Глава 20

Уже почти половина десятого, когда я наконец добираюсь до метро, понимая, что опять опаздываю. Ну и ладно, я сам начальник, могу время от времени задерживаться. Вы часто опаздываете?

Я опаздываю, если предыдущей ночью напиваюсь. В общем, да, это происходит довольно часто. Другие пассажиры на платформе, кажется, бросают в мою сторону недоуменные взгляды. Я уже привык к утренней паранойе с похмелья и петому приписываю странное выражение их лиц вчерашней пьянке. И только когда захожу в вагон — на самом деле я успел сделать пересадку на станции «Финсбери-Парк», — понимаю истинную причину удивленных взглядов. К сожалению, она не в том, что я вчера наклюкался.

До меня это доходит, когда я сажусь, берусь рукой за подбородок и рассеянно скребу щетину.

Странно, думаю я, вспоминая Мэрайю Кэрри, ванную, очень четкое ощущение движения бритвы по коже. Исподтишка провожу ладонью по другой стороне лица.

Она гладкая.

Веду руку назад. Щетинистая и колючая.

Плохо. Видимо, я выбрил только половину лица.

Все ясно, народ имеет полное право на меня пялиться. Меня бы тоже удивил мужик, который выбрил только половину лица, а ко второй не прикасался с… какого времени? О Господи, с утра пятницы! Трехдневная щетина. Сразу бросается в глаза.

Мысленно перебираю возможные причины, объясняющие подобную странность, которые могут прийти в голову случайному наблюдателю. Например, пари. Или, может, люди решат, что я так поступил в благотворительных целях… Я гордо выдерживаю взгляды пассажиров, причем на моем лице написано выражение: «Да, я знаю. Слегка дурацкий вид, правда? Но причина-то у меня весьма основательная». Создавая такое выражение, я невольно поднимаю брови, и они начинают шевелиться. Вскоре мне становится ясно, что я выгляжу как Роджер Мур с лицевыми судорогами. Не зря люди, натолкнувшись на мой взгляд, сразу же отводят глаза и утыкаются носом в книгу.

Спокойно, Крис, говорю я себе, пытаясь унять прыгающие брови. Объяснить странную манеру бритья благотворительностью удалось бы в том случае, если бы щетина была бы сбрита ровно наполовину, однако на ощупь это не так. Я похлопываю себя по щекам, словно слепой, впервые встретившийся сам с собой, и чувствую, что, хотя одна сторона лица явно волосатей другой, все же островки растительности разбросаны везде. Кустик здесь, рощица там, целый лесок под подбородком. Лучше смириться с ситуацией, забежать в аптеку за одноразовыми бритвенными станками и найти туалет, где закончить дело. И как это я умудрился выбриться лишь наполовину? Конечно, в качестве зеркала мне пришлось использовать диск Мэрайи, и все-таки ошибка весьма странная. Такую мог совершить только полный придурок. У которого не все дома.

Но я-то нормальный, слава Богу. С головой у меня все в порядке. Наверное, алкоголь сыграл со мной злую шутку, сделав неряшливым и забывчивым. Пусть это послужит тебе уроком, думаю я. Скажи спасибо, что заметил свои промахи и можешь их исправить, избежав еще большего унижения.

А пока я прячу небритую сторону лица в ладонях и не поднимаю головы до станции «Оксфорд-Серкус». За это время три человечка в моем мозге из отдела мытья и гигиены в наказание чуть не лишаются своих глупых никчемных жизней.

Спасибо тебе, Господи, за то, что есть аптеки «Бутс», и одноразовые бритвы, и пробники с пеной для бритья. Еще спасибо за платные туалеты на Берик-стрит, куда я сейчас и направляюсь.

Когда смотрюсь там в зеркало, то вижу, что мои предыдущие ухищрения не были такими успешными, как я думал. А может, и были, но совместные усилия алкоголя и смущения свели их к нулю. Из-за пота волосы прилипли к голове, а лицо блестит сальным, нездоровым блеском. Каким-то образом я ухитрился перекрутить галстук, и он теперь болтается где-то сбоку, словно его надевал мой сиамский брат-близнец.

Еще раз благодарю счастливую звезду за то, что вовремя заметил свои промахи. Счастливое предзнаменование, судьба на моей стороне. Наклонившись над раковиной, делаю несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы обрести душевное спокойствие, затем открываю упаковку одноразовых лезвий, чтобы завершить бритье.

На работе вхожу в лифт и благодарю Бога за то, что там повсюду зеркала, и у меня есть возможность еще раз все проверить. Как раз когда я это проделываю, в лифт входит красивая блондинка из редакции, ловко придержав закрывающиеся двери лифта ногой. Она держит чашку кофе из кофейни «Старбакс» и совершенно игнорирует мою слабую попытку улыбнуться. Все же я отыгрываюсь — когда лифт доезжает до моего этажа, отрыжка, словно джинн из бутылки, вырывается из глубин моего желудка, и я покидаю кабинку, окутанный зловонием чеснока и пива. Высокомерная корова.

Когда я подхожу к отделу журнала «Дерзость» на нашем этаже, у меня чуть не останавливается сердце. Так когда-то было в школе: ты раскачиваешься на стуле, и вдруг тебе кажется, что вот-вот опрокинешься назад, и только в последний миг успеваешь сохранить равновесие.

Сейчас это происходит потому, что по какой-то причине мне мерещится человек, который вытер сопли о мое пальто. Он сидит рядом с моим столом, словно поджидает меня — возможно, хочет еще раз высморкаться. На нем костюм, но я все равно убежден, что это он, и делаю несколько быстрых шагов в его сторону, готовый схватиться с ним и вновь обрести гордость. Здесь моя территория, я уверен в своих силах.

Конечно же, я ошибаюсь. Это не он. Человек, который смотрит на меня и слегка обескуражен моим стремительным, агрессивным появлением, вовсе не тот урод. Хотя чем-то на него похож, что верно, то верно. Когда смотришь сзади, легко ошибиться… И тем не менее. Не он. Я принял желаемое за действительное.

— Эй, потише, — произносит незнакомец с несколько удивленным выражением лица, в то же время слегка насмешливо.

Я собираюсь с мыслями, пытаясь восстановить самообладание, которого мне сегодня явно не хватает, и говорю:

— Извините. А кто вы?

Я стою, он сидит. Он протягивает руку для рукопожатия, но не встает. Он ведь должен встать, да? Так всегда делается при знакомстве, правда? Полагается встать и посмотреть человеку в глаза.

— Я Люк, — отвечает он, — новый Джекиру.

— Новый Джек кто? — переспрашиваю я. Адам и Грэхэм смотрят на меня из-за своих компьютеров. Они, по-видимому, озадачены не меньше моего. Я бросаю в их сторону взгляд, который должен означать: «Странный тип, верно, парни?», но не получаю ответа. — Красивый галстук, Грэхэм, — добавляю я, демонстрируя контроль над ситуацией.

— Джекиру, — повторяет Люк. Он также смотрит в сторону Адама и Грэхэма, и его взгляд словно говорит «Странный тип, верно, парни?». — Извини, приятель, последние полгода я провел в Австралии. Это австралийское слово. Так называют новичка, который только-только начал учиться там, в буше. Вроде как что-то среднее между Джеком и словом «кенгуру».

— Понятно, — говорю я, хотя на самом деле ничего не понимаю. Наверное, все это он выдумал. Очевидно, Грэхэму и Адаму тоже ничего не понятно, судя по тому, как они смотрят на нас. Я заговорщически улыбаюсь им — надеюсь, довольно убедительно.

— Новый агент по продаже рекламы, — продолжает Люк, глядя на Грэхэма и Адама. — Мы говорили по телефону. Я новенький. А вы и есть Учитель?

— Верно. Да. Конечно. Добро пожаловать. Я вижу, вы уже нашли свое рабочее место. Хорошее начало. Сейчас я выпью чашку чая, и мы пойдем к Джеффу…

— Вообще-то я уже у него был, — перебивает Люк. — Он попросил, чтобы меня отвели в отдел кадров. Для присяги, что ли?

И опять этот насмешливый взгляд. Новичок словно ждет, что я с радостью прокомментирую, какое на самом деле дерьмо наш отдел кадров. Я всем видом показываю ему, что мы относимся к подбору персонала очень серьезно, и отдел кадров ни в коем случае не должен служить мишенью для насмешек. Даже на этом этапе видно, что отношение Люка к работе оставляет желать лучшего.

