сам разлил коньяк и поднял рюмку. – Ну, давай!
Они выпили. Мишарин посидел, прислушиваясь к коньяку внутри, еще налил и, не дожидаясь Белова, выпил. Крякнул довольно и достал папиросы «Казбек».
– Ты что здесь делаешь? – Сан Саныч тоже хлопнул свою рюмку.
– Домой еду, никак не доеду! – видно было, что Николая отпускало, щеки раскраснелись, он начал улыбаться. – Вторую неделю тут. Хороший кабак, да? Девочки есть, ты как? Можно вызвать. – Он кивнул в сторону официанта.
– Я – нет, – нахмурился Белов. – Лучше о работе расскажи. Настроил яслей?
– А-а-а… – Николай с досадой выдыхал дым папиросы. – Им мои мозги без надобности! Им – давай, давай! Побольше! Квадратные метры! А как там жить – никого не волнует! Клигман, – он согнулся к Белову и зашептал, – так и сказал: «Не выпендривайтесь вы, Коля, все это ненадолго!» Он не верит, что это кому-то нужно! Представляешь?! Встает по склянке вместе с зэками в шесть утра, ложится после полуночи, не пьет… а не верит! Мы с ним в одной комнате жили.
Принесли закуски. Выпили, и Николай жадно навалился на еду, да и Сан Саныч не отставал – с утра ничего не ел.
– Ты видел улицу Енисейская?
Белов не помнил.
– Она в Ермаково одна такая – шесть домов из бруса барачного типа, но все дома разные…
– Ну-ну, видел, – вспомнил Белов.
– Это единственное, что я успел сделать. Первая же комиссия насчитала страшный перерасход материалов и занижение квадратных метров – у меня из зарплаты до сих пор удерживают. Пройдет время, эти дома образцами северной архитектуры будут. За них и сняли из начальников. Замом сейчас тружусь, денег все равно полно, да неинтересно мне… У них и детсад на барак похож! – Он помолчал, дожевывая. – Короче, думал, еду на стройку будущего, а тут… Да ты и сам все видишь!
– Я – нет… мне моя работа нравится… и стройка! – Сан Саныч слушал его с удивлением.
– У тебя на корабле зэки есть?
– Нет.
– Хо, а как же ты? – Николай искренне вытаращил глаза. – Где людей берешь?!
– У меня ссыльные есть…
Николай склонился и заговорил очень тихо:
– У нас на «пятьсот третьей» будет заложено больше ста лагерей! Это по плану!
– А что такого? Большая стройка…
– Да? – Мишарин задумался над его словами, хотел возразить, но промолчал. – Ладно, давай махнем, друг, проблем там больше, чем мы думаем.
Принесли горячий шашлык на большом блюде. Со свежими овощами. Белов смотрел на всю эту роскошь с удивлением и испугом, сколько это может стоить. Но еще больше удивлялся, как изменился Мишарин. Огрубел неприятно, ел много и жадно. В нем совсем не осталось прежнего задора.
– Ешь, шашлык здесь отменный! – Николай, жуя, достал новую папиросу. – Я три месяца уже в зоне работаю, там сделали проектное бюро. Каждое утро хожу через вахту первого лагеря.
Белов ел шашлык, подошел официант, показал глазами на графин, в котором осталось на дне. Мишарин кивнул, затянулся папиросой и продолжил:
– Знаешь, почему бюро в зоне сделали?
Белов покачал головой.
– На воле проектировщиков даже за большие деньги не смогли набрать. А по лагерям их много, да все с пятьдесят восьмой статьей… короче, создали шарашку прямо в зоне, они там сидят, там же и работают. А я к ним хожу – нас на все бюро только двое вольных.
Мишарин пил и почти не пьянел. Говорил негромко, чуть тревожно, иногда склонялся и шептал одними губами. Руки все время были в нервном движении – брали еду, папиросу, рюмку, взгляд же словно застыл на чем-то внутреннем:
– Двенадцать заключенных в бюро – и никто, никто не виноват. Ты думаешь, я их защищаю? Нет. Там разные, есть и очень неприятные люди, а виноватых – никого! У одного отец был известный архитектор, у них квартира была хорошая. Его обвинили в недоносительстве на покойного уже отца! И посадили! Жену с детьми выселили как членов семьи. Сейчас в этой квартире один очень известный человек живет… – он потыкал пальцем в потолок.