— Хорошо. Да. Ладно, я попью чай после того, как отведу вас в отдел кадров.

— Отлично, — отвечает Люк, в его голосе еще слышна насмешка. — Да, кстати, приятель, — добавляет он, указывая па свой нос, — ты в курсе, что порезался во время бритья?

Именно Люк виноват в том, что в этот день я допускаю самую большую оплошность. Даже в ретроспективе она кажется страшнее, чем забывчивость при бритье.

Если бы он выглядел слегка застенчивым и растерянным, как Адам, или вел себя профессионально и деловито, как Грэхэм, то не выбил бы меня из колеи. С самой первой секунды я понял, что он не годится для моей команды. Например, у него серьга в ухе; обязательно надо будет сделать замечание по этому поводу. Затем, когда я уже собирался отвести парня в отдел кадров, у него зазвенел мобильник, и мне пришлось сказать, что у нас, в журнале «Дерзость», отключают мобильные телефоны, таково правило, а для звонков есть прекрасные городские линии. На это Люк ответил, что видел, как работники другого журнала пользуются своими сотовыми. Я возразил, что другой журнал — это другой журнал, а у нас не принято пользоваться мобильниками, ясно? Рэдли сказал, что ясно, но спросил, можно ли ему какое-то время пользоваться своим, только пока он не даст номер рабочего телефона всем, кому нужно. У него какие-то проблемы с задолженностью по квартплате за старую квартиру, и ему нужно постоянно быть на связи. Я неохотно согласился и, для того, чтобы последнее слово осталось за мной, шутливо поздравил Рэдли с умением вести переговоры: «Мы еще сделаем из тебя настоящего продавца».

А он ответил: «Здорово», все с той же изрядной долей насмешки, а потом нахально осведомился, принимал ли я вчера на грудь.

Я парировал: «Мы в журнале „Дерзость“ вкалываем на совесть и отдыхаем тоже на всю катушку». В этот миг оставшихся человечков из отдела управления стыдом отправили в газовую камеру, а их семьи погибли под пытками.

Все это в какой-то мере объясняет или хотя бы немного оправдывает мое поведение, когда я, примерно через полчаса, наконец иду за чаем, который, как я себя убеждаю, поможет мне успокоиться. На кухне отвратительнейший беспорядок — чайные пакетики брошены в раковину, повсюду грязные ложки, а немытые чашки от хлопьев громоздятся одна на другой. Я раздраженно направляюсь к своему столу и пишу следующее:

БРОСАЙТЕ ГРЕБАНЫЕ ЧАЙНЫЕ ПАКЕТИКИ В МУСОРНОЕ ВЕДРО!

И вешаю листок над раковиной, чтобы все увидели. Мое авторство не вызывает сомнения, потому что чуть позже Джефф Кларк вызывает меня в свой чертов кабинет и непререкаемым тоном требует, чтобы я немедленно снял объявление и перестал беспокоиться по поводу состояния кухни, а обратил внимание на более существенные вещи, например, на рост продаж. Он осведомляется, почему фирма «Л’Ореаль» отозвала свою рекламу, а потом спрашивает, что я думаю о Люке Рэдли. Джеффу кажется, что он весьма перспективный.

Ненавижу Люка Рэдли.

Я возвращаюсь к себе. Адам и Грэхэм смеются над какой-то его шуткой.

— Полностью тебя поддерживаю, приятель, — обращается Люк ко мне. — Когда я пришел, сразу же в глаза бросилось, что кухня в жутком состоянии…

Я сажусь и чувствую, как дрожат руки. Бросаю взгляд на часы, мечтая только о том, чтобы поскорей наступил обеденный перерыв.

Надо прочитать в пабе еще один доклад о продажах.

Это ведь вы были тогда в лифте, да?

Может, и я.

Точно вы. Я помню. А вы нет?

Простите, Крис, но именно тот случай не помню.

Вы даже не помните мой особый пахучий презент?

Увы.

Полагаю, теперь вы меня запомните.

Конечно.

Это цитата из фильма «Красота по-американски». Место, где жена главного героя подъезжает с любовником к закусочной, обслуживающей автомобилистов.

Смешно…

Что смешно?

Этот эпизод в фильме смешной.

Понятно.

Глава 21

Примерно за пару недель до сенсационного убийства поп-звезды Феликса Картера рабочий-монтажник торгового оборудования по имени Фил Коутс выпивал с четырьмя приятелями в пабе неподалеку от Тоттнем-Корт-роуд.

Их компания выглядела именно так, как обычно выглядит бригада монтажников, только что закончивших работу. Они словно застыли в кадре на экране телевизора; казалось, сейчас в уголке появится актер с накладной бородкой а-ля антрополог и скажет: «А теперь перед вами рабочие-монтажники с пожелтевшими пальцами, запечатленные в естественной среде обитания. Вначале они будут выпивать. А затем начнут кормиться».

Подобно другим видам, желтопалые монтажники торгового оборудования обладают специфическими особенностями, проявляющимися ярче, когда они сбиваются в стаю. Летом, например, представители этого вида любят перекусывать, расположившись у ремонтируемого магазина. Они сидят рядком на тротуаре, вытянув ноги и потягивая кофе из пластиковых стаканчиков, будто вереница чучел, приготовленных для сожжения в Ночь Гая Фокса. Среди нарядных покупателей и спешащих мимо офисных клерков работяги выглядят неуместно, но это их радует. Они гордятся тем, что напоминают отпечаток грязного пальца на окне дня.

Со своего освещенного солнцем наблюдательного пункта на тротуаре монтажники имеют обыкновение наблюдать, как вселенная проносится мимо, и зрелище нравится им еще больше, если она едва одета, при сиськах, похожих на двух щенят, что борются в мешке, и нисколько не возражает против игривых реплик в свой адрес. Тогда они издают одобрительное ворчание, что-то вроде «фр-р-р» или «гр-р-р». Затем следует комментарий, который в идеале должен достичь хотя бы одной из трех целей:

1. Рассмешить бригаду.

2. Смутить жертву или польстить ей, в зависимости от того, кто она — «легкая добыча» или «заносчивая стерва», а также спровоцировать ее ответную реакцию, опять же чтобы рассмешить товарищей.

3. Привлечь внимание к огромному размеру пениса говорящего.

Таким образом, монтажника в основном заботят отношения с такими же работягами, женщинами и собственным пенисом. В этом отношении рабочие не слишком отличаются от офисных клерков, спешащих мимо — по крайней мере от представителей мужского пола, — которых занимают те же самые вещи и которые, возможно, наблюдают за щенятами в мешке с не меньшим интересом. Только служащие делают это украдкой. Между двумя категориями мужчин не существует никакой разницы; рабочие лишь, образно говоря, поднимают крышку канализационного люка. Правда, способны на это они лишь тогда, когда находятся в обществе себе подобных. По отдельности каждый из них, подобно муравью, относительно безобиден. И так же, как муравьи, они ждут от своего лидера сигналов, определяющих их поведение.

В этой конкретной группке, которая устроилась в пабе неподалеку от Тоттнем-Корт-роуд, верховодил Фил Коутс, злобный по натуре и большой любитель задирать тех, кто слабее. Озлобленность и задиристость Фила обычно проявлялись шумно и агрессивно, а дополняли их огромный пивной живот и татуировка, которая изображала нечто похожее на птицу, ползущую вверх по его шее.

Подобно многим отталкивающим типам, Фил пользовался большим влиянием на своих приятелей и коллег. Парни приходили в паб пропустить стаканчик после трудного рабочего дня и слушать желчные излияния Фила. Сегодня он распространялся о пакистанцах: вонючие, жадные уроды; вчерашней темой были геи: извращенцы, сплошь заразные; а назавтра очередь могла дойти до черных: «Конечно, приятель, это не о тебе. Ты — нормальный мужик, я о других говорю».

Паб, в котором сидела компания, был хорош, но стал бы намного лучше без присутствия Фила Коутса.

В глубине души все члены бригады ненавидели Фила, однако, к сожалению, никто не делился своими чувствами с остальными. Рабочие сидели вокруг стола, гоготали над громкими непристойными репликами Фила, и каждый считал себя единственным из всей компании, которому это не доставляет удовольствия. В результате создавалось впечатление, что Фила не просто терпят, а даже любят. Собравшиеся как бы находились в заложниках, опасаясь сказать или сделать что-нибудь такое, что могло бы вызвать нападки Фила. Все курили правильную марку сигарет: «Силк кат»? Скорее «Отсоси-ка». Их только гомики курят\". Пили правильный сорт пива: «Легкое пиво? Пойло для педиков. Возьми лучше «Стеллу». Выпивали много, и никто не мог уйти из паба пораньше, если только не имел очень веской причины. Над каждой репликой Коутса смеялись. А когда он рассказывал явно придуманные истории о том, как изменял жене с девицей по имени Лаура и о драках, в которых якобы участвовал, или ругал евреев, вся компания одобрительно шумела.

Другими словами, его боялись. Со стороны все члены компании выглядели одинаковыми. Они смеялись над одними и теми же шутками, постоянно использовали бранные слова и даже с виду были похожи. Этих парней нельзя было ни назвать святыми, ни заподозрить в симпатии к меньшинствам. Особого уважения к противоположному полу монтажники тоже не испытывали, а предпочитали видеть женщин раздетыми на страницах журнала или наблюдать, как они проходят мимо, и громко фыркать им вслед.

В Филе же было нечто этакое… не совсем правильное. Его словно вылепили из другого теста.

Например, когда один из монтажников лестно отозвался о барменше, вернее, о ее симпатичных сиськах, Фил вмешался: «Гребаная шлюха, приятель. Пизда — как резиновый сапог, а жопа — как у коровы».

Его высказывание прозвучало оскорбительно и злобно. И дело было не в том, что рабочим не понравилось красочное сравнение интимных женских мест с резиновым сапогом или — еще одно любимое выражение Фила — с выпотрошенным кроликом. В конце концов, они монтажники, а не социальные работники. Однако Фил зашел слишком далеко. Что-то в его словах и манере покоробило остальных. Хотя никто в этом не признался.

Они все так же сидели, придворные за столом короля Фила. Пили правильное пиво и курили правильные сигареты, и каждый из них старался загнать мысль о тирании Коутса как можно глубже. Каждый считал, что заявить о своей неприязни к Филу — все равно что признать собственное отличие от других. Как большинство людей, они боялись быть не такими, как все.

Впрочем, никто из их компании не боялся отличаться от остальных сильнее, чем сам Фил. А он и на самом деле был иным.

Вскоре после своего замечания насчет резинового сапога Фил почувствовал знакомое жужжание в заднем кармане. Почти сразу же Коутс встал, нарочито громко заявив: «Ну что, парни, пора выгулять моего питона. Нелегкая работенка. Займет время. Может, кто-нибудь из вас, дамы, составит мне компанию, а?»

Ага, подумали собутыльники, ухмыляясь ему в ответ. Прямо сейчас.

Затем, прежде чем повернуться и направиться в туалет, Фил потянулся к столу и бросил на него свой сотовый так, что тот завертелся. Было похоже, что он пытается привлечь внимание к тому, что телефон остался лежать на столе.

Собственно, этого Фил и добивался. В заднем кармане жужжал другой телефон. Телефон, которым он пользовался только для того, чтобы общаться с одним-единственным человеком. Тем, который только что прислал ему сообщение.

Фил торопливо прошагал к туалету и хлопнул дверью — вполне в своем духе. Однако внутри его поведение резко изменилось, и, прежде чем полезть в карман за «Моторолой», мужчина огляделся по сторонам. Он достал телефон, открыл его и успел прочитать послание, пока входил в кабинку и закрывался.

«Позвони мне» — гласило сообщение. На дисплее имя автора не высветилось. Фил не внес его в память телефона — зачем, ведь только единственный человек в мире знал этот номер. Ну, вообще-то порой Коутсу приходила информация от оператора сотовой связи, обычно о разных специальных предложениях, но больше никто этот номер не знал.

Никто, кроме Эрика, его любовника.

И этот факт многое говорит о Филе Коутсе. О человеке, который находился в таком противоречии с самим собой, был исполнен такого отрицания своей гомосексуальности, что постоянно оскорблял геев. О человеке, который так боялся разоблачения, что купил себе второй мобильный телефон, дабы держать эту сторону своей жизни как можно дальше от своры прихлебателей. Слабый и напуганный Коутс был тем, кем меньше всего хотел быть, — толстым гомиком. Оказалось, что Фил вовсе не король монтажников магазинного оборудования, а их королева.

Меж тем он ничего не мог с собой поделать. У Фила тряслись руки, когда он набирал номер Эрика. Внутри все переворачивалось, на лбу выступил пот. Пока раздавались гудки, Фил прислушивался, не вошел ли кто в туалет.

— Эрик, — произнес он тихим тревожным голосом, когда наконец на другом конце ответили, — чего, черт побери, ты добиваешься? Я же просил тебя: никаких звонков, только сообщения.

— Я не люблю посылать сообщения, — жалобно протянул Эрик, воплощение еще одного ненавистного Филу типа — женственного педика. — Это так скучно.

Несмотря на хныкающую интонацию своего собеседника, а может, именно из-за нее, Фил почувствовал, как в брюках что-то шевельнулось. Питон проснулся. Фил потрогал его через ткань джинсов, зажмурив от стыда глаза.

— Эрик, — хрипло прошептал он, — чего ты хочешь?

— Ну, — в голосе из телефона ощущалась власть, которой его владелец обладал над Филом, — я подумал, что мы бы могли встретиться вечером.

— Да, — сказал Коутс, отметив равнодушный тон любовника. Это равнодушие было мучительным и в то же время невыносимо сексуальным. Пожалуй, подумал Фил, сегодня вечером надо вести себя-с Эриком грубее обычного. Пора показать ему, кто главный.

— Милый, я переехал, — добавил Эрик с легкостью человека, который не сидит долго на одном месте. Так как он работал мальчиком по вызову, то и в самом деле часто переезжал. — Меня перевели в Ислингтон.

Фил терпеть не мог, когда вспоминал, что ему приходится платить за секс, то есть платить за то, чтобы чувствовать себя дерьмом. Ему было противно сознавать, что Эрик наверняка позвонил лишь под одной причине: у него кончились деньги. Уникальная коммерческая ситуация — вся власть у продавца. И все же, все же…

— Тогда где? — спросил Фил, продолжая прислушиваться к звукам, доносящимся со стороны двери в туалет. Ему хотелось поскорее закончить разговор, чтобы парни в пабе ничего не заподозрили.

— О Господи, — вздохнул Эрик, — мне лень сейчас тебе все объяснять. Приезжай на станцию метро «Хайбери-энд-Ислингтон» и позвони оттуда.

— Пришлю сообщение, — резко поправил Фил.

— Как хочешь, — певуче отозвался Эрик. — Увидимся позже, дружочек.

Он дал отбой, а Фил остался стоять в кабинке туалета, чувствуя одновременно возбуждение, отвращение к самому себе и ненависть к своему любовнику. Вернее, он ненавидел не Эрика, а иерархию в их отношениях.

Машинально он потер татуировку на шее, изображавшую то ли птицу, то ли что-то другое.

Затем начал набирать сообщение. Не Эрику; послание предназначалось ему самому. Коутс отправил его на свой другой телефон, который вполне невинно лежал на столе по ту сторону двери в туалет.

«Милый, — написал он. — Можешь прийти прямо сейчас? Я хочу у тебя отсосать. Целую. Лаура».

Там, в пабе тренькнул его телефон. Через пару секунд Фил вернулся к столу, взял мобильник и объявил во всеуслышание:

— Ну что ж, парни, старине Коутси сегодня подфартило.

С этими словами он осушил свою кружку и с надежно спрятанной в заднем кармане «Моторолой» покинул компанию приятелей, отправившись на свидание с Эриком.

Вообще-то Фил предпочел бы добраться до станции метро «Уоррен-стрит» бегом. Тем не менее он сдержался и пустился в путь быстрым размашистым шагом. Внутри по-прежнему все переворачивалось, но не от страха, а от приятного возбуждения. Он заплатил за проход и устремился на ветку Виктории. Лондонцы уже заканчивали рабочий день, и на станциях начали скапливаться толпы людей. Фил опасался карманников, поэтому периодически ощупывал рукой задний карман, чтобы проверить, на месте ли «Моторола». Вскоре он очутился на платформе и стал агрессивно протискиваться к поезду, используя как таран свое огромное брюхо. В вагоне Коутс оттолкнул плечом небрежно одетого человека с «дипломатом», который как раз собирался сесть, и сам занял место. А сев, лишь самодовольно ухмыльнулся в ответ на злобный взгляд и не обратил никакого внимания на то, что сидящая рядом женщина неодобрительно покачала головой. Фил закрыл глаза и подумал об Эрике. Затем эти мысли пришлось отогнать — питон в его джинсах напрягся.