Белов чувствовал себя не в своей тарелке. Ему все время казалось, что официант стоит за дверью и подслушивает.
– Не веришь? Думаешь, они мне наговорили? Я все их дела смотрел! У нас особист, старший лейтенант Иванов – интересный тип. Мы с ним сначала очень подружились, а потом он заявил, что я маловер и жалкий человек! Что партия не может ошибаться! А причем здесь партия?
– Ты уж тоже… как это, все невиновны?!
– Ну, если виной считать, что человек слушал анекдот про… – Николай закатил глаза к потолку, – и не донес об этом! За это десять лет дали! Не сам рассказывал, а только слушал! Ты никогда таких анекдотов не слышал?
Белов напрягся, молчал недовольно. Мишарин вел себя, как провокатор.
– Вот. Значит, и ты…
– Я не слушаю таких анекдотов. Они мне не нравятся.
– Да ладно, я не об этом… Людей жалко! Среди них есть очень талантливые! На пятьсот первой сидит выдающийся художник нашего времени. Александр Дейнека! Не слышал такого?! Наверное, тоже в такой же шарашке припухает! – Николай с пьяной горечью посмотрел на Сан Саныча. – Я раз выпил и пошел к Иванову, говорю: я тоже анекдоты слышал! Он меня выгнал!
Он помолчал, раздумывая.
– И кругом доносы! Мне пишут, на меня пишут! Позор же! Как это может быть? Люди закладывают друг друга! Лгут друг о друге! Придумывают всякую дрянь!
– А что же стройка? – Белов попытался перевести разговор. Он очень жалел, что пошел с Николаем, ни шашлыка, ни огурцов уже не надо было.
– Сан Саныч, я тебя прошу, то, что я про Клигмана сказал, – фамилию он опять произнес одними губами, – не говори никому. Ладно?! Это я сболтнул. По глупости. А стройка… я ничего там не понимаю. Строят быстро, плохо и очень дорого! По трассе временные деревянные мосты ставят, чтобы отчитаться, что мост есть! А что такое деревянный мост?! Да в таких условиях?! Это колоссальные трудозатраты! А еще временные дороги параллельно железке! Песок, гравий, лес… труд людей! Эта дорога золотой выйдет!
– И что же? Не строить?
– Строить, но не четыре года, а, может быть, двадцать. Для этих условий нужны особые методы, их нужно придумать, рассчитать! Нужно время. И платить надо за качество, а не за кубометры.
Мишарин говорил о наболевшем, даже протрезвел. Застыл надолго, глядя с горечью:
– Знаешь, какие бывают умельцы! Какие головы! Золото! Наш народ кормить бы получше да не обижать… Не надо его в тюрьму сажать!
– Так ты в отпуск или совсем уезжаешь? – Сан Саныч хотел сменить тему.
– Совсем не пускают. На два месяца.
– А пьешь чего?
– Привык, – Николай махнул рукой. – Совсем не могу заснуть, если не выпью.
– А что же начальство?
– Да с ними и пью… – Мишарин пьяно и строго глядел в стол. – Они еще и не такое говорят! Все. С завтрашнего дня ухожу в завязку. Два дня держусь и потом домой, иначе мама не узнает. У меня от водки лицо очень опухает. Опухает?
– Опухает, – подтвердил Белов.
– Давай больше не будем. Вот – по последней и все!
Белов узнавал горячего и честного Николая. Даже жалко стало:
– А как же твоя галерея сибиряков?
Мишарин глянул удивленно. Потом сморщился:
– Да-а какие там сибиряки… зэков надо рисовать. Работяг, бригадиров, доходяг… охрану тоже – вот типажи! Я Клигману рассказал, он так испугался! Посадят! А и посадят!
Ночью Сан Санычу снился сон, будто они с Мишариным пьют пиво в пивной, а через столик стоит мужик, страшно похожий на Мишкиного отца, дядь Валю. Сан Саныч ждет, что он повернется, чтоб уж точно узнать, но тот не поворачивается. Стоит спокойно, только голову наклоняет к кружке да задирает, когда пьет. И Сан Саныч почему-то не может подойти к нему, да и Николай что-то все бормочет. Он проснулся среди ночи в ясной тревоге, что дядь Валя там и стоял!