На «Хайбери» Коутс буквально выдавился из дверей, словно зубная паста из тюбика, и зашагал по платформе по направлению к выходу, по пути ощупывая карман с телефоном.

Но сотового там не было.

Коутс остановился. Проверил еще раз. Какое-то время он походил на человека, который неистово шлепает сам себя, затем обеими руками стал отчаянно шарить по карманам. Он почувствовал облегчение, когда в одном из передних карманах нащупал что-то, по очертаниям напоминающее мобильник, но только на секунду, пока не осознал, что это его второй телефон.

«Моторола» бесследно исчезла.

Так как Коутс сам по себе был неприятным типом, ему даже в голову не пришло, что телефон выскользнул из кармана на сиденье в поезде, и на него потом сел небрежно одетый мужчина с «дипломатом». Нет, сотовый у него вытащили, решил Фил, возможно, когда он шел по платформе. Наверняка его обворовал черный подросток.

Все же вскоре ярость Коутса сменилась другим чувством, более тревожным. В «Мотороле» хранился номер Эрика. Фил ввел этот номер всего один раз, когда заносил в телефонную книжку. Хотя он много раз видел его на дисплее мобильного, он ни за что на свете не смог бы вспомнить номер точно. А Эрик, разумеется, переехал.

Будь Фил не таким омерзительным типом, ему, возможно, удалось бы вернуть телефон и найти Эрика. Но этого не произошло.

И, как ни странно, пока он стоял на платформе и шлепал сам себя, в пабе на Тоттнем-Корт-роуд произошло нечто, усугубившее его невезение.

Там один из коллег-монтажников отпустил весьма непристойную шутку, на что другой заметил:

— Вот херня, Фил бы сказал то же самое. Этого было достаточно. Начался разговор, а вскоре каждый из компании понял, что не одинок в своей неприязни к Филу. Как бы далеко ни зашла тирания Фила, тот случай стал началом ее падения.

Глава 22

По дороге домой я нашел в метро мобильный телефон.

Так вы заходили в паб во время перерыва на обед?

Конечно. Вы в тот день, разумеется, обедали в любимом знаменитостями ресторане «Айви», брали интервью у какой-нибудь звезды. А я иду в паб, где выпиваю три кружки пива, потом возвращаюсь на работу и пару часов тупо пялюсь на монитор компьютера. Затем собираюсь и ухожу.

Как обычно, я сажусь в метро на станции «Оксфорд-Серкус» и, как обычно, чувствую себя паршиво. Хочется поскорее попасть домой. Сегодня вечером у меня самые благие намерения. Я решил навести порядок в квартире, приготовить нормальный ужин и насладиться, скажем, всего лишь четырьмя банками пива за просмотром фильма «Империя наносит ответный удар». Также я собираюсь позвонить Сэм, извиниться за вчерашние назойливые звонки и сказать, что у меня все в порядке.

Видите, я понимаю, что с тех пор, как она ушла, позволил своей жизни пойти наперекосяк. Полагаю, это простительно, учитывая обстоятельства. У меня было о чем подумать — например, о револьвере, который я нашел. Однако теперь мне просто необходимо сосредоточиться на том, как вернуть Сэм, а не забивать мозги чем попало. Проще говоря, нужно полностью взять ситуацию под контроль, не дать ей ухудшиться.

Я стою и наслаждаюсь легким ветерком из туннеля — приближается поезд. Кто-то протискивается рядом со мной в опасной близости от рельсов. Самонадеянный и шустрый юнец, который полагает, что становится круче от того, что идет по самому краю платформы. На мгновение я представляю себе, как сталкиваю его под поезд; было бы весело увидеть, как физиономия сопляка из наглой становится, испуганной и как поезд на него наезжает. Мне бы доставило огромное удовольствие избавить мир еще от одного придурка.

Но затем юнец уходит, наверное, чтобы злить других пассажиров. А я вижу свое отражение в окнах поезда, пока тот тащится мимо, постепенно замедляя ход. Вижу мужчину в костюме, с «дипломатом» в руках. Человека, который многое потерял, однако, слава Богу, не все. Я вижу человека, у которого есть работа, и неплохая, если на то пошло. Ответственная работа с хорошими перспективами и приличной зарплатой в заклеенном конверте в конце каждого месяца. Я вижу человека, у которого, чтобы не сглазить, еще есть жена, которая обязательно, чтобы не сглазить, вернется к нему, и их отношения станут еще крепче.

Чувствую себя героем, который сорвался со скаты в пропасть. Он падает, падает, падает и вот-вот погибнет. Вдруг в самую последнюю секунду его пальцы хватаются за выступ в скале, и он повисает над бездной, а потом дюйм за дюймом, мучительно медленно, с огромным усилием, подтягивается, чтобы обезвредить бомбу с часовым механизмом за миг до взрыва.

Он — это я. Я настолько заворожен своим поведением, что даже забываю сердиться на других пассажиров: тех, которые ломятся в двери, хотя еще не все вышли; тех, которые не проходят в середину вагона; тех, кто не хочет подвинуться и дать пройти другим; тех, кто усаживает ребенка рядом с собой, а могли бы взять его на колени. Нет, они меня нисколько не раздражают.

Погруженный в приятные мысли, я не сержусь даже тогда, когда какой-то жирный ублюдок, похожий на строителя, плюхается на свободное место передо мной. Я совершенно спокоен, когда он самодовольно ухмыляется с победным выражением лица. Теперь меня это не трогает, думаю я, смотря на него сверху вниз. Возможно, прежнего Криса подобный поступок взбесил бы, но новый Крис достиг буддийской внутренней безмятежности.

Наверняка телефон, который я нахожу, принадлежит жирному ублюдку, похожему на строителя. Обновленный Крис исполнен благих намерений, и потому я немедленно решаю вернуть сотовый хозяину, а не оставить себе.

Я обнаруживаю мобильник в тот миг, когда наконец сажусь. Поезд уже трогается, а жирный боров, похожий на строителя, вдруг вскакивает и прет к выходу. Так как я стою прямо над ним, то быстренько усаживаюсь на освободившееся место и сразу же ощущаю, как что-то упирается мне в спину. Пытаюсь нащупать странный предмет рукой и готовлюсь к любому ужасу, который только может найтись в вагоне поезда лондонской подземки.

Но это всего-навсего сотовый, один из маленьких модных телефонов-раскладушек. Он не больше сигаретной пачки и намного лучше моего, который по сравнению с ним кажется огромным, как кирпич.

Вспомнив, где нахожусь, я решаю найти его владельца и изо всех сил пытаюсь привлечь внимание других пассажиров, разве только не встаю и не начинаю допытываться у окружающих, чей это телефон. Все отворачиваются, на лицах безучастное выражение; не зря газеты рассказывают случаи, как в вагоне метро пристают к девушкам, и никто за них не заступается. Я даже наклоняюсь к сидящей рядом женщине, которая читает журнал, и спрашиваю: «Простите, это не вы потеряли?» В ответ она смотрит на меня так, словно я показываю ей не крошечный мобильник, а огромный, черный и блестящий искусственный пенис. Потому я сдаюсь, пожимаю плечами и, подвигав бровями в стиле Роджера Мура, кладу сотовый во внутренний карман куртки.

Возможно, другие пассажиры уверены, что я собираюсь его присвоить, но это не так. Я хочу его вернуть. И мне совершенно безразлично, что они подумают: я защищен от подозрений собственной добродетельностью.

Мне удается без приключений пройти через район муниципальных домов, и я решаю отметить это событие сигаретой, затем передумываю и вместо того, чтобы закурить, захожу в винный магазин. Пусть местный магазинчик отдохнет, думаю я, наверняка мое пристрастие к «Стелле Артуа» вызывает там определенные подозрения. И если именно они мешают персоналу считать меня постоянным и ценным клиентом, то смена магазина не повредит.

В торговом зале какое-то время размышляю, не взять ли свои обычные восемь банок, и все-таки ограничиваюсь четырьмя. Выхожу из магазина и сразу же закуриваю. Почти сразу мне приходит в голову, что глоток «Стеллы» будет совсем не лишним к сигарете «Мальборо». Помешкав ровно столько, сколько требуется, чтобы прийти к выводу, что в этом вшивом районе никто и бровью не поведет при виде усталого бизнесмена, который потягивает пиво по дороге домой, я открываю первую банку.

Она очень быстро пустеет — старые привычки живучи, — и я открываю еще одну. После первой банки мне становится много лучше; вторую я выпью не залпом, а медленно, смакуя каждый глоток, — все сразу выдувают алкаши. К тому же у меня всего четыре банки, не грех растянуть удовольствие.

Вдруг я чувствую, как что-то начинает колотиться у меня в груди. Моя первая мысль: «Господи, сердечный приступ!» Долгие годы пьянства и курения, смерть отца, уход Сэм, вина, револьвер, Люк Рэдли — одно навалилось на другое, и вот у меня сердечный приступ прямо посреди улицы.

Затем до меня доходит, что это не сердечный приступ — колотится не внутри грудной клетки, а во внутреннем кармане. Честно говоря, даже не стучит, а слегка вибрирует. По-видимому, сотовый, найденный в метро.

Странно. Обычно жирные ублюдки, похожие на строителей, предпочитают громкие модные рингтоны, чтобы привлечь к себе как можно больше внимания. А этот телефон поставлен на вибрацию. Может, он вовсе и не того мужика, а совсем другого человека.

Скорее всего звонит владелец телефона, пытается его найти.

В одной руке у меня банка пива, в другой — сигарета, поэтому я вынужден остановиться, поставить банку на тротуар и, зажав сигарету в зубах, полезть за телефоном во внутренний карман куртки. Сейчас звонящий устанет ждать ответа и решит оставить голосовое сообщение.

Но телефон не умолкает. В конце концов я его достаю и раскрываю одним движением. Классное ощущение, отмечаю я, может, и мне стоит поменять мобильный, тем более сейчас, когда решено все начать сначала, у меня отличный повод…

Нажимаю на зеленую кнопку и весело произношу:

— Алло? — Я надеюсь услышать благодарный голос владельца, предвкушаю, как мы посмеемся вместе, а потом встретимся в пабе, где признательный хозяин телефона — кем бы он ни оказался — в благодарность за мою честность поставит кружечку-другую пива. Кто знает? Пусть дружелюбие согреет нам сердца перед тем, как пути наши разойдутся, даст понять, что в этом холодном жестоком мире еще остались вечные ценности.

Увы, мои надежды тщетны.

— Ты гребаная пизда! — доносится из телефона. Манера речи и выговор выдают коренного лондонца, кокни.

Пытаюсь что-либо сказать, но безуспешно. Я буквально потерял дар речи от шока, к тому же кокни на другом конце — наверняка тот жирный боров-строитель из метро — завелся не на шутку.

— Ты долбаная вороватая сука! Небось доволен собой до усрачки! Мудак хренов! Чтоб ты подцепил рак и сдох, гребаный козел!

На какое-то мгновение меня сбивает с толку упоминание о раке. Ловлю себя на том, что вначале смотрю на сигарету, а потом оглядываюсь вокруг, будто слышу слова не владельца телефона, а какого-нибудь яростного борца с курением. Я совершенно обескуражен. Затем, словно проснувшись от резкого дверного звонка, я понимаю, что происходит.

Как можно описать бешенство? Говорят, что оно похоже на красную пелену, которая застилает все вокруг. Правильно говорят. Мое внутреннее спокойствие уничтожено одним махом, я испытываю прилив сокрушительной ярости, дьявольской смеси из несправедливости и обиды, профильтрованной через две банки пива. Этот урод не только занял мое место в вагоне метро, он еще и обвиняет меня в краже телефона!

— Иди на хуй, придурок! — Я ору в трубку, держа ее у самого рта, и сам удивляюсь своему гневу. — Пошел на хер!

Даже если ублюдок и огрызается в ответ, я ничего не слышу. Держу телефон у рта, как микрофон и, брызгая слюной, воплю:

— Ты требуешь свой гребаный телефон? Вот тебе твой долбаный мобильник!

С этими словами я изо всех сил швыряю сотовый об асфальт.

Если принять во внимание ту энергию, которую я вкладываю в бросок, неудивительно, что телефон разбивается не на две, а по крайней мере на четыре части. Обломки отскакивают от тротуара, некоторые долетают до дороги и падают на битое стекло и обрывки бумаги. Кусок серебристого пластика остается лежать на тротуаре; я наступаю на него — «Мудак!» — а затем ударом ноги отфутболиваю прочь.

Мне некуда выплеснуть свою злость, поблизости больше нет обломков, которые можно было бы растоптать, и я стою, не зная, что делать дальше. Меня трясет, я изо всех сил пытаюсь справиться с гневом, словно сдерживаю позыв к рвоте.

— Мудак! — Я выплевываю слова. — Гребаный ублюдок! Гребаный мудак-кокни! Долбаный неблагодарный пиздюк!

По другой стороне улицы навстречу мне идет подросток, на нем бейсболка, в ухе — серьга. Вообще-то он мог бы и не орать «Придурок!» в мой адрес.

— Пошел на хер! — кричу я во власти адреналина. Юнец отвечает мне непристойным жестом и убирается восвояси, а я праздную маленькую победу.

Я удивляюсь своему гневу, но, как ни странно, это приятное удивление, потому что чувствую я себя отлично, словно происшествие волшебным образом меня очистило.

Конечно, чувство не такое, как если бы я спас из огня ребенка-калеку, или бы внес крупное пожертвование на благотворительные нужды, или хотя бы дал фунт бездомному на улице, и все равно очень приятное.

Наконец я беру «дипломат», одним долгим глотком осушаю банку пива и иду домой, а в голове вертятся слова Трэвиса Бикла из фильма «Таксист» с Робертом де Ниро: «Вот человек, который больше не будет терпеть. Который смог дать отпор».

К тому времени, когда я подхожу к магазинчику по соседству с домом, в мятом пластиковом пакете у меня болтается всего лишь одна банка пива.

Недолго думая кидаю пакет в урну и прячу оставшуюся банку в карман пиджака. Захожу в магазин, намереваясь еще раз воспользоваться выгодным предложением о покупке восьми банок пива за шесть фунтов.

Только оно больше не действует.

Естественно, я узнаю об этом лишь тогда, когда сгружаю все восемь банок на прилавок, маневр, для выполнения которого мне требуются два путешествия к холодильнику и обратно. Бумажка, возвещавшая о выгодном предложении и написанная от руки (как же любят писанину в этом магазине!), исчезла. Оказывается, «Стелла Артуа» теперь продают по 99 пенсов за банку и без всяких скидок для оптовых покупателей.

Но я еще об этом не знаю и потому протягиваю шесть фунтов — пятифунтовую банкноту и монету в один фунт, — попутно удивляясь тому, что кассирша, та самая, которая на днях не поняла моей шутки насчет кредита, так долго не набирает цифры на кассовом аппарате.

— Семь фунтов девяносто два пенса, — произносит она и протягивает руку.

Моя рука тянется через прилавок ей навстречу, однако — прекрасная аналогия наших отношений — соприкосновения не происходит.

— Шесть, — уверенно говорю я. — Восемь банок, шесть фунтов.

Прилив адреналина, который я ощутил, когда демонстрировал умение постоять за себя, еще не иссяк, и я завожусь с пол-оборота. Это не уверенность в себе, а скорее раздражительность.

— Предложение больше не действует, — отвечает продавщица с ничего не выражающим лицом. — Семь девяносто два.

Другой рукой она показывает на маленькое окошечко на задней стенке кассового аппарата, в котором уже видна сумма: «Семь фунтов девяносто два пенса».

Никаких тебе: «Вообще-то предложение уже не действует, но для вас я сделаю небольшое исключение, ведь вы приходите сюда каждый день». Или: «Мне очень жаль, что предложение больше не действует, но мы сейчас продаем шесть банок пива „Фостер“ за пять фунтов, может, вас это заинтересует».

Я думаю: «Спокойно, не кипятись». Еле сдерживаю крик: «Что, там, откуда вы приперлись, вежливости не учат?» — это было бы проявлением расизма, а я не расист. Родители хотели, чтобы я вырос вежливым, добрым и уравновешенным человеком. Если на то пошло, хозяева магазина имеют полное право прекратить продажу «Стеллу Артуа» со скидкой, и мне не стоило принимать их объявление (совершенно идиотское) как нечто само собой разумеющееся. Все же я испытываю гнетущее и, честно говоря, маниакальное чувство, что владельцы отозвали предложение только потому, что я покупаю так много пива этого сорта, и, если поднять на него цену, из меня можно будет вытянуть побольше денег.