Встал рано, выбрился, надушился одеколоном, форму надел, повертел в руках орден, но передумал, в Красноярске смущался надевать. Вскоре он уже сидел недалеко от кабинета особиста Енисейского пароходства, того не было еще. Он решил прямо спросить, за что арестован Михаил Романов. И нельзя ли их комсомольской организации взять его на поруки? Объяснить, если понадобится, что за Мишкой не может быть никакой вины, что он принципиально другой человек!
Особиста все не было, Белов сходил в столовую, по приятелям прошелся, что работали в Управлении. Капитан госбезопасности появился только в одиннадцать, Сан Саныч был у него перед прошлой навигацией, когда получал «Полярный», но как его зовут, не запомнил. Заходил, слегка волнуясь.
– Здравия желаю! – попытался улыбнуться, но капитан только кивнул, дочитывая бумагу.
Он был в сером гражданском костюме без галстука, отложной воротничок по моде лежал сверху пиджака, с очень обычным, чуть рябоватым лицом. Белов приглядывался к нему и не помнил, он ли был в этом кабинете год назад или кто-то другой. Наконец хозяин кабинета поднял взгляд на Белова:
– Что привело к нам?
– Белов Александр Александрович, буксир «Полярный»…
– Давайте вашу бумагу, – перебил нетерпеливо.
– У меня нет, я хотел спросить…
– Спрашивайте, – капитан глянул чуть внимательнее.
– Я хотел узнать, за что арестовали Михаила Валентиновича Романова, старшего механика… – голос Белова звучал жестко: пока ждал капитана, тренировался.
– Почему интересуетесь? – особист жестом остановил его.
– Он – мой друг, мы вместе учились, четыре года… – Сан Саныч вдруг вспомнил, что как раз этого не велел говорить Мишкин отец, но его уже понесло, ему почему-то показалось, что именно этот безликий капитан имеет отношение к Мишкиному аресту. – Я про него все знаю. Что он сделал?
– Вы чего такой смелый? – капитан, внимательно изучая Белова, откинулся на стуле.
Белов кивнул от растерянности, понял, что напрасно, и почувствовал, как предательски краснеет. Но смотреть продолжал упрямо и даже с вызовом. Он сегодня всю ночь думал, что идет в такое место, где восстанавливается справедливость.
– А вдруг он серьезный государственный преступник?
– Этого не может быть…
– А если он новый мост хотел взорвать? – взгляд капитана наливался тяжестью.
– Зачем? – опешил Сан Саныч.
– Вот это мы и выясним!
– Не может быть, он…
– Не забывайтесь, Белов! Его делом занимаются серьезные люди! Вы что-нибудь слышали про диверсии? В вашем подчинении экипаж, вы – капитан парохода! Какая близорукость! Вы, Белов, у руководства на хорошем счету, не подводите уж его!
Сан Саныч совсем растерялся, не мог понять, какое отношение имел Мишка к новому мосту.
– Я только узнать хотел, его отец…
– Что его отец? – быстро перебил капитан.
– Он не знает, за что арестовали…
– А вы все знаете про его отца?
– Я? А что я должен знать? Разве не должны сообщать, когда сын арестован…
– Капитан, у меня много срочных дел, а вы идите и никому не говорите об этом разговоре. Мы – Министерство государственной безопасности и занимаемся государственными преступниками! Вы это понимаете?! Вы куда пришли?
– Я понимаю… конечно, наоборот, я шел к вам… но я хорошо его знаю, он не может быть преступником! Вы понимаете? Его все уважали! Вы про мост почему сказали? Такого не может быть!
– Вы что, в цирк пришли? – капитан угрожающе поднялся над столом. – Быстро! Вон отсюда! И не вздумай рот открывать, защитник! По одному делу не хочешь пойти?! Вон отсюда!
Белов вышел обескураженный, двинулся машинально в сторону общежития, потом спустился зачем-то к Енисею и пошел по льду. Шел, куда глаза глядят, рассказывал о том, что случилось, дядь Вале и понимал, что сказать нечего. Тяжелые, тягучие мысли замедляли движение, наконец он совсем остановился и осмотрелся. Один, на пустой реке он выглядел странно, пошел к набережной.