— Понимаю. Ну хорошо, — говорю я и откидываю полу куртки, чтобы достать из кармана брюк мелочь. Нашариваю монету в один фунт, значит, набралось уже семь. Пятьдесят пенсов, двадцать, десять, несколько медяков…

Кто-то сзади меня негодующе цокает языком; снаружи проезжает машина, из нее доносятся оглушительные звуки рэпа в исполнении Эминема.

У меня нашлось всего лишь семь фунтов восемьдесят девять пенсов. Не хватает трех пенсов.

— Тут семь восемьдесят девять, — произношу я, протягивая продавщице деньги.

— Нужно семь девяносто два, — настаивает она, все еще протягивая, как нищенка, руку, но деньги не берет.

— Мне не хватает всего лишь трех пенсов… — добавляю я просительно.

— Семь девяносто два. — Женщина непреклонна, ее взгляд становится колючим, на лице вновь написано выражение «а-ну-где-там-мой-пистолет» — такое же, как при нашей последней встрече.

Мы оба стоим насмерть. Наконец я разражаюсь тирадой: «Послушайте, я прихожу сюда почти каждый день. Я постоянный покупатель, следовательно, ценный. В данном случае три пенса — ничтожно малая сумма, которой вполне можно пожертвовать для того, чтобы я остался доволен и получил свою покупку… Более того, если принять во внимание тот факт, что я постоянно оставляю вам сдачу, то это вы должны мне, причем гораздо больше, чем три пенса».

Только на самом деле я ничего не говорю.

Я произнесу эти слова позже, наедине с самим собой. А в ту минуту, вместо достойной отповеди, я бормочу: «Что ж, придется одну оставить» и в качестве маленькой мести не отношу банку на место, а просто кладу ее на прилавок, пусть сами относят. Выхожу из магазина, едва не толкнув толстую негритянку, которая продолжает возмущенно цокать, и чувствую, как возвращается злость.

У нас в школе экономику вел мистер Уотс. Я сидел рядом с Тоби Торпом, большим поклонником готического рока, у которого и пенал, и армейского образца рюкзак были расписаны названиями известных групп вроде «Систерс оф мерси».

Мы с Тоби сидели за Ким Круфорд, и оба были в нее влюблены. Вообще-то, если мне не изменяет память, она нравилась всем, но считалась недоступной, потому что встречалась с Томом Барнсом, который к тому времени уже окончил школу, однако каждый день торчал у ворот, курил, сидя на мотоцикле, и ждал Ким.

Хотя на экономике я большую часть времени представлял, как глажу затылок Ким, мне все же удалось почерпнуть кое-какие знания. Я узнал о типах торговых предприятий, о различиях между ними, об их недостатках и преимуществах.

Мистер Уотс говорил, а мы послушно записывали, что недостатком мелких торговых предприятий — к каковым вполне можно отнести магазинчик рядом с нашим домом — является плохой выбор товаров, а также более высокие цены, чем в крупных супермаркетах.

В то же время преимуществом — я отчетливо вспоминаю его слова, когда иду домой, и меня просто распирает от злости, несправедливости и собственного бессилия, — является дружелюбное, персональное обслуживание. Мне даже кажется, что я слышу, как он называет продажу в кредит примером подобного дружелюбного и персонального обслуживания в магазинчиках по соседству.

Я думаю о мистере Уотсе, о его лысине, о затылке Ким Кроуфорд, о том, не она ли первой в школе сделала модную короткую стрижку, о Лестершире и, что неизбежно, о своем отце…

Глава 23

Примерно за две недели до сенсационного убийства поп-звезды Феликса Картера работник телевидения Расс Филипс потратил свою первую приличную зарплату на игровую приставку «Плэй-стэйшн-2» и игру «Метал гиар солид-2».

Эта игра, сиквел «Метал гиар солид» на «Плэй-стэйшн-1», была самой любимой игрой Расса. Нужно было играть персонажем по имени Солид Снейк, и в отличие от других игр (во всяком случае, до появления «Метал гиар солид») успех в ней зависел не от скорости нажатия на курок и целого арсенала смертоносного оружия, а от осторожности, хитрости и коварства. Игра могла похвастаться сценарием, который дал бы фору многим кинофильмам, и интригой, почти такой же запутанной, как в других обожаемых Рассом играх — серии «Последняя фантазия». Расс, как, впрочем, и большинство других игроков, ждал выхода сиквела со смесью нетерпения и восторга. То, что скромные финансовые возможности вынудили его повременить с приобретением приставки, только распалило пыл молодого человека. Теперь же, включив ее и наблюдая за усовершенствованным действием, разворачивающимся на экране, Расс чувствовал, что на него снизошло спокойствие, чувство завершенности, будто он вернулся домой.

Расс Филипс жил в коммунальной квартире в Фулэме с четырьмя другими парнями примерно одного с ним возраста (чуть старше двадцати), которые, как и он, работали в области средств массовой информации и почти не отличались друг от друга. Центром их жизни была «Плэй-стэйшн» (серого цвета) в гостиной. Игровая приставка обеспечивала основу для совместной деятельности, устанавливала иерархию в доме и возбуждала здоровое чувство соперничества между юнцами, шустрыми, как щенки, и полными энергии, как телепузики.

Все же никто из молодых людей не относился к компьютерным играм серьезнее Расса, и поэтому он не чувствовал ни малейших угрызений совести, когда оттащил свою покупку (черного цвета) прямо к себе в комнату и заперся. Расс поступил так вовсе не из эгоизма или жадности. На самом деле он был человеком щедрым, и его товарищи это знали. Сейчас они собрались в гостиной, играли и слушали электронную музыку группы «Апекс твин», как обычные молодые люди, только начинающие карьеру на лондонском радио и телевидении. Вообще-то старая серая игровая приставка, которой они пользовались, принадлежала Рассу, и потому он, честно говоря, имел право поступать как ему заблагорассудится.

Несмотря на новообретенное чувство завершенности, Расс вдруг поймал себя на том, что его мысли далеки от великолепной графики. Они вернулись к работе, к новой работе Расса в телекомпании «Боттом дроуэр продакшнз», где он занимал должность младшего ассистента в послеобеденном развлекательном шоу «Счастливый понедельник».

К конкретному человеку на его новой работе — Фионе Уоллис.

Фиона, или Фай, как ее все называли, начала работать одновременно с Рассом и занимала точно такую же должность. Она тоже недавно окончила университет и тоже снимала квартиру со своими юными восторженными подругами в столь же богатом удовольствиями районе Лондона — Чизуике. Расс сомневался, что Фай и ее приятельницы проводят вечера у игровой приставки, и все же совпадений хватило, чтобы его очаровать. Впрочем, даже если бы совпадений не нашлось, хватило бы и внешности Фионы — стройной миниатюрной блондинки с эротичными пухлыми губками, всегда модно одетой.

Как уже упоминалось, Расс был очень щедрым молодым человеком. И ему бы очень хотелось кое-что дать Фай.

После того, как он представил Фай в своей комнате, страстно желающую получить это самое «кое-что», Расс решил заняться еще одним приятным занятием — онанизмом. Поэтому приостановил игру и с ловкостью, достойной Солид Снейка, подвинул комод ровно настолько, чтобы заблокировать дверь в свою комнату. Конечно, парни знали, что Расс мастурбирует, они все этим занимались. Периодически ребята заимствовали друг у друга журналы, а еще были общие фильмы, которые использовались в тех редких случаях, когда кто-нибудь из них оставался дома один. Но все же Рассу не хотелось, чтобы его застукали — насмешкам не было бы конца. И поэтому он не только предпринял меры предосторожности, заблокировав дверь, но и убавил громкость орущего музыкального центра, прежде чем достать из-под кровати старый номер газеты «Гардиан», который и раньше неоднократно служил в качестве хранилища последствий его самоудовлетворения. А потом закрыл глаза и призвал на подмогу образ Фай.

Вначале он представил ее идущей по коридору телестудии. На ней короткая обтягивающая футболка и широкие брюки; к груди прижат блокнот. Правда, блокнот, прижатый к груди, оказался лишним. Когда образ девушки отчетливо предстал перед мысленным взором Расса, он убрал блокнот, а потом и футболку.

Затем он представил ее в своей комнате, как она снимает брюки, медленно расстегивая пуговицы на ширинке и окидывая саму себя сладострастным взглядом. После того, как брюки были сняты и Фай оказалась полностью обнаженной — без трусиков, ух ты! — Расс перенес ее на подоконник, который мысленно расширил, чтобы девушке было удобнее, и она сидела там, затягиваясь сигаретой и бросая на Расса томные, соблазняющие взоры.

С лестничной площадки донеслись какие-то звуки, и образ Фай на подоконнике растворился в клубах сигаретного дыма. Расс напряженно прислушался: кто бы это мог быть? Может, Том?.. Кто-то из парней, напевая, зашел в свою комнату, с шумом что-то отыскал, захлопнул за собой дверь и понесся вниз, прыгая через две ступеньки. Расс с облегчением вздохнул и снова приступил к делу, пытаясь представить фай в том же виде.

Какое-то время ему это не удавалось, потом она благополучно проявилась на подоконнике — с сигаретой и зовущим взглядом. Нога закинута на ногу — ноготки покрыты лаком, ух ты! — пальчики слегка барабанят по игровой приставке. Расс представлял ее в этой позе ровно столько, сколько было нужно, — пока не кончил, пока три влажные кляксы не расплылись на страницах «Гардиан».

Секунду или чуть дольше Расс с гордостью рассматривал самую большую кляксу — вот это заряд! — которая приземлилась прямо на рекламное объявление, гласящее: «Помогите мне, я тону!», затем все убрал. И подсел к игровой приставке, мечтая о том, чтобы пальчики ног Фай с накрашенными ноготками слегка постучали по ней на самом деле.

Проблема заключалась в том, что Фай совершенно не нравился Расс. Вообще-то в то самое время, когда он представлял ее себе сидящей обнаженной на подоконнике с сигаретой в руке, девушка рассказывала о нем подружке, причем в весьма нелестных выражениях.

— Полный придурок! — говорила Фай за кофе в кухне своей коммунальной квартиры в Чизуике. — Вроде и одевается нормально, а сними с него тряпки — окажется настоящий занудоид.

— И что? — спросила ее подружка Сара, которая проходила стажировку в журнале «Здоровье и красота» и страшно завидовала тому, что у Фай есть настоящая работа, причем на телевидении. Вот корова. Господи, да Сара бы что угодно отдала за такую работу!

В этом отношении дом девушек являлся зеркальным отображением дома юношей. Все они пытались пробиться в мир средств массовой информации. Некоторые, вроде Расса и Фай, едва начали там трудиться, другие, подобно Саре, пытались попасть туда благодаря стажировке. Каждый из них воображал себя в самом центре избранного поля деятельности, даже если ему доверяли только заваривать чай.

— Что? — повторила Фай. — Ничего, просто он придурок. Вечно говорит всякую чушь вроде: «О, это совсем как в „Последней фантазии“». И знаешь, похоже, другие парни в офисе понимают, о чем идет речь. Это та-а-ак раздражает!

Сара подумала, что Фай, похоже, и в самом деле не прочь стянуть с Расса одежду и обнаружить под ней занудоида, но решила воздержаться от комментариев. Разумно.

Меж тем подруга разошлась не на шутку.

— Понимаешь, дело в том, что он все время словно соревнуется со мной!.. Извини, я как вспомню о нем, так прямо выхожу из себя.

— Ничего, я не против, — ответила Сара, хотя в действительности была еще как против.

— Вечно старается произвести впечатление на продюсеров, постоянно лезет со своими идеями. И когда бы это ни происходило — ну, скажем, на планерке, — смотрит на меня. С таким победоносным выражением. Наверное, считает, что находится в мужском клубе для крутых парней, где можно говорить о видеоиграх и прочей ерунде.

Саре видеоигры как раз очень нравились. По крайней мере больше, чем стажировка в журнале «Здоровье и красота».

— Послушай, — сказала она наконец, прервав излияния Фай, — ты великолепна. Ты действительно умна, талантлива и красива. Не стоит из-за него расстраиваться. Может, он не соревнуется, а просто хочет произвести хорошее впечатление. А если он пялится на тебя, то, наверное, ты ему нравишься.

— Фу, — ответила Фай, жестом отгоняя от себя воображаемых мух. — Фу!

Сара мысленно выругала себя за то, что пошла по проторенному пути — попыталась помочь Фай поднять самооценку. Все равно не сработало.

— У вас вроде завтра церемония награждения, да? — спросила девушка.

Она попала в точку. Завтрашним вечером все сотрудники «Счастливого понедельника» собирались во дворце Александры на окраине Лондона, в основном здании телестудии Би-би-си, на второсортную телевизионную церемонию награждения, которую должен был проводить ведущий шоу «Счастливый понедельник», бывший радио-ди-джей Хьюи.

— И что? — осведомилась Фай.

— Ну, знаешь, это твой час. Воспользуйся им. Будь крутой и классной. Покажи им, чего стоишь.

Фай посмотрела на Сару так, словно не совсем поняла, что имеет в виду подружка.

Сара ответила ей проницательным взглядом, словно на самом деле знала, о чем говорит, что не соответствовало действительности. Хотя нет, Сара знала. Она имела в виду: «Да переспи ты с ним и успокойся!» Правда, произнести это вслух девушка так и не решилась.

Глава 24

А вот еще один совет для любителей поддать: из всех известных мне алкогольных напитков только после водки от человека не несет спиртным. Вы знали об этом? Нет, не знала.

Да, именно так. Мне приходит это в голову, пока я стою перед открытым кухонным шкафчиком и рассматриваю подарочную упаковку с маленькими бутылочками водки «Абсолют». Пять шкаликов водки с разными вкусами — обычным, лимонным, мандариновым, перцовым и черносмородиновым — изысканно упакованы в коробку из прозрачного пластика. Не помню, откуда они взялись, может, рождественский подарок, а может, я их выиграл в лотерею, которую проводили на работе. Мне также невдомек, сколько времени они там стоят; по-видимому, уже давно, они почти незаметны среди остального содержимого верхней полки, куда мы обычно кладем то, чем редко пользуемся. Там еще лежат маленькие стеклянные десертные креманки, пакетик шпажек для коктейлей, завернутые в целлофан картонные стаканчики и несколько пластмассовых контейнеров для пищевых продуктов, которые нам дала мать Сэм, мы ими не пользуемся, взяли только из вежливости.

Крохотные бутылочки с водкой, наверное, еще долго прятались бы от людских глаз, если бы мне срочно не понадобился «Алка-зельцер».

Когда я проснулся на диване, то одновременно осознал три вещи: во-первых, я опять спал в одежде, уже который раз; во-вторых, без медикаментозного вмешательства мне не обойтись; и, в-третьих, на тыльной стороне ладони у меня два глубоких пореза. Последствие пьянства. Непонятно, откуда они взялись.

Какое-то время я сидел на диване и ждал, когда ко мне вернется память. Во что бы я ни вляпался по пьяни, нужно это вспомнить. Но все усилия оказались напрасны, на ум не пришло ничего, чем можно было бы объяснить появление ран, — и в конечном итоге я сполз с дивана, стянул брюки и рубашку и потащился на поиски средства, способного вернуть меня в нормальное человеческое состояние.

Попытки найти «Алка-зельцер» не увенчались успехом. Зато передо мной пять маленьких бутылочек водки, они словно подмигивают, и я знаю, что (а) всего одна могла бы вернуть меня к жизни, (б) если я ее выпью, то от меня не будет разить спиртным.

Я когда-то читал интервью наркомана, сидевшего на героине, который описывал все муки ломки. Ломка, сказал он, похожа на самый страшный грипп, который только можно себе представить, на что репортер ответил: «Допустим, но ведь наверняка неделя с гриппом не слишком большая цена за то, чтобы избавиться от привычки, которая тебя губит». Наркоман согласился, однако потом добавил: «Представьте, что у вас тяжелейший грипп, желудочная разновидность. И представьте, что можно принять лишь одну таблетку и избавиться от всех мучительных симптомов за несколько секунд. Разве вы откажетесь от лекарства?»

Я вспоминаю его, когда стою перед кухонным шкафчиком.

Если говорить о выпивке, то осушить с утра бутылку водки означает переход совсем в другую категорию. А еще мне известно, что если я выпью эту водку, то не избавлюсь от похмелья навсегда, а просто оттяну время его появления. И все же водка поможет моим глазам открыться, ядовитый туман в мозгу рассеется, головная боль пройдет, и я из полутрупа превращусь в человека, способного пойти на работу и готового достойно встретить все невзгоды дня.