Особист мог быть прав, в голову приходили громкие дела, о которых писали газеты, даже снимали художественные фильмы… Если Мишка случайно оказался в какой-то плохой компании, а они расследуют это дело… Получалось, что надо было ждать. Ему стыдно стало перед капитаном, даже мелькнула мысль пойти и извиниться, что наговорил лишнего… Он, успокаиваясь, двинулся в сторону пароходства. Вспомнились знакомые капитаны, которых судили за какие-то нарушения по службе, им давали условный срок, но работали они на своих же судах. Таких было немало, вполне уважаемых людей. Особист был спокоен, вспоминал Белов неприметное лицо капитана, ничего не расспрашивал, значит, дело Мишкино простое. Он был уже благодарен ему, в конце концов, капитан сказал все, что мог. Мог бы и этого не говорить.
В отделе снабжения удалось согласовать почти все, даже то, на что не надеялся. Вечером сидели с ребятами в ресторане. Вспоминали учебу, прошедшую навигацию, пацанские подвиги, кто-то женился, у кого-то дети родились. Про Мишку никто не вспомнил. Ребята то ли не знали о его аресте, то ли не хотели говорить, и это было правильно, понимал Сан Саныч – ни к чему Мишке такая слава. Выйдет, все забудется. Он тоже помалкивал о друге, рассказывал о методе толкания, и они все вычисляли на пьяные головы, какую экономию этот метод может дать.
Белов довольный возвращался в веселой компании в общежитие. Один из товарищей работал механиком в Сопкарге и знал лейтенанта Габунию. Он скоро уже возвращался в низовья. Сан Саныч, возбужденный выпивкой, никак не мог уснуть – грезилась ему даже не сама Николь, он как будто ее и не видел, а просто шел рядом с ней, но та утренняя прохлада, что окружала их тот рассвет… Они возвращались берегом от домика Габунии, он тогда обнял ее, и свежесть того утра смешалась с ее запахом. Он хорошо его помнил. А потом и лицо ее ясно приснилось. Как же он любил это лицо.
Он поднялся рано, побежал под холодный душ, голова была странная от бессонницы – радостная и легкая, какая-то глупая радость была и в душе, и он сел писать письмо Габунии. Длинно вышло и путано маленько, но написал все, как есть. Отнес письмо товарищу.
27
Старший лейтенант Константин Квасов, громко скрипя промороженным снегом, шел темной, слабо освещенной и безлюдной по случаю позднего вечера улицей. Свернул в узкий проход, прорытый за зиму в высоких, под крышу, сугробах. Нащупал ручку в темноте и, не обметая валенок, вошел в коридор барака. Ребятишки бегали, ловили друг друга в полумраке коридора, закричали, бросились с веселыми визгами в дальний конец, увидев незнакомого военного. Квасов толкнул дверь в комнату Зинаиды, сморщился на яркую лампочку. Он был в солдатском бушлате, простой ушанке, ватных брюках и серых солдатских валенках. Все было новое. Глядел на Зину загадочно, с кривой своей улыбкой.
– Испугал, Костя! – Зина сидела на кровати и штопала шерстяной носок, надетый на перегоревшую лампочку. – Думала, не придешь сегодня, раздевайся. Что за маскарад? В рядовые разжаловали?
– Пойдем-ка со мной!
– Куда?
– Дело есть, – Квасов, продолжая загадочно улыбаться жесткими короткими усиками, подошел и, запрокинув ей голову, впился в пухлые губы. – Тебе понравится.
– А чего тут-то? – Зина быстро сбросила халат и открыла шкаф.
Квасов сел, хищно любуясь ядреным телом.
– Вот ты сука! – проскрипел ласково. – Ничего не боится! А если твой петушок явится?!
Зине показалось, что ему прямо хочется, чтобы сюда кто-то заявился. Квасов был на взводе – или выпил, или покурил этой своей дряни.
– А кого мне бояться с таким мужчиной? – Зина заматывалась толстым пуховым платком. – Пусть он меня боится. – Она внимательно глянула в зеркало. – А он и боится!
Вышли в темную полярную ночь, снег запел под ногами, у продуктового Квасов буркнул, чтоб подождала, и исчез за углом в сторону задней двери. Зина отошла от света фонаря в темноту, но Квасов появился быстро. Из авоськи топорщились бумажные кульки. Они двинулись дальше, речку перешли по новому мостику… он вел ее на край поселка.
– Куда идем-то? – опять спросила Зинаида.
– В нашей с тобой карусели вопросы задаю я!