Так что я хватаю коробку, открываю ее, мои пальцы скользят по бутылочкам, и наконец я наугад беру одну из них. Специально не задумываюсь над тем, какую лучше выбрать. Мне попадается смородиновая, и я опрокидываю водку одним махом. Она приятная на вкус, напоминает витаминизированный напиток из черной смородины. И, конечно, пить «Абсолют» очень стильно. К тому же водка дорогая, вряд ли ее будет лакать какой-нибудь алкаш.

Мы с наркоманом правы. Почти сразу же чувствую себя лучше.

Принимаю ванну, бреюсь, используя вместо зеркала диск Мэрайи Кэри, только в этот раз я предельно внимателен и брею все лицо. А когда заканчиваю, еще раз смотрю на себя в зеркало в спальне, чтобы убедиться, что все в порядке.

Затем исследую содержимое копилки в виде головы Дарта Вейдера, предварительно высыпав всю мелочь на ковер. В основном там совсем мелкие монетки, но мне удается набрать достаточное количество двадцати- и десятипенсовиков, чтобы купить в магазине восстанавливающее без особых хлопот.

Пока я занимаюсь всем этим, половина меня думает, что фокус с водкой был неплох, а другая смотрит на происходящее с укоризной. Я жду, пока укоряющая половина отвернется, и запихиваю оставшиеся бутылочки в карман пиджака, чтобы взять на работу.

Когда я приближаюсь к магазинчику, то вижу, что там кипит бурная деятельность. Я подхожу еще ближе и замечаю припаркованный фургон, на котором написано: «Компания „Хэкни“. Стекло для окон и витрин 24 часа в сутки, вызов — бесплатно». Рабочие копошатся у одного из окон. С витрины убрали выставленные фрукты, и двое людей в перчатках вытаскивают из рамы куски разбитого стекла. Еще больше осколков валяется на тротуаре, и кто-то из продавцов магазина собирает их веником, жестами показывая прохожим, чтобы те обходили это место.

Мне приходит в голову, что логотип «Компания „Хэкни“. Мы любим звон разбитого стекла» смотрелся бы лучше. Хотя нет — очевиден намек на то, что они радуются неприятностям своих клиентов.

А как насчет логотипа «Компания „Хэкни“ — стеклянные мечты»? Или «Стеклянный перезвон»? А может, «За стеклом»?

Развлекаюсь придумыванием рекламных лозунгов со словом «стекло» до тех пор, пока не вхожу в магазин, где персонал, несмотря на некоторые неудобства, мужественно продолжает работать. Там я выбираю бутылку витаминизированного фруктового напитка и «фанту».

Когда я подхожу к кассе, чтобы оплатить покупку, мне хочется спросить, что произошло с окном, но вчера вечером я дал себе слово, что после эпизода с тремя пенсами навсегда прекращу попытки завязать дружеские отношения с работниками этой лавчонки. К тому же кассирша берет у меня деньги и одновременно что-то кричит через разбитое окно человеку, который подметает осколки, так что минуту нельзя назвать подходящей. Выхожу из магазина, как и прежде, в полном неведении и продолжаю весело придумывать логотипы для компании «Хэкни», все еще испытывая благотворное влияние водки.

На улице выпиваю витаминизированный напиток, рыгаю, издавая смешанный запах алкоголя, чесночных капсул и полезного фруктового питья, бросаю пустую тару в урну и приступаю к «фанте». Я делаю всего два больших глотка перед тем, как — вначале убедившись, что на меня никто не смотрит) вылить в нее две бутылочки водки, затем взбалтываю получившийся коктейль и отпиваю в третий раз. Напиток явно горчит. Не знаю, какую водку я в него добавил, но, похоже, перцовую.

Закручиваю крышечку бутылки и иду к метро с «фантой» в руке: бизнесмен, которому по дороге на работу захотелось пить.

Все это происходит до того, как события вчерашней ночи внезапно и совсем не радостно всплывают в памяти.

На самом деле вряд ли это полноценное воспоминание, скорее нечто, похожее на сумму слагаемых, которая появляется в моем разбуженном алкоголем мозге. Мистер Уотс с его лекцией и отчетливое ощущение несправедливости, плюс два пореза на руке, добавляем разбитое окно магазина… Итого?

Неожиданно мне уже не так хорошо, и приходится сделать очередной глоток «фанты». Рука дрожит так, что я с трудом удерживаю бутылку у рта.

В поезде я ненароком обнаруживаю у себя в кармане эластичную ленту. Скатываю ее в рулон, словно маленький пожарный шланг, сжимаю изо всех сил, а потом отпускаю и чувствую, как рулончик медленно разворачивается. Едва он снова становится обычной лентой, я проделываю все еще раз.

Говорят, что у комиков случаются вспышки неуверенности в себе и депрессии, потому что они не знают, где прячется источник их таланта. Юмористы открывают рот и шутят, не имея ни малейшего понятия, как и почему. Их гложет неуверенность в том, сохранится ли этот невидимый источник вдохновения. Откуда берутся остроты? Когда они закончатся?

Ловлю себя на похожей мысли. Откуда все берется? Вот только юмористы боятся, что источник смешных выходок оскудеет, я же опасаюсь, что он забьет фонтаном.

— Крис, по-моему, вам необходимо несколько дней отдохнуть, — произносит Джефф Кларк.

Моя первая мысль — вот дерьмо, попался. Совсем как в школе, когда сидишь и вырезаешь свое имя на парте, вдруг голос учителя умолкает, и ты думаешь: «Черт, попался». Поднимаешь голову и видишь, что преподаватель вообще-то и не смотрит в твою сторону, а уткнулся в учебник.

Итак, моя первая мысль: Джефф каким-то образом догадался, что я пьян. Точнее, не совсем пьян — по моим меркам, — но и не вполне трезв.

Если он догадался, то снимаю перед ним шляпу. Мне удалось войти так, будто я совершенно трезв, разве что чуть споткнулся. Правда, я сделал вид, что к моему ботинку прилипла соринка, и я хочу ее снять. Так что мысль о том, что Джефф обо всем догадался, кажется несколько неожиданной. Тем более сейчас всего без четверти десять утра, никому и в голову не придет, что я успел набраться. А любое странное поведение можно списать на плохой сон ночью или на то, что поездка в метро была чересчур утомительной.

Я запнулся, когда шел через самый опасный участок пути — т лифта к своему столу, — предельно сосредоточенно, изо всех сил стараясь идти прямо.

Когда я добрался до места, парни подняли глаза, затем снова опустили, притворяясь, что поглощены работой, ведь появился начальник. Затем я обратил внимание, что Люк Рэдли без галстука, и решил не ждать, а высказать ему все сразу:

— Эй, австралиец! Что это ты… где твой галстук?

Нагло ухмыляясь, он ответил, что не надел галстук потому, что не знал об этом правиле.

— Мы все носим галстуки, — отчеканил я.

На это Люк заметил, что в других редакциях галстуков не носят.

— Мне плевать, что делают в других редакциях. Здесь, в журнале «Дерзость», мы обязаны носить галстук. А вдруг тебе придется… вдруг тебе нужно будет встретиться с клиентом?

Тут Рэдли, усмехаясь еще самодовольнее, парировал, что на сегодня у него не запланированы встречи с клиентами, а ели бы он собирался с кем-то встретиться, то непременно повязал бы галстук.

— Послушай, мне безразлично, что ты там делал в своем долбаном… Мельбурне, — произнес я, желая стереть с его лица самодовольную ухмылку, сделать его серьезнее. — Просто надевай чертов галстук, понятно? Таковы правила.

Он, продолжая нагло щериться, спросил, почему же тогда я сам без галстука.

Я схватился рукой за горло, только чтобы убедиться, что Рэдли прав. Но тут же вспомнил, что запихнул галстук в карман костюма, чтобы нацепить в метро. Словно фокусник, я вытащил его из кармана и со словами «У меня-то он есть, так что, будь добр, завтра обязательно приходи в галстуке» демонстративно повязал. Все же после нашей стычки у меня осталось чувство поражения.

Через некоторое время позвонил Джефф и попросил зайти к нему в кабинет, где я сейчас и сижу, думая о том, что у шефа так жарко, а ему хоть бы хны.