Это был огромный вещевой склад Стройки-503. Несколько высоких бараков были окружены колючей проволокой, прожектора светили. Часовой окликнул, но, узнав старшего лейтенанта, пробормотал приветствие и отдал честь меховой варежкой. Внутри тоже было непривычно светло от ламп-пятисоток, из каптерки высунулся мужик, кивнул им. Квасов уверенно шел между стеллажами, открыл дверь в тепло натопленную комнату. На полу навалом лежали тюки с новенькой формой: солдатские гимнастерки, ватные брюки и фуфайки. Пахло швейной фабрикой и нафталином. Квасов щелкнул ножом, вылетело лезвие, он взрезал тюк с фуфайками, разбросал их, вскрыл следующий, потом еще один, разровнял небрежно пологую горку и завалился сверху. Протянул одну ногу:
– Сымай!
Зина примерила солдатскую фуражку с полки, сняла пальто, подошла, игриво посматривая из-под козырька одним глазом:
– Сам снимай! – она задрала подол и стала отстегивать чулки, – опять играться хочешь?
– Бухнуть надо! – Квасов резко поднялся и стал вытряхивать из кульков на стол – копченая колбаса, конфеты, белая булка, сливочное масло и две бутылки коньяка.
– Уважают некоторых! – Зина села к нему на колени.
– Боятся! – Квасов открыл бутылку и стал наливать.
По приемнику шла передача для жителей села. Он убавил было громкость, но там заиграла гармошка и запели протяжно: «На зака-ате ходит па-арень возле дома моего-о, поморга-ает мне глазами и не скажет ничего-о…» Квасов прибавил громкости и весело подтянул вместе с хором:
– И кто его знает, чего он моргает?! Выпьешь?! – голос у него был сиплый и скорее неприятный, но мелодию выводил правильно, даже и красиво.
– Наливай, что спрашиваешь?
Квасов выпил свои полстакана, откусил колбасы. Жевал крепкими зубами, широко открывая рот. Оставшуюся часть коляски пристроил к своей ширинке. Осклабился весело на Зинку.
– Ты, Костя, большой начальник, а ведешь себя… – Зина пригубила коньяк.
– Как кто? – Квасов махнул еще полстакашки и довольно шмыгнул носом. Потянул ее к себе.
– Как зычара коз
ырный! – она им любовалась, выпила неторопливо, выдернула заколки и рассыпала свои роскошные волосы ему на лицо.
– Я в своем законе, дура! Я – выше воров!
Через какое-то время они голые лежали на фуфайках, Квасов курил.
– Когда твой щенок возвращается?
Зина думала о чем-то другом, пожала плечиком.
– Квасов, а скажи, у тебя семья все-таки есть?
– Цыц, курица! Знаешь, как мой хрен выглядит, и хватит!
– А может, я за тебя замуж хочу!
– Ну и хоти!
– А куда моего Сан Саныча денем? Слушай, а если ты его посадишь, комната мне останется? Ты можешь так сделать?
– Не-е, комната ведомственная, заберут! – длинный нос Квасова запрокинулся вверх и задергался в смехе. – Посажу твоего, пойдешь подавальщицей в столовку, дадут тебе угол, буду подавальщицу драть… Надень гимнастерку!
– Зачем?
– Надевай!
– Опять ты… – Зина только делала вид, что недовольна, одевалась, кокетливо посматривая на старшего лейтенанта. Форма ей шла. – И чего дома не захотел?
– Скучно! И орешь ты, как полоумная! Ты со своим Беловым тоже орешь? – Квасов надел нательную рубаху, присел к столу и стал разливать. – Иди выпей, Белова Зина… из магазина!
Зина надела гимнастерку, фуражку скосила на глаз, подошла.
– Ну и хороша же ты, баба, сука! – Квасов полез ей под гимнастерку, в другой руке плескался стакан. – Цены нет твоей мохнатке!
– А ты все-таки воевал, мой ненаглядный! – она похотливо прижалась грудью и вцепилась ему в волосы. – Любишь баб в форме!
– Не твое овечье дело! – он отстранился и поднес стакан к губам.
– Воевал-воевал! Только ни ран на тебе, ничего! – Зина одернула гимнастерку и села к нему на колени. – И ордена нет! А у Белова есть! – Она умело прикурила папиросу.
– Цыц, шалава, ты мне для разврата нужна! Остальное – ша! – он снова полез под гимнастерку. Щерился и шептал: – Я, может, и рассказал бы, да тебе этого не понять! Это была крутая судьба, Зинаида! Все в ней было – и ордена, и медали…
Зина ойкнула от боли и оттолкнула его руку. Он допил коньяк, поморщился, отерся рукавом рубахи и тут же налил еще. Взгляд его становился жестким.
– Я людишек пачками на тот свет отправлял, Зина! – Квасов говорил медленно и тихо, сквозь зубы, глаза сузил хищно, смотрел, какое впечатление производят его слова.
– Прямо сам стрелял? – Зина нервно стряхнула пепел.
– Я говорю! Ты молчишь! Твоего огребыша я в порошок мог стереть! В двадцать четыре часа! По закону! Да и сейчас могу… У него какая-то шмара есть в Дорофеевском. Не по-нашему зовут, ничего не знаешь? – Он подсел к прогоревшей буржуйке, стал подкладывать.
Зинаида заинтересованно повернулась, морщась, выдохнула дым.
– Кто такая? Откуда знаешь?
– Болтает твой Белов много, когда выпьет. – Квасов снова лег на ворох фуфаек и штанов. – Иди, дай мне французской любви, моя прынцесса! Где ты ей научилась?
Зина будто и не слышала, курила сосредоточенно, потом ухмыльнулась:
– У меня одна знакомая на мужа написала, он старик был, его забрали, и досталась ей трехкомнатная квартира. Она там ремонт сделала… – Зина с иронией смотрела на Квасова, – только сделала, а ее и забрали…
– И чего?
– Перед самой войной это было, я у них в домработницах жила. – Она погасила папиросу, встала и медленно пошла к Квасову, покачивая бедрами, – и въехал в эту отремонтированную квартиру один красавец, товарищ майор НКВД с семьей…
– Та-ак?
– Большая шишка был в Брянске! На персональной машине возили!
– И что?
– Вот он меня, шестнадцатилетнюю, и научил французской любви!
– Ну… ты способная! – Квасов смотрел на нее с интересом.
– Никого в своей жизни так не любила! – Зина глянула с вызовом, даже с пренебрежением. – Как он ухаживал! Так и в кино не бывает! Я лучше его жены была одета, жениться собирался, ждал моих восемнадцати лет… В Сочи ездили, в Ялту! Ты был на югах?
– Еще вопросы?
– Он однажды в Ялте меня спросил: знаешь, что общего между большими энкавэдэшниками и ворами в законе? – Зина вызывающе поглядывала на Квасова.
– Ну?
– И те и другие любят Сочи и Ялту! Так что ты мог бывать в Ялте! – она легла рядом. – Ты до каких чинов дослужился?
– И куда делся этот твой майор?
– Расстреляли… – она погладила его по волосатой груди.
– А ты сюда удрала… ко мне… Теперь ты моя сука! Сука моя долбаная! – он оскалился от возбуждения и уже не особенно соображал.
Радиоприемник негромко бормотал мировые новости:
«Венгерская Народная Республика начала реализацию плана первой пятилетки.
Завершился визит в Москву Председателя ЦэКа демократического объединенного фронта Кореи товарища Ким Ир Сена, где он имел продолжительные беседы с товарищем Сталиным.
Премьер-министр Италии Альчиде де Гаспери сформировал новый кабинет. Прежнее правительство ушло в отставку после всеитальянской забастовки.
Тридцать первого января президент США Гарри Трумэн заявил, что отдал приказ начать производство водородной бомбы. С заявлением протеста против этого решения выступил Альберт Эйнштейн».
28
Пурга началась среди ночи, неожиданно, как будто в дверь кто неурочно постучал-попросился. С вечера ничего не предвещало, а ночью задуло и задуло, и еще сильнее, балок начало потряхивать, так что все проснулись. Гринберг предложил одеться и затащить нарты поглубже в тайгу, но каюр, прислушавшись к снежному вою за брезентовыми стенами, махнул рукой, спите, мол. Сам вышел, вернулся минут через двадцать, весь в снегу, лица не видно. Отряхнулся у порога, улыбаясь чему-то, закурил короткую вонючую трубочку.
– Оленя перевязал… в лесу-то ничего, не сильно дует, но, боюсь, надолго.
Как в воду глядел каюр Гусев – они проспали ночь, день и еще ночь, а пурга все не унималась. Выходили, откапывали грузовую нарту, доставали керосин в лампу, еду, Гусев ходил проверять оленей.
Горчаков подбросил дров в железную печурку, прикрыл тягу и помешал перловую кашу. Их было четверо. Кроме Горчакова, еще один расконвоированный заключенный – бывший полковник авиации Василий Степанович Кошкин и двое вольных – каюр Ефим Гусев и руководитель группы – двадцатитрехлетний проектировщик-изыскатель Леонид Гринберг. У их небольшой экспедиции было две задачи – нанести на карту зимние глубины реки Турухан и главная – промерить уклоны трассы железной дороги.
Каюр сидел в углу и чинил одежду, Гринберг с полковником лежали с опухшими от долгого сна бездумными лицами. Горчаков варил кашу на печке, сам рассматривал меховые, из оленьих шкур, стенки балка и вспоминал зимние работы в тундре. У них были такие же передвижные балки-будочки на нартах, в которые впрягали оленей. Вдвоем за день строили такую будку. Сначала каркас из реек, потом мелкими гвоздями крепили оленьи шкуры, сверху обтягивали парусиной. Внутри – рабочий столик, съемные нары, печку крепили к полу. Месяцами так жили и работали. Здесь все было так же, только без откидного столика.
Ели, держа миски в руках. Пурга шарахалась по стенкам, трясла настойчиво легкое жилище.
– Весело будет, если не найдет Ефим оленей! До ближайшего лагеря километров семь? Правильно, Леонид Григорич? – Полковник был крупный, с барскими замашками, говорил приятным низким голосом.
– Найдет, он вожака привязывает на длинную веревку, – Гринберг сосредоточенно скреб кашу со стенки миски и неуступчиво, если не сказать строго, поглядывал на полковника. – Опаздывать начинаем, Василий Степанович.
– Так и пурги такой еще не было! Чует мое сердце, сорвем все сроки… – полковник зацепил ложкой густой каши и подмигнул Горчакову. – Надо вам, Леонид Григорич, школу молодого зэка пройти, а то посадят, а вы простейших вещей не знаете! Вот, например, подходит к вам блатной… нет, не подходит, а подзывает вас наглючими зенками из-под козырька своей вонючей кепки…
– Василий Степанович, вы человек, конечно, знающий и смелый, воевали, я против вас… что и говорить, но сейчас вопрос о другом, если можно, давайте серьезно!
– Вы, Леня, крайне наивный человек! Управление послало нас в эту идиотскую экспедицию, не потому что она нужна, а потому что где-то, на такой же никому не нужной дороге паровоз не вытянул в горку. Почему не вытянул – разбираться не стали, какой-нибудь тупорылый эмвэдэшный мудак с большими погонами указал, что уклон виноват. И тут же по всем управлениям пошел приказ – проверить и выпрямить уклоны! И наше управление, хотя они отлично знают, что у нас тут не может быть никаких уклонов, кинулось реагировать! Прямо в феврале месяце! Вот и все! Вы меня простите, что я так подробно, но меня беспокоит ваш трудовой энтузиазм.
По виду полковника не очень понятно было, серьезно ли то, что он говорит. Он повернулся к Горчакову:
– Георгий Николаич, будьте любезны, чайку плесните покрепче! В нашей проект-шарашке все это отлично понимали, поэтому и послали проверять уклоны таких, как мы! Меня, например, потому что я самый бестолковый в конторе! Какой я, в жопу, проектировщик?! Я там по блату состою, за взятку! И теодолит, который я для вас получал, нерабочий. Неотюстирован он, это мне завхоз сказал, когда выдавал. А вы им пытаетесь что-то померить! Вы же не геодезист, Леня. Вот, кстати, Георгий Николаевич, он может проверить этот прибор. Ну, что вы молчите все время, зека Горчаков? У вас в личном деле написано, что вы работали геодезистом! Проверьте теодолит, и пусть он успокоится, наконец!
Полковник нарочно громко отхлебнул чай и поставил кружку на край нар:
– У нас с вами совсем другие задачи, Леонид Григорьевич! Отличная компания составилась, жратвы отвалили, целый месяц сроку дали… месяца полтора спокойно можем валять тут дурака. Ни колючки, ни вертухаев! Еще и поохотимся, бог даст!
– Если не будем мерить, нас отдадут под суд! За срыв производственного задания! Разве не глупо! – Гринберг смотрел растерянно.
– Так вы и не будьте дураком, пишите что-нибудь, ведите бумажки, отчет составьте, как положено. Ваша задача, чтоб бумаг было много, чтоб основательно доложить – на нашей стройке с земляными уклонами на трассе все в порядке… – полковник опять отхлебнул чай, прислушиваясь к тому, что делалось снаружи, – дорога на всем нашем участке идет вдоль Турухана – тут не может быть никаких уклонов, согласны?
– Это не совсем так, – не согласился Гринберг, – мы должны мерить!
– О-о-о! Вы, похоже, верите, что тут пойдут паровозы? – полковник уперся ехидным взглядом в юного начальника.
– Василий Степанович, опять вы… Я изыскатель, у меня задание… – Гринберг давно уже доел кашу и все держал в руках пустую миску.
Полковник забрал ее и отдал Горчакову.
– Леня, дорогой, тут все туфта! Вы же видели эти первые пятнадцать километров от Ермаково! Ленточки разрезали, ура покричали, шапки в воздух, в Москву рапóрт: проложены первые километры по нехоженой тайге! Вы думаете, они не знают, что это за километры? Замерзли болота, сверху и положили! И ни один проектировщик никогда не посмеет сказать правду.
– Я не согласен! Болота засыпáли, я сам видел! – уперся Гринберг.
Полковник прямо счастливо рассмеялся и закурил папиросу.
– Правильно! Мешками с песком! Вот уж где туфта! Бросят сто мешков в болото, а бригадир с нарядчиком закрывают тысячу! И всем это болото, как мать родная! Бригадникам зачеты закрывают за ударную работу, начальству премии, генералам звезды! Ура! Через пару лет эти мешки сгниют, песок растечется, и ваша железная дорога в болото уйдет! Тогда, конечно, уклон!
– Что вы предлагаете?
– Я предлагаю?! – поразился полковник.
Гринберг все смотрел недовольно.
– Я скажу, но вам, Леня, опять не понравится, то есть как человеку умному понравится, конечно, но как, уж простите, ссыкливому не по душе будет. Если хотите, запишите: собрать весь гуталин в СССР и засунуть в жопу главному Гуталинщику!
[92] Не торопясь, в день баночки по три! Так, чтоб через неделю у него изо рта его черное нутро полезло! – глаза полковника были уже не добрыми, но слегка нервными. – Тогда и не надо будет строить мудацких, никому не нужных железных дорог, а нам с вами в этих краях корячиться! Нашлось бы нам какое-нибудь достойное дело, как вы думаете, Леня?! Я, к примеру, неплохой пилот! С завязанными глазами на любую машину сяду и подниму ее в небо!
Гринберг поморщился недовольно и осторожно покосился на молчаливого каюра Гусева.
– Боитесь?! Боится наш начальник, смотрите, Георгий Николаевич! – улыбался полковник.
– Пойдемте на свежий воздух покурим, Василий Степанович, – Горчаков надел шапку, взял из-под себя бушлат и открыл дверь.
За плотным молодым сосняком дуло не так сильно и даже снег был всего по колено. Каюр хорошо выбрал место. Горчаков встал за балок, вскоре вышел и Кошкин, поднимая ворот бушлата и оценивая разгулявшуюся непогоду.
– Ох, не люблю я этих… ведь он же умный человек… – забухтел, отворачиваясь от вьюги, полковник. – Мог бы хоть здесь не нести этой чуши! Он ведь и правда мерить хочет! Что вы все время отмалчиваетесь, Георгий Николаевич? Проверьте вы этот теодолит хренов… – у полковника погасла папироса, и он достал спички.
– Я, Василий Степанович, действительно, геодезистом работал на Стройке-501, и вот за такие разговоры… Кстати, и компания была похожая – мне двадцать пять лет дали.
– Я читал ваше дело…
– И стукач, между прочим, знающий и интересный был человек! – Горчаков внимательно посмотрел на полковника. – Вы почему так в ваших товарищах уверены?
– За фраерка-то меня не держите, Георгий Николаевич, я людей сам сюда подбирал.
– Вы? – удивился Горчаков. Балок шатнуло сильным порывом, с крыши спихнуло ком снега и на секунду ничего не стало видно.
– А вы не поняли? С вами просто повезло – личное дело сверху лежало, вас на этап уже отобрали, на Диксоне фельдшер нужен был. Я и подумал – надо человеку помочь… гляжу, а там и геодезист, и начальник лазарета… и все это при приличной, интеллигентной статье. Вы хоть довольны, что попали сюда?!
– Не знаю пока… – Горчаков глядел недоверчиво. – Как это вы мое дело читали? Вам начальник спецчасти дал?